Во второй половине этого месяца я был еще раз на том берегу. В день рождения матери, двадцать второго числа. Это были тихие, печальные дни в Доорне, ибо ни для кого из близких ее не тайна, что силы ее убывают и поглощаются страданием. Материнское сердце еще не примирилось с кончиной брата Иоахима, которого она, как слабейшего из нас, всегда окружала особою заботливостью. В самый день рождения она должна была лежать; сидя у ее кровати и держа ее похудевшую руку в своей, я рассказывал ей целый ряд забавных анекдотов о моем хозяйничанье на острове и радовался, видя слабую улыбку на ее добром лице. Подобно солнечному лучу, она возникает и снова исчезает. Но даже когда матери лучше, и она ходит по комнатам, скользя усталыми глазами по старой мебели и другим сувенирам из Берлина и Потсдама, то и это кажется тихим прощанием.

Мой дядя, принц Генрих был также в Доорне, а на обратном пути к великой моей радости заехал ко мне на Виринген.

Мюльднер собирался в ноябре опять съездить на родину, чтобы ознакомиться с положением. Я чувствую себя в таких случаях настоящим Ноем, посылающим голубя, «дабы узнать, спала ли вода на земле».

Когда же он вернется с масличной ветвью? Наш старинный, всегда отзывчивый к услугам друг – майор фон Йена заменит Мюльднера в его отсутствие и составит компанию мне, моим двум собакам и моей кошке в нашем ковчеге.

Несколько недель тому назад я пытался на этих страницах опровергнуть нелепые сплетни, связавшие мое имя с нашей неудачей в первой битве на Марне. Теперь я хочу разрушить еще другую легенду.

К тем многочисленным неверным сведениям, которые распространялись обо мне либо по глупости, либо из злого умысла, относится также утверждение, будто бы я несу ответственность за огромные потери и конечную неудачу наших операций под Верденом.

Приказ атаковать Верден исходил не от меня, а вытекал из решения высшего командования.

План этой операции, а также общие соображения о ее выгодности были уже раньше изложены в докладе, который генерал фон Фалькенгайн, начальник Генерального штаба полевой армии, представил кайзеру около Рождества 1915 г. В этом докладе говорилось: «За французской частью западного фронта находятся в пределах досягаемости такие пункты, для удержания которых французское командование вынуждено жертвовать последним солдатом. Если оно это сделает, то силы французов будут постепенно истощаться, так как избежать такого истощения представится возможным, совершенно независимо от того, достигнем ли мы намеченной цели или нет. Если же французское командование этого не сделает, и данный пункт окажется в наших руках, то это чрезвычайно понизит дух французских войск. Германия же сможет употребить на эту пространственно ограниченную операцию лишь такое количество сил, которое не заставит ее обнажить остальные части фронта. Что же касается до попыток, которые, несомненно, будут сделаны французами, оттянуть наши силы от Вердена путем нажима на другие части фронта, то они не могут нашей армии внушить серьезных опасений, и она, как мы надеемся, сохранит еще достаточное количество сил, чтобы встретить эти атаки контрударами». Вскоре после этого доклада Верховное командование приказало атаковать Верден. Повлияло на это решение Верховного командования, между прочим, и желание предупредить таким путем ожидавшиеся атаки противника, которые могли быть предприняты им со свежими силами на нежелательных для нас участках фронта. Организация английской армии уже стала заметно сказываться, и у французов освободились, благодаря этому, значительные силы.

Противник имел весной 1916 г. на западе численный перевес в миллион с лишком штыков – по данным генерала фон Фалькенгайна, 2 350 000 немцев стояли против 3 470 000 бойцов Антанты, – и располагал превосходными запасами военных материалов.

При обсуждении плана наступления на Верден командование 5-й армией отстаивало необходимость одновременной атаки с значительными силами на обоих берегах Мааса. Однако Верховное командование отклонило это предложение. Ограничение атаки одним только восточным берегом реки последовало по прямому распоряжению Верховного командования. Но и эта атака удалась бы, по всему вероятию, если бы не наступили крайне неблагоприятные обстоятельства.

Приготовления к атаке остались для французов совершенно незамеченными. Установка артиллерии прошла беспрепятственно, и ударные части пехоты не несли в исходном для атаки положении почти никаких потерь.

Все было блестяще подготовлено. Однако как раз накануне предназначенного для наступления дня начались ливни и поднялась метель, лишившие артиллерию всякой возможности взять под обстрел намеченные цели. Приходилось изо дня в день откладывать атаку, так что штурм состоялся десятью днями позже, чем это было первоначально предположено. Командование 5-й армией переживало тогда мучительные дни, ибо мы знали, что всякий потерянный день, всякий потерянный час означает уменьшение наших шансов на успех. И действительно в этот период ожидания французы узнали о предполагавшемся наступлении через двух перебежчиков из ландвера – жалких мерзавцев.

Тем не менее противник уже не имел возможности своевременно принять необходимые меры защиты. Атака началась 21 февраля 1916 г. Ошеломляющие успехи первых дней известны. Пехота 3-го и 18-го армейских и 7-го запасного корпусов творили во время штурма чудеса храбрости. Венчало всю операцию занятие форта Дуамон. Если бы обещанные нам резервы подоспели вовремя, то и теперь еще нам удалось бы прорвать весь восточный фронт Вердена. Почему они не пришли, – осталось мне неизвестным.

Взявший форт Дуамон ротный командир фон Брандис рассказывал мне тогда, что, по его собственным наблюдениям, на четвертый день атаки во всей местности между Дуамон – Сувилль – Таванн не было ни одного француза. Однако и наши собственные войска дошли до последнего предела своих сил. Погода стояла отчаянная, и не везде удавалось вовремя подвозить пищу. Тем не менее было возможно путем немедленного продолжения атаки занять весь восточный фронт Вердена. Это явствует хотя бы из того, что местное французское командование уже отдало приказ об очищении восточного фронта. И только Жоффр[108] отменил этот приказ. Мало того. Недавно дошедшее до меня сообщение одного французского офицера, участвовавшего в боях под Верденом, ясно показывает, что оборона восточного фронта Вердена была на третий день фактически сломлена. Всю опасность положения, в котором находились французы 24 февраля, описывает также генерал Манжен[109] в «Revue des Deux Mondes».

Утомление наших ударных частей после необычайных военных достижений и недостаток резервов лишили нас плодов победы.

Я никого не виню за это, я лишь констатирую факты.

С этого дня отпал момент внезапности, и атаки, сопровождавшиеся до сих пор значительным продвижением вперед, превратились теперь в мучительную борьбу из-за каждой пяди земли. Уже несколько недель спустя мне стало ясно, что нам не удастся сломить упорное сопротивление защитников Вердена, и что наши потери не окупаются достигаемыми результатами. Поэтому я приложил все усилия, чтобы приостановить наступление, и неоднократно устно высказывал свою точку зрения и вытекающие из нее предположения. В первое время, однако, эти мои предположения, с которыми, впрочем, не соглашался также и начальник моего штаба генерал фон Кнобельсдорф, были оставлены без внимания и последовал приказ – продолжать наступление. Я вполне понимаю, что Верховному командованию было трудно изменить свое решение ввиду того большого морального значения, которое он приписывал операции под Верденом; я понимаю также, что Верховное командование оценивало Верденскую битву с иной точки зрения, чем командование 5-й армией; тем не менее, я полагаю, что мои соображения даже при оценке с этой высшей точки зрения были правильны.

Когда впоследствии положение настолько обострилось, что я ввиду бесполезности наших жертв не считал более возможным нести ответственность за продолжение наступления, я лично доложил об этом его величеству, а также представил Верховному командованию письменный доклад, после чего кайзер примкнул к моей точке зрения и разрешил приостановить наступление. Приказ об этом после ухода генерала фон Фалькенгайна с поста начальника Главного полевого штаба и руководителя военных операций (29 августа) был дан генерал-фельдмаршалом фон Гинденбургом 2 сентября 1916 г. и сопровождался распоряжением об укреплении достигнутой нами линии.

Как ни печален был такой исход, как ни тяжелы были наши потери под Верденом, не следует также забывать, что французы еще значительно больше пострадали в этих боях. Около семидесяти пяти французских дивизий, кипевших в адском котле под Верденом, были выведены из строя. Мощь французского удара на Сомме благодаря этому значительно уменьшилась, и трудно вообще учесть, какие следствия имело бы наступление на Сомме, если бы до этого Верденская битва не приковала к себе и не поглотила значительной части тех запасов людьми и материалом, которыми располагала Франция.

Заканчивая характеристику моего отношения к боям под Верденом, я хочу высказаться еще по поводу одного присвоенного мне оскорбительного прозвища, которое вот уже два года не сходит со страниц печати, более дорожащей дешевой сенсацией, чем строгой истиной.

Как раз в эти дни мне пришлось опять прочесть: «кронпринц, смеющийся палач Вердена».

Это лишняя капля желчи и горечи в мою и без того мрачную жизнь на острове, который в течение трехсот дней из трехсот шестидесяти пяти окутан туманом и ветром.

«Смеющийся палач Вердена» – это я. Собственно говоря, я должен был уже привыкнуть к этому, так часто приходилось читать эту гнусную клевету. Но она задевает меня каждый раз снова, ибо затрагивает то единственное и самое ценное, что у меня осталось после катастрофы: воспоминание о моих отношениях с вверенными мне войсками, о том взаимном доверии и понимании между нами, которое оправдало себя и в самые тяжелые испытания.

О боях под Верденом и роли, которую я там играл, я уже говорил. Остается еще сказать о моих отношениях с войсками и – о моем смехе.

Мне трудно распространяться о первом из этих вопросов. Замечу лишь одно: мои испытанные в бесчисленных боях храбрые и верные дивизии вросли мне в душу как родные дети, и я всегда старался по мере сил дать им все, что только допускали тяжелые условия войны: своевременный отдых, довольствие, награды и т. п. Каждый раз, когда мои обязанности главнокомандующего участком фронта позволяли мне отлучиться из штаб-квартиры, я отправлялся на передовые линии к моим сражающимся войскам, знакомился с их окопной жизнью по собственным наблюдениям и старался, насколько возможно, облегчить их тяжелую долю. Так было в Аргоннах и под Верденом, так было и в меловых окопах Шампани. Среди многих сотен тысяч бойцов, сражавшихся в течение исполинской борьбы под моим начальством, найдутся немногие, которые бы не видели меня в своих окопах.

Итак, не теряя много слов, я могу их всех, моих храбрых офицеров, унтер-офицеров и солдат старой 5-й армии и группы «Кронпринц», без страха призвать в свидетели того, каковы были мои отношения с ними. Сознание того, что они мне за всю мою любовь платили исключительной солдатской доблестью, храбростью и верностью, и что они лично мне были преданы, – все это для меня и по сию пору является частицей прежнего счастья, которую я сохранил из прошлого и которую даже самая злостная клевета не сможет разрушить!

«Кронпринц, смеющийся палач Вердена».

Наконец, последний вопрос: мой смех.

Да, я охотно признаю: я любил посмеяться в молодые годы и никогда не был нытиком и кабинетным человеком. Я смеялся, потому что находил тогда жизнь прекрасной и богатой и мне казалось, будто бы мой смех является благодарностью судьбе за то, что я свеж и здоров, и верю в свои силы.

Даже на войне, несмотря на всю ее тяжесть, я не разучился смеяться. Всякий настоящий мужчина, участвовавший в войне, испытал, наверное, то же самое: именно в самые тяжелые минуты тебя охватывает безудержное желание уйти подальше прочь от неслыханных ужасов смерти и разрушения, и ты жадно хватаешься за всякое, хотя бы чисто внешнее, выражение или проявление утверждающей себя жизни. Стало быть, и тогда я не надевал маски, предназначенной для любопытствующей публики, и показывал свое лицо таким, каким оно было.

Я знаю, что такое поведение с моей стороны вызывало уже тогда на родине, быть может и в тыловых частях, отрицательную критику: у кронпринца всегда веселый вид, – должно быть он не слишком серьезно относится к событиям.

Умные головы и мудрые толкователи! Что вы вообще знали обо мне?

Если бы я тогда столько же заботился о вас, сколько вы обо мне, то я, быть может, действительно перестал бы смеяться.

Но я думал и заботился только об одном: о вверенных мне войсках на позициях. Вот если бы эти мои старые бойцы, с которыми я сроднился и которых я сегодня все с такою же любовью вспоминаю, – вот если бы они не одобрили моего смеха, вы были бы правы!

Но они меня благодарили за мою «веселость» и понимали меня. Ради них я не раз улыбался и смеялся, даже когда мне было совсем не до смеха.

Передо мной проносятся образы тяжких дней войны. Идет осмотр эшелона новобранцев. Они кончили свое учение и идут теперь на фронт. Шестьсот милых свежих германских юношей, еще не вышедших из отроческого возраста. Они еще слишком молоды для столь тяжелого ремесла! С лихорадочным ожиданием смотрят они своими сияющими глазами на меня: что скажет им кронпринц? Мне спирает горло и глаза готовы затуманиться слезами – слишком многих я видел уходящими туда и немногих возвращающимся! А это почти дети! Можно ли им показать, что во мне происходит? Нет, ни за что! Я беру себя в руки, улыбаюсь и говорю им: «Товарищи, думайте о родине, мне трудно вас отпускать туда, но так должно быть, и вы справитесь со своей задачей. Выкажите себя достойными товарищей на фронте! Да защитит вас Бог!» И они громко приветствуют меня и уверенно идут по своему тяжелому пути.

Идет крупный бой. С фронта приходят серьезные вести, противник прорвал наши линии в опасном месте. Я сижу в комнате начальника штаба за картой, телефон рядом со мной. Мы подтянули резервы, артиллерия и летчики привлечены к делу; мы ждем известий. Вот звонит телефон, я прикладываю трубку к уху. Сообщение от командования армией: место прорыва расширилось, но мы надеемся удержаться на линии А до В. Тяжелые заботы гнетут начальника штаба главнокомандующего. Резервы все исчерпаны, последний солдат, последний пулемет введены в дело. Теперь очередь за войсками. Справятся ли они с задачей?

Я выхожу из помещения штаба, чтобы в автомобиле съездить вперед к месту прорыва. Сотни солдат стоят на улице; они вопросительно и неуверенно смотрят на меня. Трудность положения в передовых линиях стала известной, паническое настроение висит в воздухе. Я выпрямляюсь и громко обращаюсь к ним: «Ребята, идет тяжелый бой, но мы справимся, должны справиться, и вы должны мне в этом помочь!» И кончив, улыбаюсь им. Теперь они знают: да, дело серьезное, и, может быть, будет еще тяжелей; но он уверен в нас, он не унывает – дело образуется.

И вместо глухого молчания, которое я застал, теперь раздаются мне вслед одобрительные возгласы.

Другая картина. Это было после тяжелых боев у Шемэн де Дам. Я еду в полк, который только что возвращается из боя и должен несколько дней отдохнуть на горном хребте Бовэ. Солдаты кое-как устроились в воронках от разорвавшихся снарядов и старых французских окопах. Я вступаю со многими из них в разговор. Они страшно утомлены. Вот в одной из воронок сидят несколько капралов и играют в скат. Я подсаживаюсь к ним и жертвую три марки в кассу. Сразу развязываются языки. Все они настоящие берлинцы, большинство из них знают меня еще из дома. Сначала они ругаются, что война так долго длится, но все-таки уверяют: «Авось, справимся»! Я иду дальше к другим войсковым частям. Вот стоит уже немолодой солдат, лет сорока пяти; он протягивает мне свою грубую руку и говорит: «Вы наш старый Вильгельм, и мы не забудем, что вы нас тут навестили. Когда нас опять поведут в бой, вы будете нами довольны». И громкое «ура» оглашает орошенный кровью Шемэн де Дам.

Вот как было дело с моим смехом.

Раз я уже заговорил об этом, то сделаю еще одно признание: я и сегодня еще могу смеяться!

Невзирая на все удары судьбы и невзгоды, невзирая на одиночество и тесноту моей жизни, я и теперь еще иногда весело и непринужденно смеюсь и благодарю Бога, что он мне сохранил эту способность.

Так смеялся я вчера, когда играл в Ден-Овере с детьми рыбаков, и вот сейчас, когда мы с подмастерьем в кузнице делились впечатлениями.