Мюльднер опять вернулся.

Как говорится про Ноя в Библии? «Но так как голубь не нашел сухого места, где бы мог стать, ибо вода лежала еще поверх всей земли, то он вернулся к ковчегу. И высунул Ной руку из ковчега и взял голубя назад в ковчег. И подождал еще семь дней».

Итак, остается только, крепко стиснув зубы, пережить третью зиму на этом острове.

Я пережил большую радость: еще один гость! Моя маленькая сестра провела на обратном пути из Доорна несколько дней у меня. Если бы кто-нибудь знал, чем мы были друг другу с детских лет, – «старый брат» и маленькая Сисси, – он мог бы почувствовать с нами, сколько нам дало это свидание после долгих лет разлуки.

Как только уехала моя маленькая герцогиня, на море начались опять бури. Без перерыва, день и ночь. Удивительно, что они не снесли еще крыши с нашего пастората. Зима сразу дала нам нынче генеральное сражение, пуская все свои силы в ход: резкое падение температуры, метели, жестокие морозы и массы льда в Зюдерзее. Такой суровой она не была даже в первый год нашей жизни на острове.

Сейчас пронзительно резкий норд-ост и тяжелый ледоход делают сообщение с материком почти невозможным. Телефонное сообщение прервано, и мы совершенно отрезаны от всего света.

А между тем последние известия о болезни дорогой матери так горестны и печальны, что приходится всего опасаться. Когда я об этом думаю, у меня лишь одна мысль: только бы не теперь, – не в эти дни!

В три, самое позднее, в четыре часа, уже полная ночь. Я сижу тогда около маленькой железной печки при свете керосиновой лампы за книгами и бумагами.

Я обозреваю свою книжную полку с томами. Чего-чего я только не прочитал и не проработал за эти два года. Гораздо больше, чем в остальные тридцать шесть, вместе взятые.

Во время войны штаб моей 5-й армии и вверенный мне участок фронта часто посещали лица, приезжавшие с родины или из нейтральных государств. О некоторых из этих гостей скажу вкратце.

Часто приезжали немецкие союзные князья, чтобы проведать свои войска. С некоторыми из них я вел обстоятельные беседы об общем положении и о делах на родине. Многие из них советовали во что бы то ни стало искать случая для соглашения с противниками, и я вполне разделял их мнение. Следует пожалеть о том, что имперское правительство не прислушивалось больше к голосу союзных князей; многие из них предвидели несчастный исход. Благодаря излишней централизации правительственной власти в Берлине, федеративный характер Германской империи, который Бисмарк всегда бережно охранял, в последние пятнадцать лет, к сожалению, отступал все более и более на задний план. Забывали при этом, что именно гордость своей более тесной родиной является лучшим цементом для империи.

Из выдающихся личностей, приезжавших ко мне из союзных или дружественных стран, укажу на Энвера-пашу[110], кронпринца Бориса Болгарского[111], графа Тиссу[112], императора Карла[113] и Свена Гедина[114].

Граф Оттокар Чернин[115] был дважды у меня, и мы имели с ним продолжительные разговоры политического характера. Я вынес впечатление, что это – благородный и умный дипломат, ясно учитывавший действительное положение дел и желавший отсюда сделать необходимые практические выводы. Когда мы с ним летом 1917 г. в Шарлевиле подробно обсуждали наше положение, становившееся с каждым днем все более тяжелым, он высказался в том смысле, что двуединая монархия уже дошла до последнего предела своих сил, что она вообще держится только благодаря разным стимулирующим средствам, и что, вероятно, и Германия уже перешла за высшую точку своих военных достижений. Он ждал, поэтому, катастрофического исхода войны и хотел этому воспрепятствовать, своевременно предложив нашим противникам значительные и вполне осязательные уступки. Цель, которую он преследовал, было мирное соглашение, с помощью своевременных жертв и уступок со стороны Центральных держав. В словах его звучало убеждение, что цель может быть достигнута, если только будут обеспечены необходимые для этого предпосылки. Согласно его проекту, Германия должна была уступить Франции значительные части Эльзас-Лотарингии и получить компенсации на востоке путем включения в империю Польши совместно с Галицией. Австрия, со своей стороны, отказывалась не только от Галиции, но и уступала Трентино Италии. Ввиду того, что затруднительность нашего положения была мне лучше известна, чем кому-либо, я не мог не сочувствовать точке зрения графа, но указал ему, что его предложения встретят у нас на родине полное непонимание. Там, видя, что наши войска победоносно продвинулись вглубь неприятельской страны, вполне уверены, что наши дела идут хорошо; а потому и мысль об отказе от старых имперских областей, лишь бы добиться мира, должна будет показаться неприемлемой. Не говоря уже о том, что я к польскому проекту Чернина относился, безусловно, скептически, я не мог от себя скрыть все трудности, на которые должен был наткнуться его проект со стороны наших руководящих сфер. Тем не менее, я выразил графу готовность поддержать его точку зрения, в особенности перед высшим командованием.

Шаги, предпринятые после этого самим графом Черниным, не имели успеха. Имперскому правительству показалась предполагаемая жертва слишком большой; Бетман-Гольвега особенно пугал – насколько я могу судить – вопрос: как открыть рейхстагу и стране глаза на истинное положение вещей. Еще меньше сочувствия встретил граф у Верховного командования; Людендорф ему прямо заявил, что, пока наша армия не разбита, невозможно говорить об отдаче старых немецких областей, которые после долгого иностранного ига были вновь отвоеваны немецкой кровью. Я не отрицаю значения тех соображений генерала Людендорфа, которые он выдвигал в защиту своей точки зрения (они подробно изложены в его мемуарах); но я считаю, что они продиктованы оптимизмом превосходного солдата, а не разумом спокойно взвешивающего политика. Я со своей стороны старался свести проблему к простейшей ее формуле, которая гласила: угроза нашему престижу из-за уступки французских частей Эльзаса – или угроза самому существованию империи? Вот почему я тогда решительно настаивал на попытке пойти по указанному графом Черниным пути, но в результате обо мне заговорили, что я поддался панике и «струсил».

Голландские, шведские, испанские, в начале войны также американские военные миссии были часто нашими гостями. Среди них было немало хороших и симпатичных офицеров.

Неоднократно приезжали ко мне также делегации немецких парламентских деятелей: известные депутаты фон Гейдебрандт, Ольденбург-Янушау, Кемпф, Шульц-Бромберг, Тримборн, Фишбек, Давид, Герман Мюллер и др.

С Давидом, представителем социалистов большинства, у меня был во время его посещения летом 1917 г. продолжительный и интересный разговор. Хотя мы в наших взглядах, конечно, не сходились вполне, у нас нашлись все-таки некоторые точки соприкосновения. Когда я спросил Давида, каковы очередные требования его партийной программы, он подчеркнул необходимость закона о помощи безработным. На мое замечание, что очень трудно установить в каждом отдельном случае, чем вызвана безработность, Давид ответил, что предполагается ввести очень строгий контроль, исключающий всякие злоупотребления. Когда я теперь снова и снова читаю о громадных суммах, ассигнованных государством и коммунами на поддержку безработных, мне вспоминается иногда разговор с товарищем Давидом. Удалось ли ему и другим авторам закона провести на практике тот исключающий всякие злоупотребления контроль, о котором грезила их теория? Я искренно желаю этого, – но все-таки сомневаюсь. Впоследствии мне сообщили еще небольшой эпизод из поездки Давида в зону военных действий, эпизод, характеризующий его как доброго патриота: группа депутатов посетила один из участков фронта, желая ознакомиться с условиями жизни в ближайшем тылу. В небольшом местечке стоял отряд ландвера и еще некоторые другие части – все народ уже немолодой, который в военной жизни не находил никакой прелести. Некоторые из них узнали депутата Давида и заявили ему, что они уже довольно воевали и хотят домой. Тогда социал-демократ Давид сказал им речь, в которой напомнил, что каждый обязан исполнить свой долг, и бастовать в виду неприятеля никому не разрешается. Речь произвела должное впечатление.

С г-ном фон Гейдебрандом у меня был разговор в июле 1918 г., касавшийся нашего положения и целей войны. Меня поразил оптимизм, с которым он даже в этот момент смотрел на будущее. Он был глубоко потрясен, когда услышал от меня неприкрашенную правду и узнал, что уже давно на Западном фронте наши усталые, истощенные войска ведут отчаянную борьбу с подавляюще превосходными силами противника; когда я привел ему точные цифры в подтверждение своих слов и объяснял, как печально обстоит у нас дело с пополнениями, он с трудом поверил мне. Начальник штаба подтвердил и дополнил мои пояснения. Г-н фон Гейдебранд сознался мне тогда, что он до сих пор имел совершенно превратное представление о положении дел. Он и его партия в Берлине были неправильно информированы.

Неверной и тенденциозной информацией объясняется также слишком широкий размах военной программы пангерманской партии, столь многими осуждаемой. Партия эта, как и многие другие, не имела никакого представления о реальном ходе военных событий. Пангерманцы ставили себе задачей указать народу цели войны, во имя которых он сражается; Франция сражалась за Эльзас-Лотарингию, Англия – за господство на морях и торговую монополию, Россия – за Константинополь и проливы, Италия – за «порабощенные» провинции, – за что же сражалась Германия? На этот вопрос пангерманская партия хотела дать ответ, но простейшая и очевидная истина: «за существование, неприкосновенность границ и свободное развитие» – звучала для нее недостаточно сильно. А между тем то был единственно непоколебимый, сильнейший и достойнейший лозунг.

Несчастные события 18-го года заставили миллионы немцев вернуться от пленительных грез к суровой действительности. Вечный пример того, какие роковые последствия носит в себе искусственно взращенный оптимизм в оценке общего положения, особенно во время войны. Я утверждаю, что поражение Германии никогда не могло бы повлечь за собой столь ужасной катастрофы, если бы народом не владели иллюзии, поддерживаемые правительством и разрушенные ценой тяжелых ударов на фронте. Все думали, что дела идут прекрасно; теперь же все убедились в том, что были введены в заблуждение с расчетом поднять настроение. Этот туманный и легкомысленный оптимизм так прочно внедрился в народное сознание, что усталые люди, даже в момент напряженной борьбы, искали в нем прибежища. И лишь немногие находили в себе достаточно силы и мужества, чтобы ясно представить себе все последствия возможного поражения. Но именно в сознании тяжелых возможностей люди черпали силу сопротивления, ибо они понимали, что только крайнее напряжение может привести к победе, – неудача же – к уничтожению.

Боязнь правдивости и неискренность, вошедшие в кровь и плоть ответственных представителей власти, – жестоко дали себя почувствовать. Усыпляющим наркозом успокоительных заверений не поднять личную и коллективную душу на высшую точку напряжения; поднять ее можно только честным указанием на неимоверную трудность борьбы, которая ведется не на жизнь, а на смерть, на необходимость в превратностях борьбы ни на минуту не спускать натянутой струны, на неизбежность гибели в случае неудачи. Так и от нашей родины нельзя было скрывать последствия возможного поражения и замалчивать ужасы происходившей на фронте борьбы.

Я этим отнюдь не защищаю унылое нытье, я лишь утверждаю, что с самого начала войны немецкий народ был достаточно зрел и подготовлен к тому, чтобы видеть всю правду и видом ее закалять свои силы.

Народу в тылу следовало снова и снова повторять то же, что я всегда твердил своим войскам: «Товарищи, идет тяжелая, отчаянная борьба: быть или не быть всему, что мы есть, и что мы имеем. Я не знаю, выдержим ли мы эту борьбу. Но я верю в вас и верю, что никто из вас не предаст другого, не предаст родины. Для нас нет другого пути, – а потому вперед, с Богом за кайзера и за империю!»

Но у нас предпочли сообщать правду маленькими порциями. В результате изголодавшийся народ жадно ловил все слухи и россказни; повсюду росли недоверие и сомнения. Уже в дни первой битвы на Марне применяли мы эту ложную тактику и цепко держались за нее до самого момента крушения.

Вина в неправильной информации народа не падает на немецкую печать. Корень зла был в тех учреждениях, от которых она получала осведомительный материал. В годы войны газеты всех направлений были воодушевлены искренним желанием писать одну правду, – хотя бы эта правда и получала в каждом случае ту или иную партийную окраску. Видные представители самых различных направлений немецкой печати и в особенности военные корреспонденты, бывшие моими гостями, неоднократно жаловались мне, что они не могут писать о военных событиях так, как они их видят собственными глазами, то есть вынуждены сообщать читателям лишь часть истины и не говорить ничего о серьезности положения. Неблагоприятные сведения о ходе операций обычно совсем не пропускаются; если же пропускаются, то рукой свирепого цензора урезываются до неузнаваемости.

Искажением этих сообщений непосредственных очевидцев событий цензура тяжело провинилась перед отечеством.