В начале месяца я несколько дней провел на том берегу – в Овервеене у пользовавшего меня там зубного врача Шеффера. Я никогда не думал, что скромные удовольствия, которые зубной врач может предоставить своему пациенту с помощью своих маленьких орудий пытки, в состоянии будут принести мне столько радости! Я прямо-таки с наслаждением усаживался в его превосходное кресло – все же это нечто другое по сравнению с нашей жизнью в Вирингене. За долгое время эта поездка впервые нарушила монотонную тишину и одиночество острова. И в это пасмурное время, когда кругом все увядает на фоне здешнего бедного ландшафта и когда начинается пора осенних бурь, она помогла мне примириться с мыслью о том, что мне предстоит провести еще одну долгую суровую и темную зиму в тесноте и одиночестве этого острова вдали от родины и семьи. К тому же в лице Шеферов, живущих в очаровательной маленькой вилле около Гарлема, я познакомился с любезными и образованными людьми, гостеприимство которых доставило мне большую радость. К тому же на обратном пути мы на несколько часов посетили нашего старого друга бюргермейстера Пееребоома, который живет теперь в Бергене, сдав несколько недель тому назад свою должность превосходному, всегда отзывчивому господину Кольфу. Как он, так и его высокообразованная немка-жена всячески стараются скрасить здесь мне мое существование.
Мне хотелось бы также хотя бы в нескольких словах отблагодарить здесь еще две голландские семьи, проявлявшие всегда по отношению ко мне величайшее гостеприимство. Это семьи Бакс и Куму (Coumou). Пастор Бакс не только глубоко образованный священник, но и сердечный искренний человек, чуждый всякой позе и действительно поступающий в духе всепрощающей и вникающей в чужую душу любви к ближнему. Однажды мы беседовали с ним о религии. Добрый старик сказал мне тогда с почти что плутоватой улыбкой: «Видите ли, когда например, у отца есть сын, все время пристающий к нему, говоря «отец, дай мне копейку», – то рано или поздно отец теряет терпение, и мальчишка получает пощечину. То же самое и с людьми, которые всегда чего-то хотят от Бога и не устают повторять Его имя, – они тоже, в конце концов, получают пощечину. Только тот, кто действительно испытывает глубокую и серьезную нужду, должен обращаться к Богу с просьбой о силе, и тогда он должен хорошенько взять себя в руки: помоги себе сам, тогда и Бог тебе поможет!» Куму в течение долгого времени служил инженером в управлении водными сооружениями на острове. Это приветливый и отзывчивый друг.
Среди писем, найденных мной при моем возвращении, было письмо одного военного товарища. В нем говорилось о сотне подробностей, между прочим, упоминалась и глупая болтовня о моей деятельности в качестве командующего 5-й армии. Болтовней этой занимались люди, воображающие, что они знают больше всех других. Они утверждали, что я повинен и в несчастном приказе главного военного командования об отступлении после сражения на Марне в 1914 году.
Эти умники уверены, что они все прекрасно знают!
При таких обстоятельствах я имею некоторое право рассказать то, что я могу сообщить о сражении, бывшем поворотным пунктом в нашей судьбе, тем более что серьезные критические наблюдатели в большинстве случаев лишь мало касались событий, происходивших в 5, 6 и 7-й армиях.
Я не хочу здесь дать картину военного развития и операций моей 5-й армии в те горькие и тяжкие дни, – я предполагаю это сделать в другом месте, – здесь же я хочу лишь показать в главных чертах обстоятельства, приведшие тогда германскую армию от победоносного наступления к трагическому отступлению.
Был ли я повинен в этом? Только наглая злонамеренность могла это выдумать, только безграничная глупость могла этому поверить!
В качестве главнокомандующего 5-й армии я руководил 14 августа наступлением моей армии, участвовал в решениях, сообщениях и немногочисленных объяснениях с главным военным командованием и с соседними армиями, а в дни сражения на Марне ежечасно наблюдал и изучал развитие событий с ближайшего наилучшего пункта.
У меня получилось впечатление, что целый ряд обстоятельств и их несчастное стечение привели к печальному исходу. Наряду с несомненной неспособностью генерала фон Мольтке и вызванным ей его моральным и физическим крушением, в этой катастрофе повинно также неудачное и малодушное руководительство 2-й армией, начальником которой был генерал фон Бюлов[103], и прямо-таки роковая деятельность одного офицера Генерального штаба при Верховном военном командовании, неправильно использовавшего данную ему лишь устно, для особых случаев, директиву в качестве неограниченного полномочия и побудившего обе победоносно боровшиеся фланговые армии к преждевременному отступлению.
Всякий раз, когда я вспоминаю об этом времени бессмысленного и непонятного отказа от достигнутых успехов, когда перед моим взором снова проносится весь ужас этой нелепости, передо мной встает фигура человека, который должен был руководить, но не был вождем, и который, когда нарастающие события выступили из традиционных рамок, потерпел полное крушение: это был генерал фон Мольтке.
Я хорошо знал генерала; я искренно уважал его, как человека, и я глубоко чувствую трагичность его судьбы, которая представляется мне в своей чисто человеческой линии внутренне несколько похожей на судьбу несчастного австрийца Бенедека[104].
Генерал фон Мольтке был человеком с благородным образом мыслей, верным другом моего отца. Когда кайзер по настоятельной рекомендации своих ближайших советчиков назначил его в 1906 году начальником Генерального штаба, Мольтке сам горячо просил его императорское величество не делать этого, так как он не чувствовал себя на высоте задачи. Но когда император стал настаивать на своем решении, Мольтке в конце концов, как прусский офицер, подчинился. Мольтке с бесконечным трудолюбием пытался овладеть грандиозными задачами Генерального штаба. В его характере была какая-то застенчивость; он иногда как будто не чувствовал достаточного доверия к своим силам. Таким образом, он скоро оказался в полной зависимости от своих сотрудников. Личная мягкость и сердечная, человеческая доброжелательность, которой он обладал, мешали ему приобрести тот безусловный авторитет, который должен иметь начальник Генерального штаба. Во время моей службы в Генеральном штабе мне рассказывали, что в управление старого Шлиффена даже обер-квартирмейстеры являлись на доклад к этому гениальному, резкому и беспощадному начальнику не без некоторой робости, тогда как к генералу Мольтке каждый являлся с докладами охотно и часто.
Генерал Мольтке никогда не отличался здоровьем. Он часто болел. В начале войны он прошел два изнурительных курса лечения в Карлсбаде. Он был больным человеком, когда началась война.
Руководительство отдельными армиями в центральном бюро начальника Генерального штаба, расположенном слишком далеко от района военных действий, в Люксембурге, было совершенно недостаточным. Мольтке из своего отдаленного местопребывания не мог следить за событиями с надлежащей точностью и оценивать их с необходимой ясностью; возможно также, что в решающие моменты сражения ему не хватало понимания того, что необходимо сделать, или же способности к быстрым решениям. Во всяком случае, при тогдашнем несовершенстве способов сношений на расстоянии связь штаба с продвигающимися вперед командирами армий оказывалась часто совершенно недостаточной; сплошь и рядом наступал полный разрыв связи. Это вело к распаду единого руководства. В конце концов, дело дошло до того, что отдельные армии, начав движение вперед и получив указания о направлении движения, вели бои более или менее самостоятельно и от времени до времени облегчали себе выполнение задачи путем переговоров с соседними армиями.
Немедленно после сражения при Лонгви я был вызван в главную квартиру в Люксембург. Я воспользовался там случаем в беседе с подполковником Таппеном, правой рукой Мольтке, высказаться недвусмысленно о неудовлетворительном руководительстве армиями. Одновременно я потребовал назначения постоянных офицеров связи от Верховного военного командования (этого понятия тогда еще не существовало) при командующих армиями. Предложение это было с улыбкой отклонено: это де совсем не нужно, так как все идет хорошо и без того.
Когда положение 1-й и 2-й армий к востоку от Парижа обострилось, начальник Генерального штаба командировал подполковника Генча в качестве осведомительного офицера Верховного военного командования и поручил ему совершить объезд командующих армиями. Как заметил известный начальник штаба войсковой группы кронпринца Рупрехта[105], генерал фон Куль[106], этому офицеру было вверена судьба всего сражения.
В начале своей поездки Генч явился днем восьмого сентября прежде всего в штаб 5-й армии в Варенне и нарисовал нам картину общего положения, насколько оно было известно в Люксембурге. Внимательному и спокойному слушателю его сообщение давало общую картину, которую ни в коем случае нельзя было назвать неудовлетворительной. Из него вытекало все-таки, что успешное продвижение наших войск временно приостановилось. Немедленно вслед за этим посещением Генч объехал весь фронт и посетил 4, 3, 2 и 1-ю армии, чтобы собрать личные впечатления на месте.
При посещении других армий началась роковая деятельность этого офицера, о которой я уже упоминал. Возможно, что Генч во время своей поездки, и особенно при посещении штаба 2-й армии, вынес действительно неблагоприятное впечатление. Возможно также, что его нервы не выдержали; во всяком случае, вместо того, чтобы самым решительным образом поощрить упорное сопротивление, он одобрил решение об отступлении. Его рассказ о разложении 2-й армии и использование им якобы данного ему полномочия самостоятельно предписать армиям отступление побудили, в конце концов, и 1-ю армию, не имевшую возможности поддержать непосредственный контакт со 2-й армией, после сильного сопротивления начать 9 сентября отступление на Суассон. Рассказ об этих событиях я слышал лично из уст тогдашнего начальника штаба армии генерала фон Куля, на суждение которого можно, безусловно, положиться. В 3-й и 4-й армии подполковник Генч достиг, насколько мне известно, одинаково печального результата. Никакого понуждения со стороны неприятеля не было.
Моя 5-я армия в эти критические дни разъездов Генча произвела на линии Вавенкур – Ранберкур – Бозе – Сент-Андре наступление, не давшее успеха, и подготовляла одновременно назначенную на 10 сентября ночную атаку с целью освободиться из затруднительного положения, в котором мы оказались, будучи стиснуты между Верденом и труднопроходимыми Аргоннами. План этой ночной атаки, в которой предполагалось участие 13-го корпуса с включением 12-й конной дивизии, а также 16-го корпуса, не был одобрен Верховным военным командованием, которому получавшиеся от Генча сведения об общем положении явно внушали все возрастающую тревогу. Однако после нескольких представлений штаба моей армии Верховное командование все же одобрило план.
Операция была выполнена с точностью и имела блестящий успех: армия завладела линией высот Луппи-ле-Пти, на востоке – высоты Ранберкур, на северо-востоке Курсель-Суйи. Французская армия Саррайля[107] отступила под нашим ударом в среднем на 20 километров.
В день этого ночного успеха, значит 10 сентября, подполковник Генч вернулся из своего объезда войск обратно в Варенн. Его отзывы о положении за это время приобрели определенно пессимистическую окраску. Он заявил, что положение на правом фланге безнадежно, и потребовал от меня немедленного отвода 5-й армии. По его словам, 1-я и 2-я армии были лишь бегущими остатками прежних войск, 3-я армия держалась с трудом, а 4-я оставалась до известной степени в порядке.
Я заявил подполковнику Генчу, что о немедленном отступлении 5-й армии не может быть и речи, что никакой необходимости к тому ни по общему положению, ни по положению самой 5-й армии не было и что до возбуждения вопроса об отступлении необходимо обеспечить эвакуацию всех раненых во время успешной операции. Когда Генч, несмотря на все мои доводы, стал настаивать, я спросил у него, имеет ли он письменное полномочие, – такого полномочия у него не оказалось. Вслед за тем я заявил ему, что мы не в состоянии выполнить его желание.
После отступления с Марны грандиозный план Шлиффена рухнул. Условием его выполнения был быстрый разгром Франции. Я никогда не забуду того потрясающего впечатления, которое осталось у меня, когда 11 сентября в мою Ставку в Варенне явился генерал Мольтке в сопровождении подполковника Таппена, – предо мной был сломленный человек, которому было трудно побороть подступавшие слезы. По его впечатлению, вся германская армия была разбита и неудержимо отступала. Он заявил, что не знает, где это отступление остановится. Как он пришел к такому взгляду, мне было тогда непонятно.
Он был очень удивлен тем, что в штабе 5-й армии он нашел спокойную и благоприятную оценку положения, но это не изменило его взгляда, и, как и Генч, он потребовал от меня немедленного отвода армии. Так как никакого видимого основания для подобного преждевременного шага не было, между нами возник оживленный спор, в конце которого я заявил, что пока я остаюсь командующим армией и несу за нее ответственность, я не могу согласиться на немедленное отступление ввиду необходимости подобрать и бережно перевезти раненых.
Генерал Мольтке уехал в глубоком волнении. Этот разбитый человек внушал мне глубокое сожаление, но как солдат и военачальник я не мог понять такого душевного упадка.
Днем 11 сентября полковник Доммес передал мне вторичный приказ Верховного военного командования, предписывающий моей армии отступить в местность к востоку от С. Менегульда. При этом в приказе предлагалось двигаться по южной окраине Аргоннского леса. Командование армии приняло, однако, решение отойти далее к северу на линию Апремонт – Больни – Монфокон – Жеркур, так как представлялось нецелесообразным оставаться впереди четвертой армии, уже начавшей по приказу Верховного военного командования отступление, и так как противник, силы которого освободились, имел теперь полную возможность двинуться из Вердена в любом направлении и угрожать тыловым сообщением не только 5-й армии, но и всем войскам на западе.
5-я армия отступила только 12–15 сентября, после эвакуации всех раненых, в полном порядке и с чувством сильного превосходства в силах. Саррайль не решался напасть на нас и хорошо сделал. С высот к северу от Вердена я собственными глазами видел уход с позиций последних колонн 13-го и 16-го корпусов и при этом мог установить, что неприятель всюду следовал за нами кавалерийскими патрулями.
В течение войны я имел случай говорить с сотнями офицеров и с не меньшим числом солдат со всего фронта о роковых событиях во время первой битвы на Марне. Все повторяли одно и то же: мы совершенно отбили французские контратаки и сами перешли уже в наступление, повсюду обещавшее быть успешным, – как вдруг пришел никому не понятный приказ к отступлению.
Мой брат Эйтель Фридрих командовал в те дни первым гвардейским полком. Он мне впоследствии часто описывал с искренним возмущением ход сражения: «Отбив ряд французских контратак, мы вели наступление на французские позиции. Наши солдаты были сильно утомлены, но подвигались храбро и решительно вперед. Повсюду мы видели отступающих французов, победа была у нас в руках – и вдруг является адъютант с проклятым приказом немедленно остановить наступление и начать отход!» То были, по словам брата, самые мучительные часы его жизни, когда он со своими храбрыми людьми должен был пройти обратно весь отвоеванный в тяжелой борьбе путь и видел раненых, которые теперь неминуемо должны были попасть в плен. Наши бравые гренадеры никак не могли поверить приказу и все снова и снова спрашивали: «Почему мы должны отходить, ведь мы разбили французов?!»
И они были правы. Германская армия не была разбита на Марне, она была отведена назад своими начальниками. Битва была проиграна, потому что Верховное командование считало ее проигранной; она должна была привести к победе, несмотря на численное превосходство противника – соотношение было 1: 2, – если бы Верховное командование верно оценило положение и действовало целесообразно и решительно.
До этой мудрости я дошел не задним умом. Уже тогда, ввиду общего положения, у меня сложилось впечатление, что можно было без труда устранить все опасности, если бы мы сосредоточили все наше правое крыло на одной общей операции и усилили его путем технически вполне выполнимой переброски сил с левого фланга.
Генерала фон Мольтке я видел после этих мучительных дней только один раз.
Это было в главной квартире в Шарлевиле. Он был уже освобожден от своей должности; я нашел его склоненным над картами в маленькой комнате префектуры, сильно постаревшим, в подавленном состоянии. Картина была потрясающая. Слов я не мог найти и выразил ему свои чувства молчаливым рукопожатием.
Это потрясение свело его в могилу. В нем мы потеряли настоящего прусского офицера и благородного человека. Ложно понятое чувство долга заставило его взять на себя непосильную задачу – вопреки сознанию им своей несостоятельности. Это был его рок. Его – и наш рок.