Наступила опять более или менее сносная зимняя погода, лед прошел, и невыносимо давящая отрезанность от мира прекратилась. Пришла почта, и вновь чувствуешь себя частью этого мира. К наводнениям и бурям – в них проявляет здешний климат свой темперамент – относишься как к безобидным эксцессам, на которые лучше всего не обращать внимания.

Как только лед прошел, Цобельтиц, закутанный, как полярный исследователь, покинул остров.

Я сам на несколько дней опять был в Доорне, чтобы возместить несостоявшееся на Рождество посещение родителей.

Но эти дни прошли, прошли тихие часы, которые я провел у матери, и долгие беседы с отцом. И опять впереди глубокая тишина зимы.

Эти разговоры с отцом! Вряд ли есть хоть одна проблема прошлого, которую мы при случае не затронули бы с ним в беседе. Когда я стою перед ним и вижу, как он мучительно ищет разрешения загадки нашей судьбы, когда я вижу, как он, несмотря на неудачи, всегда желал только наилучшего для вверенного его предводительству государства и народа, я вновь и вновь убеждаюсь в том, как глубоко несправедливо отношение к нему большой части нашего народа, отрицающей ныне какое бы то ни было значение за тем, что было сделано кайзером в течение его жизни. Ибо под обломками неудачной политики мира при этом погребается также и все великое, доброе и непреходящее, что связано с тридцатью годами правления моего отца.

Я сам отнюдь не закрываю глаза на те ошибки, которые в течение последних десятилетий были совершены высшими правящими сферами Германии. И эти записки, я думаю, свидетельствуют о моем желании как ясно видеть, так и откровенно высказывать виденное. Что, на мой взгляд, многое из того, что ныне общим мнением ставится в вину кайзеру, должно быть в действительности отнесено за счет неудачных действий его неспособных советников, – это уже было высказано мной в другом месте. При всем том, однако, заметки эти лишь весьма односторонне обрисовали бы мое отношение к деятельности моего отца, если бы я не высказал здесь явно всего признания его громадных личных заслуг в деле возрождения и подъема нашего государства.

Эти заслуги относятся еще к тому времени, когда он был кронпринцем. После франко-прусской войны[116] германская армия переживала состояние самоудовлетворения и покоя. Офицерский корпус был отчасти слишком стар по своему составу, так как правительство не хотело отпустить людей, столь оправдавших себя во время войны, и в общем относился весьма сдержанно ко всяким новшествам. Принципы, оправдавшие себя во время удачной войны с Францией, должны были по возможности оставаться неприкосновенными. И вот несомненной заслугой тогда еще совсем молодого кронпринца Вильгельма было то, что он своевременно понял опасности, которые крыло в себе такое покойное самоудовлетворение. Со всей присущей ему энергией он принялся за своевременное преобразование военной подготовки армии, так что во имя этого ему пришлось даже вынести довольно суровую борьбу. Я хорошо еще помню, как мой отец впервые привлек при обучении потсдамского гарнизона тяжелую артиллерию крепости Шпандау, которую он, к удивлению всего генералитета, приказал вывести в поле. Развивая эту мысль дальше, он впоследствии уже во время своего царствования принял живое участие в создании нашей тяжелой артиллерии. Точно так же развитие наших саперных войск следует во многом отнести на счет личной инициативы кайзера. Очень много также потрудился кайзер для культивирования в войсках патриотического духа самоотвержения. И всюду, где только он мог, содействовал он сохранению традиции и внутренней связи между отдельными войсковыми частями.

Создание военного флота есть, на мой взгляд, подлинная и великая заслуга моего отца. Тем самым он вывел Германию на путь мирового развития, что было необходимо для Германии, раз из континентальной державы она хотела превратиться в мировую. При этом работа его не ограничивалась созданием нашего военного флота, долженствовавшего охранять наше достоинство на море, но и в создании нашего торгового флота он принимал деятельное участие.

В области рабочего законодательства он стоял впереди других. И глубокая трагика судьбы заключается в том, что именно та партия, ради которой кайзер, отменив ограничительный закон о социалистах[117], не убоялся в самом начале своего царствования вступить в конфликт с преданными ему кругами, в конце концов вызвала его падение.

После крушения в июле 1918 года большого Реймсского наступления, для которого Верховное командование еще раз стянуло все наличные силы (вплоть до некоторых резервов свежих дивизий и тяжелой артиллерии, остававшихся про запас в войсковой группе Рупрехта на случай нападения противника), для меня уже не было никакого сомнения в том, что как события на фронте, так и положение вещей в тылу неуклонно ведут нас к катастрофе, если только в двенадцатый час не будут приняты и твердой рукой проведены в жизнь самые решительные меры. Начальник моего штаба граф фон дер Шуленбург вполне разделял мой взгляд. После большого наступления противника у Виллер-Котре мы сделали все от нас зависящее, чтобы побудить Верховное командование принять в первую очередь две меры, из которых одна должна была оздоровить, на наш взгляд, положение на фронте, а другая – положение в тылу.

Имея в виду наше чрезвычайно затруднившееся военное положение, мы считали необходимым немедленно же в строгом, заранее определенном порядке отвести весь наш фронт на линию Антверпен – Маас. Эта линия принесла бы нам тогда целый ряд преимуществ. Прежде всего, мы сразу бы, таким образом, отошли на довольно значительное расстояние от врага, что дало бы нам некоторый выигрыш времени, в течение которого наши, уже сильно утомленные и душевно потрепанные войска могли бы отдохнуть и освежиться. Далее, это значительно сократило бы линию нашего фронта, Маасский же фронт в Арденнах, и без того очень сильный благодаря своим естественным условиям, мог бы при этом сохранить всю свою силу сопротивления. Тем самым можно было бы сэкономить большое число резервов. Оперативно слабыми пунктами всего фронта по-прежнему оставались бы правый фланг в Бельгии и левый у Вердена.

Свою оценку положения мы представили в виде доклада Верховному командованию. В этом докладе мы исходили из того, что главная задача германской армии сводится теперь к тому, чтобы, отражая атаки неприятеля, «продержаться» до наступления дождливого времени года, то есть приблизительно до конца ноября. И потому, если у нас нет сил удерживать длинную передовую линию, то мы должны своевременно ее сократить. Для общего военного положения безразлично, где мы стоим. Существенно лишь, чтобы армия наша оставалась непобитой и боеспособной. Между тем наш левый фланг между Седаном и Вогезами не может быть отодвинут назад и потому должать быть заранее уже усилен, как на передовых позициях, так и в резервах.

Верховное командование ответило нам, что в крайнем случае оно решится лишь на отход на линию, которую войска наши занимали до весеннего наступления 1918 года. Оно при этом стояло на той, в известном смысле, быть может, и правильной точке зрения, что дальнейший отход наших войск с занимаемой ими линии фронта будет понят нашими противниками, как признание нами нашей собственной слабости, что может повлечь за собой крайне нежелательные для нас политические следствия. Кроме того, Верховное командование считало, что наши железные дороги не в состоянии быстро очистить весь большой участок фронта впереди линии Антверпен – Маас, и что таким образом в руки неприятеля неминуемо попадут громадные запасы военного и всякого другого материала. Наконец, оно полагало, что линия Антверпен – Маас непригодна для продолжительной защиты вследствие неблагоприятных железнодорожных сообщений, а именно отсутствие поперечных железнодорожных линий должно сильно затруднить и замедлить переброску резервов позади фронта и с одного фланга на другой.

В противоположность этому мы стояли на той точке зрения, что сокращение фронта неизбежно, что поэтому лучше отойти в порядке при сохранении войсками их боеспособности, чем ожидать того момента, когда мы были бы вынуждены сделать это под давлением противника. Политика должна преклониться перед военной необходимостью сохранить боеспособную армию. Потеря военного материала и неблагоприятные сообщения позади линии Антверпен – Маас не представлялись уже нам такими большими бедствиями. Раз рано или поздно мы все равно вынуждены будем отойти, то лучше сделать это своевременно, чем слишком поздно.

Что касается тыла, то мы настаивали на энергических и самых решительных мероприятиях.

Нашими требованиями были: диктатура, подавление всякой революционной агитации, примерное наказание дезертиров и уклоняющихся от военной службы, милитаризация военной промышленности, высылка подозрительных иностранцев и т. п. Однако наши предложения и предостережения не имели успеха. И нам было ясно, куда все это должно было привести.

И действительно довольно скоро мы вступили в полосу разложения, подтачивавшего наши силы, и в полном сознании опасности положения принуждены были оставаться пассивными зрителями того, как начавшееся зло неуклонно и с каждым днем все быстрее и быстрее приближало нас к катастрофе.

Оглядываясь теперь назад на это время и сравнивая его с другими событиями своей жизни, я считаю его самым печальным из всего того, что мне пришлось вообще пережить. Печальнее даже, чем критические месяцы Вердена и тоже исполненные глубокой скорби дни, недели и месяцы после катастрофы.

С тяжелым чувством отправлялся я каждое утро в канцелярию своего штаба, всякий раз ожидая каких-нибудь тяжелых, печальных известий, которые, увы, слишком часто и приходили в действительности. Поездки по линии фронта, которые раньше всегда освежали и радовали меня, стали мне в тягость. Лица начальников штаба были изборождены морщинами. Почти всюду, куда я ни приходил, войска обнаруживали крайнюю степень истощения, несмотря на свой превосходный внешний вид, на дружелюбие и радость, с которыми они меня приветствовали. Сердце сжималось в груди при виде их впавших щек, их исхудалых и усталых лиц в разорванной и грязной форме. Хотелось сказать этим людям: «Иди домой, дорогой товарищ, выспись основательно и наешься досыта, ты достаточно уже поработал!» А между тем сказать этого было нельзя, и они по-прежнему бодро вытягивались во фронт, когда я обращался к ним со словами ободрения и пожимал им руку. И самое ужасное было то, что не было никаких средств помочь, – они, эти усталые и до конца истощенные воины, были последними остатками той силы, которая еще оставалась в нашем распоряжении и которую мы должны были беспощадно пустить в дело, если только мы желали избежать катастрофы и добиться для Германии более или менее сносных условий мира.

День ото дня я должен был с болью в сердце наблюдать, как все более и более ослабевала старая боеспособность моих самых храбрейших дивизий, как в непрерывных тяжелых боях вместе с кровью все более и более утрачивалась и вера и сила. При создавшемся положении вещей даже самые изможденные дивизии могли в лучшем случае получать только по дню отдыха. Ввиду того, что так и не последовало основательного сокращения линии фронта, наши обескровленные и потрепанные дивизии вынуждены были по-прежнему выдерживать слишком широкие полосы боев. Вскоре стало уже невозможным в достаточной мере прикрывать эти широкие участки фронта с помощью ослабевших резервов. Требования смены и отдыха стали раздаваться все чаще и чаще, а я был не в состоянии хоть сколько-нибудь пойти им навстречу, хотя сам сознавал всю их справедливость. Пополнения почти совершенно прекратились, и то немногое, что поступало, было лишь в незначительной своей части пригодно к употреблению. Пополнения эти составлялись из старых уставших от войны солдат, нередко преждевременно выписанных из лазарета, и из подростков без надлежащей выучки и тренировки. И при всем том, большая часть этих последних пополнений приносила с собой в армию дурной дух недовольства и возмущения, продукт безответственной агитации в тылу, но также и попустительства бездеятельного правительства, не предпринимавшего никаких мер против агитаторов и всей их подпольной разлагающей работы.

Что именно тыл был очагом всего этого разложения, что именно он высылал на фронт отравлявшие его элементы, стремившиеся к возмущению и перевороту, что из него вытекал весь этот мутный поток агитации, недовольства и неповиновения, – это было ясно всякому непредубежденному наблюдателю. Высказывая это свое убеждение, я отнюдь не опираюсь только на мнение военных фронтовых кругов, я сам имел возможность убедиться в этом собственными глазами в течение своих поездок с фронта домой и в ближайшем тылу.

Насколько я мог судить на основании личных наблюдений, почвой, питавшей все эти факторы разложения, которые особенно пышным цветом расцвели в последние полтора года войны, заглушив под конец все более здоровые настроения, был недостаток продовольствия и снабжения внутри страны. И если, в конце концов, страна не выдержала войны, то менее всего, конечно, виноваты в этом те, кто в течение многих лет безропотно голодал и отказывал себе во всем ради отечества. Подлинная вина лежит, на мой взгляд, на тех, кто по своему служебному положению обязаны были заботиться о лучшем снабжении страны и о более справедливом распределении наличных продуктов, невзирая ни на какие препятствия. Наконец, вина в этом лежит также и на тех, кто, видя неудовлетворительность наличного аппарата, не решились на учреждение продовольственной диктатуры, которая, не будучи связана рутиной слишком сложного старого ведомственного аппарата и будучи наделена чрезвычайными полномочиями, могла бы действительно провести в жизнь необходимые мероприятия.

Описывая выше годы, предшествовавшие катастрофе 1914 года, я уже упоминал, что в течение этих грозных лет, в сущности, ничего не было сделано для экономической подготовки страны к войне, и что, следовательно, не могло быть и речи о нашей хозяйственной к ней подготовленности. Унаследованная от того времени вина возросла, однако, затем до беспримерных размеров в силу отсутствия широкого кругозора у наших правящих кругов и боязни их отказаться от старых способов управления, приспособленных к удовлетворению со дня на день текущих потребностей жизни. Новые планы и решения возникали не в целях предупреждения будущих бедствий, но всегда лишь под давлением уже наступившей нужды. В качестве примера этого я приведу здесь только психоз государственного «учета», который разразился тогда, когда уже почти нечего было учитывать, и значение которого должно было свестись к нулю благодаря широко развившемуся к тому времени взяточничеству, к сожалению, прямо таки поощрявшемуся ничем не объяснимым попустительством со стороны властей.

Говоря это, я отнюдь не хочу сложить всякую вину с наших леворадикальных кругов, которые из всех бедствий войны старались извлечь для себя партийные выгоды, ловя рыбу в мутной воде. Вина их не может быть ничем искуплена, и их поведение весьма и весьма содействовало печальному исходу всей нашей более чем четырехлетней геройской борьбы. Левый радикализм лишь постольку прав, поскольку одна только пропаганда действительно не имела бы никакого значения, если бы ей не содействовали условия жизни, делавшие души людей к ней восприимчивыми. Но именно те ответственные круги, которые должны были бы дать народу духовную и телесную пищу, охранить от разрушения его волю к победе, его национальный дух, его здоровое тело, и оказались, к сожалению, пособниками и распространителями этой пропаганды.

Уже в начале 1917 года я, будучи в Берлине, вынес из разговоров с целым рядом простых людей из народа впечатление, что усталость от войны достигла крайнего предела. Уже тогда видел я, каким угрожающим образом изменилась картина берлинских улиц. Того, что некогда составляло их отличительную черту, а именно довольных лиц людей среднего сословия, не было и в помине. Добросовестно работающий мелкий буржуа, чиновник, их жены и дети скользили по улицам подобно привидениям с бледными изможденными лицами, исхудалые, в старой, висевшей на них мешком одежде. На всех лицах лежала печать заботы и уныния. А в качестве контраста им улицы кишели спекулянтами и военными хищниками и их подлой свитой.

Ясно было, что эти противоречия должны были у страдающей стороны только усилить недовольство и озлобление и поколебать веру в право и беспристрастие правительства. Несмотря на это, не предпринималось никаких мер для противодействия злу. Всякому, кто только хотел наживаться, предоставлялась к этому самая широкая возможность: одни наживались поставками, продуктами питания, сырьем, другие – партийными выгодами в пользу интернационала.

Пустившее внутри страны свои корни зло распространялось как бы эксцентрическими кругами, доходя до ближайшего тыла и заражая собой фронт. Носителем его было каждое озлобленное письмо из дому, каждый солдат, возвращавшийся из отпуска, столкнувшийся со всеми этими печальными фактами у себя дома и рассказавший своим товарищам свои впечатления, все те выросшие без отцовского призора разгильдяи и бездельники, которых недальновидное начальство старалось услать на фронт, не умея с ними справиться дома.

Источником, откуда армия получала пополнения, были тыловые корпусные управления в стране, во главе которых стояли заместители корпусных командиров. Громадное значение этих учреждений было недостаточно осознано, и при выборе лиц, назначавшихся на посты заместителей корпусных командиров и начальников штабов, не было проявлено в свое время достаточно внимания. С самого начала посты эти часто замещались старыми офицерами, нередко вполне дельными и заслуженными воинами, воодушевленными искренним желанием послужить отечеству, но уже не обладавшими достаточной энергией и способностями. Правительство исходило из желания предоставить кандидатам, с такой патриотической готовностью предлагавшим ему свои услуги, поле деятельности, «в которой они все равно ничего не могли испортить». Кроме того, все более свежие силы правительство приберегало для фронта. Все это было бы правильно, если бы война была непродолжительна, и если бы можно было рассчитывать, что в течение этой непродолжительной войны устойчивость внутренних отношений в государстве удержится на уровне 1914 года. Но как только война затянулась, необходимо было, очевидно, перейти самым решительным образом к новым методам работы, тем более что не нужно было особой проницательности для того, чтобы предвидеть возможность возникновения новых и возобновления старых влияний, разлагавших первоначально столь единое настроение народа. К сожалению, однако, приспособления к этим новым условиям войны так и не последовало. Те, кто раньше занимали упомянутые должности заместителей, так и остались на них. А если какой либо из этих постов иногда освобождался – за смертью ли выбывающего или за его слишком уже явной неспособностью, – то в преемники выбывшему назначались обыкновенно офицеры из рядов тех, кто потерпел крушение на фронте или вследствие болезни, ранений и т. п. «мог быть использован только на службе в отдаленном тылу».

«Ведь это должность в тылу, и разве можно на ней чем-либо навредить?»

Эти бывшие люди, уже ничего собой больше не представлявшие, с растраченной энергией, никогда не видевшие фронта или возвратившиеся оттуда озлобленными и усталыми и смотревшие на свою службу в тылу, как на своего рода отдых после выполненной ими работы, причинили отечеству громадный вред. Конечно, и здесь были исключения. Но, в общем, особенно в последние годы войны, пополнения, поступавшие на фронт, оставляли желать много лучшего. Прежде чем влиться во фронт, они должны были бы пройти строгую тренировку и воспитание, а для этого нужны были более сильные и крепкие руки. Не надо забывать, что материал, поступавший в армию, был благодаря агитации уже заражен пацифистскими идеями. Прежде чем посылать его нам на фронт, необходимо было соответствующим энергичным воспитанием создать из него преданных долгу людей, достойных товарищей бойцам на фронте. И, конечно, для совершения этой воспитательной работы недостаточно было тех словоизлияний, которые культивировались в военных обществах и во время патриотических празднеств. То, что тыл в свое время упустил сделать, нельзя было впоследствии возместить никаким «патриотическим обучением», как бы ни было оно хорошо поставлено. Впрочем, мне всегда представлялась крайне наивной идея прививать людям отсутствующий патриотизм посредством обучения – и притом перед лицом ураганного огня. В качестве пополнений к нам поступали люди, уже вышедшие из дому с решением при первой же возможности поднять руки вверх. Таким образом, неправильный способ замещения ответственных должностей командиров тыловых корпусных управлений жестоко отомстил за себя.

Летом и ранней осенью 1918 года постепенно все более и более распространявшееся разложение начало проявлять себя уже и в оккупированных областях. Первоначальный порядок в ближайшем к фронту тылу начал явно распадаться. В больших этапных пунктах можно было видеть тысячи отставших от своих частей солдат, дезертиров и отпускных: для одних из них каждый день, который они могли провести вдали от своей части, был как бы даром судьбы, другие же не могли нагнать своих частей вследствие переполнения поездов. Я вспоминаю из этого времени одну свою поездку на фронт, в течение которой мне пришлось задержаться на узловой станции Гирсон. Это был прямо-таки питательный пункт для отпускных и отставших, стекавшихся сюда сотнями. Я нарочно смешался с толпой и вступил в разговоры с людьми. То, что мне пришлось услышать, произвело на меня самое тяжелое впечатление. Большинство из них были окончательно утомлены войной и едва скрывали свой страх вернуться назад в свои части. Отнюдь не все при этом были негодяи, попадалось множество людей, на лицах которых было написано, что нервы их уже не выдерживают более перенесенного напряжения, что примитивное безудержное стремление к самосохранению, быть может против их собственной воли, восторжествовало в них над разумным пониманием необходимости продержаться и сопротивляться до конца. Конечно, среди отставших от своих частей в Гирсоне были и такие, которые сохранили свое здоровое настроение и выдержку.

Против этого распыления сил, к сожалению, не предпринималось или почти не предпринималось никаких мер. А между тем энергичными действиями вполне возможно было собрать эти рассыпавшиеся силы армии, которые могли бы оказаться весьма ценной поддержкой для фронта, нужда которого в пополнениях возрастала с каждым днем. Помочь здесь могли бы только решительные, широкие и новые мероприятия, подлежавшие компетенции Верховного командования. В пределах нашего участка фронта мы, конечно, делали все, что было в наших силах для того, чтобы внести порядок в этот хаос, но наши усилия встретили в этом направлении мало поддержки.

Дисциплина в ближайшем тылу с каждым днем ослаблялась. Это можно было наблюдать даже в Ставке моей войсковой группы в Шарлевиле. Сплошь и рядом приходилось останавливать и делать выговоры солдатам за их плохую выправку и распущенность, за неотдачу чести и другие нарушения дисциплины. Солдаты, возвращавшиеся из отпуска и бывшие раньше безупречными воинами, проявляли склонность к неповиновению и возмущению. Поступавшие же на фронт пополнения из новобранцев были в лучшем случае лишены всякого воодушевления, но чаще еще проникнуты каким-то легкомысленным отношением к священным для солдата понятиям отечества, долга и верности. К сожалению, Верховное командование даже перед лицом этих опасных явлений не решилось прибегнуть к решительным мерам воздействия. Французское население, правда, вело себя все время вполне корректно, хотя и не скрывало своей радости при виде зрелища начавшегося у нас разложения.

Приблизительно с конца сентября события начали развиваться стремительным ходом. Они напоминали громадный пожар, который уже в течение долгого времени тлел под спудом, а теперь вдруг вышел наружу, сразу озарив своим пламенем всю окрестность. Всюду был огонь: здесь на западе – и внизу на юго-востоке – и внутри страны.

Болгарская катастрофа была первым пробившимся наружу пламенем.

Дурные известия с балканского фронта пришли к нам 26 сентября. Они настигли нас как раз в тот момент, когда вся моя группа войск должна была отражать в тяжелых боях большое наступление неприятеля западнее Эне и по обе стороны Аргоннского леса от Реймса до Мааса. Несмотря на геройское сопротивление, мы под давлением превосходных сил неприятеля и танков должны были уступить целый ряд позиций. Под сильным давлением соединенных сил Антанты болгары должны были отойти на Македонском фронте, потеряв большое число пленных и громадные запасы военного материала, и болгарский министр-президент Малинов[118] – поскольку об этом можно было судить на основании кратких телеграмм и телефонных сообщений – решил, по-видимому, исправить эту военную неудачу вступлением в мирные переговоры с главнокомандующим неприятельского македонского фронта. Созданное таким образом положение было чревато для нас самыми серьезными опасностями, – выход Болгарии из войны мог означать для Центральных держав начало конца: оно открывало Антанте доступ к Дунаю; вторжение их в Румынию и Венгрию стало близкой возможностью. И действительно это известие вызвало величайшее смущение как в Верховном командовании в Авене, так и у кайзера. Сначала попытались было заткнуть образовавшуюся дыру. Благодаря влиянию болгарского царя[119] и наследника Бориса удалось задержать выход Болгарии из войны, и Верховное командование немедленно распорядилось об отправке на Балканы целого ряда дивизий с востока и нескольких австрийских дивизий, которые должны были укрепить этот сильно поколебленный фронт.

А между тем на всем германском западном фронте, начиная от Фландрии, вплоть до местности к востоку от Аргоннского леса, неприятель продолжал свои чудовищные атаки, отличавшиеся даже за время этой войны яростью. У нас было чувство, что концентрическое наступление неприятеля достигло своего апогея. И хотя под чудовищным натиском неприятеля мы вынуждены были отступить, мы чувствовали все же, что в общем, введя в действие свои последние силы, мы сможем еще продержаться. Только в глубине души, под этим отчаянным напряжением всех сил, неутомимо подстерегал каждого из нас мучительный вопрос: как долго еще?

Двадцать восьмого сентября я посетил своего брата Фрица, который на восточном крыле Аргонн вел со своей гвардейской дивизией тяжелый бой с американцами. Я знаю брата, как храброго, стойкого и трезвого офицера, отличающегося исключительной заботливостью о своих солдатах. Он привык к самым тяжелым испытаниям, первая гвардейская дивизия стояла всегда в самых опасных местах: у Ипра, в Шампани, на Сомме, у Шемэн де Дам, под Горлицей и в Аргоннах. В этот раз я нашел его сильно изменившимся. Исполненный безмерной горечи, он видел приближение конца, против которого он со своими людьми отчаянно боролся. Нарисованная им картина боев произвела на меня потрясающее впечатление: вся дивизия брата состояла из пятисот штыков в строю, штабы и служба связи дрались с оружием в руках в передовых линиях. Орудийная прислуга была до крайности утомлена, орудия износились, запасные части доставлялись из артиллерийских мастерских очень туго, довольствие было недостаточное и недоброкачественное. Что же ожидало их в будущем?

К тому же атаки американцев, хотя и неумело производимые, все же были нам страшны непривычными для нас приемами нападения. Противник наступал колоннами, которые наши еще сохранившиеся пулеметы скашивали тысячами. Опасность была не в этом. Страшны были танки, прорывавшие наши редкие цепи – на 20 метров по одному человеку! – и обстреливавшие нас с тыла. И только после такой подготовки вступала в бой американская пехота. Кроме того, американцы располагали необычайно большим количеством тяжелой артиллерии крупнейшего калибра. Подготовительный огонь противника своей силой и напряженностью далеко превосходил огонь у Вердена и на Сомме. В докладе его величеству в Спа я подробно описал отчаянное положение первой гвардейской дивизии. Кайзер говорил по этому поводу с Людендорфом, однако никаких мер для облегчения положения принято не было, да, вероятно, и не могло быть принято, ибо каждый солдат был нам нужен до последнего издыхания.

Мое внимание и мои силы были в это время целиком сосредоточены на вверенных мне войсках и крайне напряженных событиях на фронте. Почти ежедневно я бывал на особо угрожаемых участках фронта. Мои обязанности в качестве главнокомандующего «группой кронпринца» настолько поглощали меня, что я вплоть до октября 1918 г. не имел возможности следить с прежним вниманием за развертывавшимися тогда важными политическими событиями. А потому я не могу о них говорить, так же как о делах на фронте, на основании собственных наблюдений и суждений, а могу лишь вкратце поделиться тем, что мне передали другие.

30 сентября фон Берг неожиданно вызвал меня по телефону в Спа, где в Ставке Верховного командования ожидались чрезвычайно важные решения, касавшиеся как военного положения, так и внутренней политики, и наконец, вопроса о мире. Так как обычно меня ограничивали кругом моих военных обязанностей, этот вызов предвещал, по-видимому, нечто необычайное: надежды на то, что это будет поворот к лучшему, было мало.

Вести, ожидавшие меня в Спа, были действительно ошеломляющи даже для человека, внутренне готового к самым неприятным неожиданностям. Я набросаю лишь в самых общих чертах картину, которую я там застал.

В совещании, которое генерал-фельдмаршал Гинденбург и генерал Людендорф имели со статс-секретарем по иностранным делам[120], последний сообщил, что сделанные после совещания 14 августа попытки войти в сношения с неприятелем через посредство нейтральных держав не привели к положительному результату. В ответ на это признание иностранным ведомством своего банкротства представители Верховного командования заявили со своей стороны, что они ввиду разложения войск в тылу и на фронте, а также ввиду подавляющего превосходства сил противника считают военную победу невозможной. Если громадные усилия, которые неприятель делает в последние месяцы на фронте, и являются, по-видимому, также и с его стороны предельными, то все же наша задача, по мнению Верховного командования, может теперь только сводиться к тому, чтобы продержаться до конца, то есть до того момента, когда противник сам откажется от продолжения войны. Ввиду отсутствия резервов и дезорганизации в тылу этой цели можно будет достигнуть, лишь отойдя на более выгодные позиции и продолжая там оборону в продолжение осени и зимы. В течение этого времени необходимо добиться перемирия и приступить к мирным переговорам. Для оборонительной зимней кампании Верховным командованием были намечены позиции на Маасе, те самые позиции, на которые я и мой начальник штаба уже указывали непосредственно после нашего неудачного июльского наступления под Реймсом.

Еще грознее звучали привезенные статс-секретарем известия с родины, где общественное мнение, по-видимому, все более и более подпадало влиянию партий большинства. Здесь, по словам министра, борьба за государственную власть могла каждую минуту разразиться в открытую революцию. Партии большинства воспользовались создавшимися вследствие неблагоприятного военного положения условиями для достижения своих целей и выступили в главной комиссии рейхстага с резкими нападками на рейхсканцлера графа фон Гертлига[121], совершенно не заботясь о том, как подобное выступление отразится на внешнем и внутреннем престиже империи. Обвинения, предъявленные канцлеру, сводились в главном к засилью в правительственных кругах заместителей корпусных командиров тыловых частей, реформе избирательного права и безответственного влияния Верховного командования на внутреннюю политику. Требования, выставленные указанными партиями, явно вели к парламентаризму и к упразднению военного режима.

Для преодоления кризиса намечались два пути: первый – путь диктатуры и самых решительных мер с целью удержания правительством власти, второй – путь уступок и приспособления к требованиям партий большинства. Статс-секретарь рассчитывал введением парламентского режима на широкой национальной базе обезвредить революционную пропаганду и высказался поэтому за второй путь, хотя момент для изменения конституции и казался крайне неблагоприятным. Грозившая снизу революция должна была быть подавлена «революцией сверху», которая под лозунгом «правительства национальной обороны» снова спаяла бы воедино распавшиеся народные силы.

Я ничуть не сомневаюсь, что ответственные лица, поддерживавшие это предложение, искренно верили в возможность таким путем преодолеть кризис и в особенности под флагом нового правительства извлечь некоторую выгоду для мирных переговоров. Но я должен признаться, что все эти соображения казались мне в конечном итоге лишь красивыми словами, формой, которой прикрывалось совершенно иное содержание: передача власти партиям большинства.

Его величество согласился с предложениями докладчика. Мне казалось, что государь под давлением многочисленных трудностей утратил свою внутреннюю силу сопротивления и не мог уже подняться до самостоятельности и ответственных решений. Поэтому он искал опоры в предложениях своих военных и политических советчиков, желая хотя бы в данный момент миновать опасности.

Положение рейхсканцлера графа фон Гертлига, который вследствие старости и болезни физически не мог справиться с трудностями своего ответственного поста, было настолько поколеблено, что его величество решил, ввиду несогласия канцлера с изменением конституции, принять его отставку. Преемниками называли в первую голову принца Макса Баденского[122] и управляющего имперским казначейством графа Редерна[123], причем избрание последнего казалось более вероятным.

Настроение берлинских дипломатов, а также господ свиты его величества и представителей Верховного командования было, ввиду грозного и неясного общего положения на фронте и в тылу, очень мрачным. Тем не менее, рассчитывали закончить большую битву на западном фронте, не потерпев серьезного поражения. Кроме того, надеялись также удержать заколебавшихся было союзников. Что же касается внутреннего положения, то перестройка правительственной власти, как полагали, должна была так повлиять на настроение народа, что в случае ожидавшихся в ближайшем будущем мирных переговоров установился бы единый внутренне и внешне прочный фронт.

Я лично не разделял оптимизма, проявлявшегося в таком взгляде на наше внутреннее положение. Как мои естественные симпатии, так и мои воззрения, основанные на собственном опыте и на изучении истории, внушили мне уважение к системе английского парламентаризма, и я еще раньше задумывался над вопросом о возможности его перенесения на германскую почву, причем – как указывалось выше – мои предложения, клонившиеся в эту сторону, встречали всегда решительный отпор. То, что теперь предполагали осуществить, как будто совпадало с моими собственными идеями и планами. Но так только казалось. В действительности это было нечто совершенно иное.

Только то, что дается добровольно, ценится как настоящий дар. Наоборот, всякая вынужденная уступка того, в чем раньше было отказано, становится как бы «правом» просящего и теряет, как дар, всякое значение. Поступиться своим правом своевременно, подчиняясь доводам разума, – это образ действий, достойный истинного мужа и короля, но столь же мужественно и достойно правителя отказать в том, что пытаются у него вырвать силой, пользуясь моментом величайшей опасности, когда страна борется за самое свое существование.

Если бы корона своевременно и по собственному почину преобразовала государственную власть в либеральном духе, то она показала бы свою силу, обезоружила и связала бы оппозицию. Теперь же, уступая насильственному и угрожающему революцией требованию новой конституции, правительство только обнаруживало свою беспомощность и слабость, что должно было еще более раздразнить аппетиты его внешних и внутренних врагов. В тот момент, когда надвигалась буря, убрали плотину, надеясь, что устранением этого препятствия удастся успокоить и сгладить бушующие волны. Какое заблуждение! Этим шагом отдали все, что охранялось плотиной. Принятые в Спа решения головой выдали государственную власть левым партиям, стремившимся к полному перевороту. Еще до начала бури надо было показать свою силу. Однако намеченная к руководству для внутренней политики программа 14 августа, программа решительных мер, строгого порядка и беспощадной борьбы со всяким попустительством, эта программа, которую выставил Людендорф при первых же признаках начавшегося разложения и проведение которой было обещано канцлером, – осталась невыполненной. С тех пор ничего не было сделано. Теперь, когда буря бушевала вовсю, было уже поздно наверстывать потерянное, укрепляя и восстанавливая запущенные дамбы и плотины. Даже гениальный политик – будь это сам Бисмарк – не справился бы с этой задачей, не смог бы в несколько часов исправить ошибки долгих лет. Исход борьбы за власть был предрешен именно тем обстоятельством, что страна уже много лет не чувствовала твердой руки, которая бы вела народ, а не предоставляла события их естественному ходу. Что же касается тех лиц, высшая мудрость которых заключалась в том, что они свалили непосильное им бремя ответственности на чужие плечи, – то они предали уже тогда принцип монархизма, расшаркиваясь перед демократическими требованиями наших врагов и угрозами интернационалистов всех возможных окрасов. Статс-секретарь по иностранным делам фон Гинце, как уже было указано, взял тогда на себя задачу сделать кайзеру доклад по вопросам внутренней политики и предложить ему в виде исхода – «революцию сверху». Как странно, что этот человек, со славным прошлым и прекрасной репутацией, который в качестве преемника Кюльмана[124] мог бы сделать многое, пошел по этому пути!

То, что я сейчас записал это – я признаюсь – в значительной мере размышления и соображения более позднего времени. Тогда, в краткие часы, проведенные мною в Спа, на меня нахлынуло такое множество известий и впечатлений, что я их воспринимал лишь в общих чертах; тем более что я приехал прямо с поля битвы и должен был немедленно туда вернуться. Моего мнения по поводу принятых или дебатируемых решений никто не спрашивал. Хорошо еще, что вспомнили, что главнокомандующий участка фронта является одновременно и кронпринцем Германской империи и Прусского королевства. Особа неответственная, неполномочная, но все же кронпринц… Итак, меня вызвали в Спа, и я должен был наблюдать, как события нас неудержимо влекли навстречу катастрофе, – в то время, как тысячи голосов меня звали обратно к исполнению моего солдатского долга.

Кайзер уехал немедленно по окончании совещания домой, куда 1 октября за ним последовал и генерал-фельдмаршал, с тем, чтобы – как он сам говорил – в эти дни серьезнейших решений быть около его величества, информировать нарождавшееся новое правительство и укреплять взаимное доверие.

Уже второго октября выяснилось, что, по всем признакам, канцлером будет назначен – несмотря на первоначальные колебания – принц Макс Баденский. Его происхождение, а также его личность, казалось, служили верным залогом того, что он при неизбежном переустройстве всей внутренней политики империи сумеет обеспечить интересы престола. Во время предварительных переговоров принц стал как будто без всяких оговорок на официальную платформу партий большинства.