После того, как я написал эти страницы, нашу семью поразило опять тяжелое горе. Душевно сломленный, мой брат Иоахим расстался с жизнью[96]. Тотчас же по получении этого известия я поехал на ту сторону в Доорн, чтобы хотя бы в первое и самое тяжелое время быть около матери. Сколь много горя выпало на долю ее бедного больного сердца!

В начале месяца меня посетил затем на острове мой брат Оскар[97], вскоре после меня прибывший в Доорн, и также Эйтель Фридрих был здесь. Так все они постепенно познакомились с тем клочком земли, на котором я живу вот уже более 20 месяцев. Им, пожалуй, не показалось уже здесь так плохо за несколько дней их пребывания, особенно благодаря хорошей погоде. Большую радость доставило мне прибытие моего старого, неизменно преданного Мальцана, который во время своих посещений меня на фронте делил со мной мои серьезные опасения по поводу нашего внутреннего положения. В конце месяца должна опять приехать сюда жена, на этот раз со всеми четырьмя мальчиками.

Мне хочется в заметках о моих личных переживаниях сказать несколько слов и о тех двух людях, в которых для всего германского народа воплотились идея и образ военного вождя, о генерал-фельдмаршале Гинденбурге[98] и об его первом генерал-квартирмейстере генерале Людендорфе.

Чем наша родина обязана этим двум людям, об этом распространяться не приходится. Достаточно напомнить о днях великих побед под Танненбергом и на Мазурских озерах[99]. В эти дни имена обоих вождей были у всех на устах, и после этих дней как армия, так и народ одинаково желали, чтобы этим людям было вверено руководство всей германской армией. Мы, главнокомандующие участками фронта, тоже искренне разделяли это всеобщее желание увидеть Гинденбурга и Людендорфа на высшем ответственном посту и приняли окончательное решение его величества призвать их с радостью и надеждой.

Никогда в жизни мне не приходилось видеть, чтобы два человека, столь различные по натуре, так дополняли друг друга и так сливались в одно целое, как Гинденбург и Людендорф. Общей почвой для их планов, размышлений и решений была мысль о благе отечества, об успехах и чести армии.

Чтобы характеризовать генерал-фельдмаршала, каким он представлялся в годы своего зрелого подъема, я должен был бы сказать, что его законченная в самом себе индивидуальность производила впечатление бесхитростной мощи и спокойствия. Это было впечатление уверенного твердого спокойствия, передававшегося каждому, кому приходилось с ним соприкасаться в жизни или по службе; оно внушало всем убеждение, что судьбы армии в безопасности в этой твердой руке и под взглядом этих серьезных и в то же время всегда проникнутым теплым участием, глубоко сидящих глаз. Если же он при этом еще и говорил, то, кроме как будто застывшего образа его крупной широкоплечей фигуры, на собеседника производили также впечатление его обдуманные и медлительные слова, которые он произносил своим низким голосом. Такое впечатление получали не только отдельные лица, с которыми он разговаривал, оно передавалось также и толпе, когда перед ней показывался генерал-фельдмаршал. К этому присоединялось еще и то обстоятельство, что какие-то трудно уловимые черты его индивидуальности, казалось, сглаживали границы между его служебным и его человеческим отношением к людям, вопросам и вещам.

На фоне грандиозных освободительных побед на востоке, уже окруженных почти ореолом мифа, личность Гинденбурга сделалась для армии и народа как бы символом германской победы и спасения от бедствий войны. То загадочное нечто, значительной частью коренящееся в сердце и душе, что создает для массовой души популярного героя и что никогда не избирало своим объектом людей вроде Фалькенгайна или Людендорфа, быстро окружило его блестящим ореолом, сделало его в германских сердцах идеалом вождя. Это трогательное по своей примитивной безотчетности доверие, выражавшееся в словах «наш старый Гинденбург это устроит», мне приходилось встречать повсюду, как в тылу, так и на фронте; оно было утешением в это тягостное время. Такое доверие осталось и тогда, когда мы, главнокомандующие, хорошо знавшие положение и уже давно лишившиеся былого оптимизма, встречали в ответ лишь молчание.

Уже и во время войны было распространено мнение, – теперь оно имеет еще больше сторонников, – что генерал-фельдмаршал за время своей деятельности на верховном военном посту рядом с генералом Людендорфом, бывшим подлинным spiritus rector[100] Верховного военного командования, играл больше декоративную роль. Этот взгляд я, зная прекрасные отношения между обоими вождями, должен назвать ошибочным. Во всяком случае, он совершенно неправилен по отношению к тому времени, когда генерал-фельдмаршал еще был в полном обладании своими физическими силами и своей энергией. Конечно, нужно признать, что и Гинденбург, которого война застала, правда, сохранившим полную духовную и физическую свежесть, но все же шестидесятилетним стариком, после трех-четырех лет, преисполненных труда, заботы и тяжкой ответственности, не мог вполне избавиться от естественных последствий своего преклонного возраста. Это ведь нисколько не уменьшает великих и незабвенных заслуг доблестного вождя. Неутомимая энергия его значительно более молодого друга и ближайшего сотрудника явилась ему подмогой и дала ему нужное облегчение. И гармоническое их единение, оставаясь всегда неколебимым, создало сильную волю, руководимую одной целью. При этом не приходится спорить о доле духовного участия в работе каждого из них. Чем был для Гинденбурга его товарищ, – это горько сказалось в тот момент, когда их совместная работа была нарушена уходом Людендорфа, когда место последнего занял новый человек. Этот человек, бывший не на высоте задачи, слишком быстро пришел в отчаяние от мысли о том, что ему не удастся спасти потерпевший аварию корабль и провести этот корабль под старым флагом сквозь все бури к спасительной гавани. Пожав плечами, он спустил флаг и холодно отбросил как пустые идеи все те национальные сокровища, которые германский народ хранил как святыню. Его энергия, получив другое направление, явилась сильнейшим толчком к развитию тех событий, которые имели место 9 ноября в Ставке Верховного командования в Спа.

По службе – по роду моих задач и обязанностей – мне приходилось иметь значительно больше дела с генералом Людендорфом, чем с генерал-фельдмаршалом, и я могу сказать, что при этом у меня всегда было чувство, что передо мной человек стальной энергии и остро отточенного ума, прусский вождь в лучшем смысле старой славной традиции. Бесчисленное множество раз я обсуждал в его светлом кабинете, в котором сосредоточивались, как в фокусе увеличительного стекла, лучи всех фронтов окруженного врагами отечества, вопросы и проблемы войны и в частности боевое положение моего участка фронта. При таких беседах с генерал-фельдмаршалом я получал, как уже сказано, впечатление, что его затрудненные и медленные слова являются результатом глубокой уверенности. В беседах же с генералом Людендорфом казалось, что перед вами блестящая мастерская высших духовных достижений, в которой именно и вырабатывалась ежедневно эта уверенность в непрестанной борьбе с бесчисленными препятствиями, враждебными принципами, затруднениями, заботами и недостатками всякого рода.

Что в связи с предстоявшими Людендорфу задачами возникали также требования и стремления, собственно говоря, выходившие за пределы его компетенции, было уже упомянуто. Он принял их на себя потому, что разрешение их имело величайшее значение и для военного положения и так как без его вмешательства они остались бы неразрешенными. Многое из того, что он сделал за пределами своего специального круга деятельности, представляется мне ценным, удачным и во многих отношениях прямо таки образцовым. Однако, мне кажется, можно без ущерба для его сильной индивидуальности признать, что значение его коренилось в области стратегии, тактики и организации. Здесь его теоретически блестяще подготовленный, богатый собственными идеями и изумительно точно работающий ум в те годы, когда войска и военный материал еще представляли собой неизношенный аппарат в его руках, с поразительной уверенностью разрешал труднейшие военные проблемы и приобрел бессмертную славу для себя и для германского оружия. Умение проницательно и глубоко вникнуть в положение, уверенное претворение теории в приказы и действия, точное знание пригодности пускаемых в действие сил, с которыми он умел обращаться, как с точными математическими величинами, доставили ему тогда на востоке крупные победы под Танненбергом, под Лодзью и на Мазурских озерах. Эти же данные доставили ему и впоследствии, когда он принял на себя более широкие задачи руководства германской армией в борьбе за германскую линию вплоть до весны 1918 г., успехи, имевшие огромное стратегическое значение. Успехи эти может быть и представляются в настоящее время омраченными отсутствием окончательных результатов и поражением в конечной борьбе. Однако беспристрастное будущее причислит их, несомненно, к величайшим военным достижениям всех времен.

Осуществление его великих и смелых идей сделалось более затруднительным лишь с того момента, когда воинские части, включенные им в художественное здание его операционных планов, перестали отвечать тем требованиям, которые он по старой традиции предъявлял к войскам, – с того момента, когда боевая ценность войск стала слишком зависеть от колеблющихся физических и психических влияний, и когда вследствие этого ненадежность и хрупкость материала сделались неизбежными источниками ошибок при точном расчете работы машины.

Зрелый боевой мыслитель и конструктор побед, привыкший с тех пор, как он, в качестве лейтенанта, в первый раз командовал отрядом, признавать незыблемыми понятия дисциплины, точности и боевого духа, и в глазах которого с тех пор, как он, будучи молодым офицером Генерального штаба, в первый раз надел брюки с малиново-красными лампасами, боевые единицы вроде батарей и дивизий представляли собой единицы определенной боевой силы и поддающейся учету боеспособности, оказался вынужденным снабдить все эти понятия большими вопросительными знаками. Его замыслы, которым при неприкосновенности отдельных факторов был бы обеспечен успех, потерпели, в конце концов, крушение вследствие того, что частью переутомленный, частью загрязненный аппарат отказывался служить в своих отдельных частях или в своем целом. Последние германские наступательные удары в период между 21 марта 1918 года и решительным поворотным моментом войны 18 июля, когда неприятель прорвал наш фронт у леса Виллер-Котре, были, несмотря на некоторые блестящие начальные успехи, лишь цепью печальных подтверждений этого факта.

Генерал Людендорф, как человек и как солдат, тяжко страдал от этого положения, и я более, чем кто-либо другой из военачальников, сочувствовал этим мукам. Все мы, прошедшие железную школу старой славной армии и дышавшие воздухом красного здания на Кенигсплац[101], вынесли оттуда прочную уверенность в непоколебимости великой армии и всех ее частей. И этот палладиум мощи и гордости германского народа нам суждено было увидеть поколебленным.

Что касается меня, то я уже задолго перед тем не мог не заметить появившихся трещин, прорывов и разных дефектов и неоднократно по долгу службы сообщал о своих наблюдениях и мыслях генерал-квартирмейстеру. Даже и теперь, вспоминая об этих разговорах, я исполняюсь глубокой благодарности при мысли о том, что генерал Людендорф всегда выслушивал взгляды и пожелания человека, гораздо более молодого, с неизменной дружественностью и вниманием и делал все для удовлетворения требований, которые он считал справедливыми. Правда, очень часто – особенно когда запасы людей, продовольствия и военного материала стали истощаться – ему приходилось со ссылкой на «ultra posse»[102] отказывать в том, что он, несомненно, охотно бы сделал, если бы была возможность.

Генерал Людендорф, насколько я узнал его за долгие годы совместной работы в направлении общей цели, никогда не был карьеристом, никогда не старался произвести впечатление на других. Искание благосклонности или боязнь утратить расположение отдельных лиц были его суровой прямой натуре солдата так же чужды, как поиски популярности в массах или страх им не понравиться. Принимая свои решения, он знал только одно мерило – их объективную пригодность для достижения великой цели вывести Центральные державы и в особенности Германию не умаленными из войны и обеспечить им прочный мир, не закрывавший бы нам в будущем возможностей нашего естественного развития.

С прямо таки страстной творческой энергией и преданностью безоговорочно отдал он всю свою богатую индивидуальность на службу своим задачам военачальника. Для него самого, однако, это его безмерное самопожертвование было только простым и само собой понятным исполнением долга, ничем не отличающимся от долга каждого немца и каждого немецкого солдата по отношению к своему отечеству. Следствием этого прекрасного мужественного понимания долга и неуклонной верности и была его благородная высокая оценка моральных достоинств немецкого солдата и немецкого народа, как на фронте, так и в тылу. Благодаря ей он даже в последние месяцы войны был склонен предполагать наличность таких сил и доблестей, которых давно уже не было, но которые только и могли служить основной его военных операций и предъявлявшихся им к истощенному тылу требований. Увы, он предполагал их даже тогда, когда лишения, разочарования и разлагающие влияния аморально действующих факторов уже подточили первоначальную доблесть немецкого народа. Людендорфу, проникнутому глубоким национальным чувством, было горько, в конце концов, удостовериться в разложении морального стержня, составлявшего силу немецкого народа. Он долго не хотел этому поверить, сохраняя в своей душе гордый идеальный образ непоколебимо преданного своему императору и своему государству немецкого народа. И поверил он этому только тогда, когда уже нельзя было не заметить вопиющих фактов действительности. Эта высокая оценка масс, благодаря которой он во все учащающихся симптомах разложения в течение долгого времени видел лишь печальные исключения из общего правила, была, пожалуй, главной причиной того, что сравнительно поздно и, увы, слишком поздно было приступлено к принятию решительных мер против агентов и жертв разложения.

В оценке морального духа и физической боеспособности войск, бывшими основной предпосылкой самой идеи скорого и удачного окончания войны, взгляды наши, как уже упомянуто, существенно расходились, особенно в течение последнего года борьбы.

Мне не хотелось бы в этой связи умолчать об одном обстоятельстве. На мой взгляд, генерал Людендорф не всегда умел выбирать своих ближайших сотрудников и не уделял также должного внимания указаниям на их ошибки и недостатки. Слишком часто также он игнорировал сообщения, несогласные или опровергавшие их доклады. Виной тому было опять-таки его благородное понимание долга верности по отношению к своим помощникам, которые по мере своих сил, не всегда, однако, стоявших на высоте положения, несомненно, наилучшим образом стремились исполнять свои задания. Этим и объясняется, что он терпел на не отвечающих их способностям постах многих лиц дольше, чем это было бы желательно в интересах дела.

Таким образом, я совсем не отношусь к генералу Людендорфу без всякой критики. Многие его мнения и его действия вызывали мое неодобрение. И все же он остается для меня одним из самых выдающихся немецких военачальников, человеком величайшей, подлинно немецкой силы и верности, вождем, воплощавшим в себе традицию и совесть германской армии.

Если его противники называют его «игроком» и упрекают его в «азарте», то это неправда. Дай Бог, если бы и во главе правительства мы имели равных ему по доблести и знаниям людей, отличающихся такой же добросовестностью, основательностью в оценке положения и смелостью, как он. Дай Бог, если бы тем самым каждому отдельному человеку была предоставлена возможность использовать все свои силы в той именно области, которая более всего соответствует его специальной подготовке и признанию.

В «Очерке всемирной истории» графа Йорка фон Вартенбурга, из которого я последние дни вновь перечел главу о Риме, битве при Каннах и стойкости римлян перед лицом перенесенных поражений, я наткнулся на одну фразу, которая мне кажется написанной специально для наших дней. В экскурсе, посвященном событиям позднейшего времени, Йорк здесь говорит о том, каким недостойным образом прусский народ сам заклеймил свою армию, потерпевшую поражение при Йене, «которая ведь была не единственным и не главнейшим виновником случившегося». И далее он говорит: «Если какой-нибудь народ хочет выйти победоносным даже из Канн, то он никогда не должен совершенно терять уважения к своим вождям и своим знаменам».

Всей душой желаю я нашему народу нового подъема и нового величия. Но только тогда, когда широкие массы народа вновь освободятся от той слепоты по отношению к минувшему величию, которой стараются окутать их взор всякие смутьяны и лжепророки, смогут они, правильно поняв былое, обрести в себе душевные силы для уверенной работы над возведением здания будущего!