…Мы станем ближе, чем всегда,

Два одиноких на земле крыла,

С таинством чувств, что скрыты в нас,

Но лишь друг другу ведомы подчас…

Роберт Браунинг

«Паулина»

Кухня «Старой кузницы» была оборудована плитой «Ага», встроенной в кирпичную стену, и была рассчитана на восемь человек. На подоконниках стояли деревянные модели маяков, но из-за непроглядной темноты за окном не было видно ни побережья, ни моря.

Робин готовила и потягивала вино уже минут десять, когда зажужжал ее мобильный. Она сразу подумала, что это, скорее всего, Мёрфи. Сняв с огня соус карбонара, она потянулась за телефоном и прочла:

«Может, это просто моя неуверенность, но я скажу прямо. Ты говоришь, что любишь меня, но мне кажется, что ты прячешь от меня какую-то часть себя. Иногда у меня даже возникает ощущение, что ты просто хочешь мне угодить. Мне все время казалось, что это я тащу тебя в совместную жизнь, и я не помню, чтобы ты хоть раз проявляла настоящий энтузиазм. А когда я сказал, что нас опередили с покупкой дома, я не услышал в твоем голосе ни капли разочарования.

То, что ты сказала до этого насчет ребенка ― неправда. Дело не в том, что я хочу, чтобы ты вела себя так, как, по-моему, должны вести себя женщины, а в том, что ты ни разу не признала, что это был наш ребенок, которого ты потеряла. Я чувствовал, что не могу показывать свою грусть из-за малыша, потому что это будет давить на тебя.

Между нами иногда словно вырастает стена, и я не понимаю, это просто твоя натура и так ты любишь, или ты обманываешь нас обоих насчет того, что на самом деле чувствуешь. И если верно второе, я предпочел бы узнать об этом сейчас.»

Робин стояла, глядя на это сообщение, настолько ошеломленная, что вернулась к реальности лишь когда заметила, что сырный соус начал кипеть и брызгать в сковороде. Она поспешно вернулась к плите, чтобы заняться им. На нее накатывали холодные волны паники и страха. Значит, Мёрфи догадывался… но о чем? Она ведь любила его, правда? Да, подумала она ― знала ― что любит. Но он почувствовал…

Страйк вошел на кухню, все еще опираясь на трость, но уже ощущая себя лучше после душа. Его мокрые волосы выглядели почти так же, как обычно.

― Пахнет вкусно, ― сказал он и принялся накрывать на меньший из двух столов в комнате.

― Как лицо? ― спросила Робин.

― Бывало и хуже, ― проворчал Страйк.

― Если надо, на дне пакета лежат спиртовые салфетки.

Переложив спагетти в большое блюдо и поставив его на стол, Робин сказала:

― Дай мне минутку… Начинай без меня, не жди, ― она вышла в холл, взяла дорожную сумку и поднялась наверх, выбрав наугад ближайшую спальню, которая была оформлена в желтых тонах и в которой стояли три кровати, включая двуспальную: как она смутно отметила, рассчитанную на семью… Сев на кровать, она снова перечитала сообщение Мёрфи, затем, мучительно, предложение за предложением, стала набирать ответ.

«Ты знаешь, что я люблю тебя.»

А действительно ли это так? В самом ли деле? Пытаясь подавить очередную волну тревоги и чувства вины, Робин продолжила:

«Я не понимаю, что ты имеешь в виду под стеной.»

Неужели нет? Возможно, и так ― но разве не каждой паре пришлось бы нелегко после ее долгого пребывания на ферме Чапмена, ужасного дела с перестрелкой, над которым работал Мёрфи, хлопот с поиском дома и, конечно же, внематочной беременности?

Робин продолжила печатать:

«Мне было очень грустно из-за ребенка, я много плакала, но осознание того, что я не смогу иметь детей естественным путем, было ужасным. Я все еще не могу с этим смириться, а твои попытки заставить меня говорить об этом и принимать решения по поводу моих яйцеклеток никак не помогают. Пожалуйста, пойми, что мне нужно время, чтобы осмыслить произошедшее и решить, что делать дальше.»

По крайней мере, это было честно.

«Можем мы, пожалуйста, как следует обсудить это, когда я вернусь домой? Я сейчас со Страйком, мы работаем, и я не могу говорить на эту тему, чтобы он не услышал.»

Она замешкалась, вспоминая хорошие моменты, проведенные с Мёрфи. Она знала, что он хороший, добрый человек, ведь знала? Поэтому закончила так:

«Я действительно люблю тебя :*****»

Она нажала «отправить», ощущая пустоту, не связанную с голодом. Телефон завибрировал; она боялась того, что сейчас прочтет, но, взглянув, увидела лишь еще одно сообщение от Уинна Джонса.

«Так что, единственный способ поговорить с тобой ― это ответить на вопросы?»

Да, ― автоматически напечатала Робин. Затем, не желая задерживаться наверху слишком долго, чтобы Страйк не спросил, все ли с ней в порядке, она спустилась вниз по деревянной лестнице.

― Прости, ― проговорил Страйк с набитым ртом, когда она вернулась на кухню, ― умираю от голода.

― Ничего, я же просила не ждать меня, ― с напускной бодростью ответила Робин, подливая вина в бокал. ― Кажется, я почти договорилась о встрече с Уинном Джонсом. Он только что снова написал.

Страйк проглотил спагетти.

― Отлично. Кстати, это просто объедение.

― Хорошо, ― Робин села напротив него.

― Ну что, узнала, как там Дирк?

― Что?.. Ах, мой племянник? Да, ― она действительно звонила днем матери, по дороге в супермаркет. ― Все хорошо. Надеются, что его паралич пройдет.

― А в чем была проблема?

― Сложные роды, ― в горле Робин вновь, словно застрял ком. «Повреждения уже серьезные...» Она сделала еще глоток вина. ― У него были повреждены нервы, да и родился он раньше срока. ― «Видите ли, эмбрион не смог преодолеть рубцевание...»

― Значит, меньше того племянника, что весит пять килограммов?

― Намного, ― с трудом выговорила Робин, вспомнив тряску на каталке и ледяное прикосновение датчика УЗИ.

Страйк положил в рот очередную большую порцию спагетти. Несмотря на пульсирующую боль в лице и ноге, он чувствовал, что момент, когда он признается ей в любви, неумолимо приближается. Сейчас нужно было немного поболтать, желательно вместе посмеяться и выпить еще вина, чтобы раскрепоститься. Можно было ненавязчиво выяснить, как у нее дела с Мёрфи, а потом...

― Ну что, после увиденного, как тебе перспектива пожить на Сарке? ― спросил он.

― Не знаю, ― ответила Робин, все еще мысленно возвращаясь к сообщению Мёрфи и с трудом проглатывая пасту из-за кома в горле. ― Здесь очень красиво.

― Я думал, мы увидим больше лошадей.

― Наверное, конные экипажи появляются только летом, ― предположила Робин. ― Для туристов.

― Да. Я бы не возражал, если бы мне дали покататься на тракторе, но…

Страйк вдруг с ужасом понял, что Робин плачет, хотя и пытается это скрыть. Он поспешно проглотил еду.

― Что я?..

― Пустяки, это не из-за тебя, ― высоким голосом произнесла Робин. Она встала, неловко подошла к кухонным полотенцам и оторвала несколько листов. ― Не обращай внимания, просто не обращай, извини.

― Почему?..

― П-пустяки, ― повторила Робин, прислонившись к стене, но она не могла перестать плакать.

― Не говори ерунды, что?..

― Я… потеряла ребенка.

― Что? ― Страйк был потрясен.

Не в силах больше сдерживаться, притворяться и справляться в одиночку с грузом своей растерянности и вины, Робин неуклюже вернулась к столу, села и, всхлипывая, рассказала короткую и жестокую историю своей случайной беременности.

― Черт, ― выругался Страйк. ― Мне… жаль.

Он понятия не имел, что еще сказать. Не понимал, что это значит для Робин и для ее отношений, не знал, оплакивает ли она потерю ребенка, хотела ли она его. И беспомощно наблюдал, как Робин безуспешно пытается взять себя в руки.

― Не знаю, почему я так… о, боже.

Не в силах остановить слезы, она уронила голову, прямо как Дэнни де Леон ранее, скрыв лицо ладонями, а ее волосы попали на тарелку со спагетти. Преданность Мёрфи смешивалась с противоречивыми чувствами из-за только что полученного от него сообщения, и она боролась с мощным желанием поделиться тем, что не решалась сказать ни одному человеку.

Страйк не придумал ничего лучше, кроме как протянуть руку через стол и положить свою большую ладонь ей на плечо, пока она плакала. Он редко чувствовал себя настолько растерянно и очень боялся сказать чтото не то.

― Ты… хотела его?

― Нет, ― то ли пропищала, то ли простонала Робин. ― Это произошло случайно. Я сама не знала… пока все уже… не закончилось… Боже, прости…

― Перестань извиняться, ― сказал Страйк. Плохо представляя, что происходит при внематочной беременности, он спросил: ― И… сколько ты пролежала в больнице?

― Всего пару ночей, ― ответила Робин, подняв заплаканное лицо и пытаясь успокоиться. ― Ничего серьезного… Просто это случилось изза… насильника… когда мне было девятнадцать… он заразил меня инфекцией, и поэтому я не могу… Не знаю, зачем я это рассказываю! ― вырвалось у нее почти истерично, и новые, неудержимые слезы потекли по ее щекам, пока она судорожно вытирала лицо.

― А Мёрфи… Райан…?

― Он был очень добр, но очень хочет детей. ― Робин высморкалась в бумажное полотенце и глубоко вздохнула. ― Я не могу его винить, он говорит, что я ему нужна, даже если детей не будет, и после случившегося он был очень внимателен…

― Хорошо, ― выдавил из себя Страйк, хотя это была, пожалуй, самая неискренняя реплика, когда-либо слетавшая с его губ. ― Конечно, ― добавил он, ― он не дурак. Понимает, что другую такую, как ты, не найдет.

― Спасибо, ― пробормотала Робин, вытирая левой рукой глаза, а правой нашла руку Страйка и сжала ее.

― И судя по всему, ― сказал Страйк, ― у тебя еще есть шанс… если ты захочешь…

― Но я не знаю, хочу ли детей, ― призналась Робин, и облегчение от того, что она наконец сказала это кому-то, кроме Мёрфи, было похоже на снятие жгута. ― Если бы у меня был ребенок, я бы больше не смогла этим заниматься. Уверена, есть женщины, которым под силу и то и другое, но я не из таких. Не то чтобы я не любила детей, я прекрасно понимаю, почему люди их хотят и обожают, я это понимаю ― насколько это возможно, когда у тебя их нет ― но я так сильно люблю свою работу. Все было бы иначе, будь у меня дети. Я бы больше боялась рисковать, осуждала бы себя за потраченные часы, разрывалась бы между преданностью тому и другому, и я боюсь, что стала бы их винить за то, что пришлось отказаться от дела жизни или не отдаваться ему так, как сейчас. Это эгоистично? ― спросила она, глядя на Страйка глазами, полными слез.

― Черт возьми, да это полная противоположность эгоизму, ― твердо заявил Страйк. ― Если бы все как следует подумали, прежде чем заводить детей, в мире было бы куда меньше искалеченных людей.

― Врачи советуют мне заморозить яйцеклетки, и Райан этого хочет, он подает это как возможность выбора... Может, и правда стоит, ― Робин вытерла глаза рукавом. ― Наверное, это разумный шаг... Просто это так неожиданно свалилось на меня, а потом я узнала, что этот гребаный насильник лишил меня шанса...

Она еще раз вытерла глаза, заметила, что на волосах остался сырный соус и смахнула его.

― Мне жаль, ― снова сказал Страйк, не зная, что еще добавить.

― Все нормально, ― ответила Робин, высморкавшись. ― Это мелочи по сравнению с тем, что пережил ты.

― Что, ты про ногу? Это другое, но не хуже, ― ответил Страйк. ― Поверь, после того как побываешь в военном госпитале, начинаешь ценить то, что имеешь. Ампутация у меня ниже колена ― это совсем не то, если бы отрезали выше. Я не паралитик. Не лишился гениталий, сохранил зрение ― несмотря на чертов спрей. Я вполне справляюсь. ― Подумав, что, возможно, шутить еще рано, он все же добавил: ― Хотя, конечно, жаль, что я уже никогда не станцую в «Лебедином озере».

К его облегчению, Робин рассмеялась.

― Ты когда-нибудь думаешь о том человеке, который заложил взрывное устройство?

― Не особо, ― сказал Страйк. ― Он сделал то, что посчитал нужным. Это не было чем-то личным.

― Наверное, у насильника тоже не было каких-то личных счетов со мной, ― заметила Робин.

― Это другое, ― снова возразил Страйк.

Робин глубоко вздохнула и сказала:

― Мне правда жаль, что я вывалила все это на тебя.

― Для этого и существуют друзья, ― ответил Страйк.

Но он никогда еще не оказывался в таком затруднительном положении, как сейчас. Мог ли он сказать ей теперь, когда она еще не оправилась после недавней потери ребенка: «Кстати, когда будешь

обдумывать будущее, имей в виду, что я тебя люблю?»

― Давай просто поговорим о деле, ― Робин высвободила свою руку. ― Пожалуйста.

― Хорошо, но сначала поедим, ― согласился Страйк.

Они принялись за еду, каждый погруженный в свои мысли. Страйк лихорадочно размышлял, как поступить правильно, стараясь рассмотреть вопрос со всех сторон. Она только что поделилась чем-то глубоко личным. Позволяло ли это ему сделать то же самое? Они наконец остались одни в самом удаленном месте, куда им когда-либо доведется попасть, где никто другой не мог их прервать или помешать. Разве не безумие упустить такой шанс? И все же он боялся, что, заговорив сейчас, когда Робин явно переживала кризис, он превратится, возможно навсегда, из друга и доверенного лица в еще один источник боли и смятения.

Робин заметила, как Страйк слегка нахмурился, и задалась вопросом, не считает ли он ее такой же взбалмошной и беспечной, какой она сама себя ощущала сейчас, за то, что влипла в такую историю, а потом уронила голову в тарелку со спагетти и расплакалась. В ее сознании внезапно возник образ Ким Кокран, всегда аккуратной, профессиональной и жизнерадостной, с идеально упорядоченной личной жизнью. «Все мы совершаем ошибки. Правда, я не вышла ни за одну из своих…»

Закончив ужинать, по предложению Робин они переместились в соседнюю гостиную с балками на потолке и кирпичным камином с дровяной печью. Робин взяла с собой бутылку вина.

― Разведем огонь? ― сказал Страйк, потому что в комнате было прохладно. Сам он к холоду относился спокойно, но знал по опыту, что женщин это беспокоит.

― Отлично, ― ответила Робин, уже стянув с дивана плед, чтобы укутаться.

Она оглядела комнату с низким потолком, корабль в бутылке и фарфоровую лошадку на каминной полке, еще один морской пейзаж на стене и разложенные на приставном столике буклеты, рекламирующие достопримечательности Сарка. Робин подумала, как бы ей здесь понравилось, если бы не сообщение от Мёрфи. Она чувствовала физическую усталость, но ей не хватало умственной нагрузки. Кроме того, она хотела доказать Страйку, что по-прежнему способна выполнять свою работу, несмотря на личные проблемы.

― Ну что, ― сказала она, пока Страйк возился со старыми газетами и поленьями, ― мы возвращаемся к вопросу, почему Райт был убит в хранилище, если это не было масонской уловкой.

― Да, ― отозвался Страйк, чье настроение при этих словах заметно упало. Она хотела поговорить о работе. Значит, разговорам на личные темы двери закрыты? Осознавала ли она, как и он, необычность этой ситуации ― уединенный дом, сотни километров до Лондона ― и пыталась вернуть их отношения в строго профессиональное русло? С неохотой и тяжестью на сердце он пришел к выводу, что сейчас заговорить о своих чувствах было бы ошибкой, возможно, непоправимой.

― Ладно, ― начал он, разведя огонь, закрыв дверцу печи и поднявшись на ноги с помощью балки каминной полки, ― какие причины заставляют людей убивать в определенных местах?

― Не знаю, ― ответила Робин.

Страйк налил себе еще вина и сел в плетеное кресло, которое громко заскрипело.

― Я могу назвать четыре.

― Вот как? ― удивилась Робин.

― Да. Случайность, удобство, возможность и необходимость.

― Что ж, ― сказала Робин, плотнее закутываясь в плед, радуясь шансу занять свой ум логической задачей и чувствуя благодарность за тепло, ― это точно не случайность, верно? Райт и его убийца оказались в хранилище в такое время неслучайно. Это было заранее спланировано.

Организовано.

― Согласен, ― отозвался Страйк.

Робин отпила еще вина, пытаясь сосредоточиться.

― Что идет после случайности? ― спросила она.

― Удобство. В частности, касается бытовых убийств. Думаю, мы можем это исключить. Если говорить о месте, где можно совершить убийство, я бы с трудом придумал что-то более неудобное, чем подземное хранилище серебра.

― Тогда дальше… возможность?

― Возможность подошла бы, если бы убийцей оказался Кеннет Рамзи, Памела Буллен-Дрисколл или Джим Тодд. Хранилище вполне могло быть одним из немногих мест, где у них был бы шанс ударить сильного молодого человека по голове сзади, без свидетелей. К сожалению, у всех железное алиби. Так что остается необходимость. Хранилище было буквально единственным местом, где убийство могло произойти.

Правильно истолковав молчание Робин, Страйк продолжил:

― Я тоже не могу понять, зачем это нужно было делать именно там. Даже если допустить, что Райта заманили на смерть обещанием поделиться деньгами, вырученными от ограбления, зачем убийце было так усложнять себе задачу? Если жертва гонится за легкой наживой, можно было придумать сотню других сценариев, и в любом из них она рано или поздно подставила бы затылок. Почему именно там?

― Не знаю, ― снова сказала Робин. ― У меня такое чувство, будто у нас в руках куча кусочков от разных пазлов.

― Так и есть, ― согласился Страйк. ― Сэмпл, Пауэлл, Флитвуд… и Ноулз, если уж на то пошло… Хрен знает, что это за «Барнаби».

Глядя на пляшущие языки пламени, Робин спросила:

― Как думаешь, часто встречаются убийства, где и преступник, и жертва притворялись кем-то другим?

― Довольно редко, полагаю, ― ответил Страйк. ― Но уверен, многие убийцы поступили бы так же, будь у них такая возможность. Фальшивая личность Райта сыграла его убийце на руку. Когда невозможно установить личность жертвы, чертовски сложно понять, почему кто-то хотел ее смерти.

Оба некоторое время наблюдали за пляшущими языками пламени в дровяной печи. Затем Робин сказала:

― Я все думаю о Райте. То, как Даз и Мэнди его описали… он казался…

Голос ее оборвался. Она выпила немного вина.

― «Казался»? ― подтолкнул ее Страйк.

― Ну, немного… одиноким или потерянным, или что-то в этом роде… Кажется таким глупым спускаться к соседям, есть с ними еду навынос, курить травку и давать возможность разглядывать себя, когда ты меняешь внешность, планируя ограбление. Если Райт знал, что пробудет там недолго, зачем ему было сближаться с Мэнди и Дазом? И заказывать домой гири… Зачем все это делать, если знаешь, что будешь жить там всего месяц?

― Два очень разумных замечания, ― сказал Страйк.

― Ты все еще думаешь, что резюме для Райта написал Тодд? ― спросила Робин.

― Да, ― кивнул Страйк. ― Следовательно, Райт считал Тодда своим сообщником, а может быть, даже другом… но это только порождает новые вопросы, не так ли? Если Тодд был двойным агентом, убеждавшим Райта, что он на его стороне, а на деле заманившим его в хранилище, чтобы Оз его убил, мы снова возвращаемся к извечному вопросу: почему убийство должно было произойти именно в хранилище? И какого черта Райт вообще согласился бы пойти туда в час ночи с человеком, от которого скрывался? Это же не шекспировская комедия, где стоит уложить волосы по-другому ― и тебя уже не отличить от родной сестры. Кудрявый парик вряд ли может служить надежной маскировкой.

― Возможно, Райт никогда раньше не встречался с Озом и не знал, как он выглядит.

― Тогда тем более странно, что он согласился пойти с ним в хранилище в час ночи. Мэнди говорила, что Райт сказал ей и Дазу: «или он может кого-то послать». Райту было известно, что он может не знать человека, который за ним придет.

― Я понимаю, что Реата Линдвалл, скорее всего, не была «Ритой Линдой», ― сказала Робин, вспомнив отсутствующий взгляд Страйка в самолете, ― но допустим, что это она. Может, Тодд рассказал Райту, что с ней случилось, узнав правду в бельгийской тюрьме?

― Такая мысль у меня мелькнула, когда я услышал, что Тодд сидел в Бельгии, ― ответил Страйк, ― но если Райт считал Тодда своим приятелем, зачем Райту было делиться этой информацией с прессой? Это бы раскрыло инкогнито Тодда, напомнило бы миру, что он осужденный насильник, снова навело бы на него полицию и журналистов и тогда Тодда можно привлечь за сокрытие улик.

Почти минуту каждый был погружен в свои мысли. Затем Робин, высвободившись из пледа и достав телефон из кармана, произнесла:

― Письмо, отправленное Озгуду из магазина «Рамзи»… ― Найдя сообщение, она прочла его вслух: ― «Уважаемый мистер Озгуд (Оз), я могу помочь вам с тем, что, как мне известно, было для вас проблемой, если вы согласитесь встретиться со мной».

Она подняла глаза на Страйка.

― Это письмо точно от Райта. Тодд не стал бы писать Озу с рабочей почты, если бы они были сообщниками.

― Звучит логично, ― произнес Страйк, ― но кому Райт хотел написать: Озу ― фальшивому музыкальному продюсеру или Озгуду, настоящему?

А если Райт знал, что у Озгуда есть двойник-самозванец, и собирался сказать ему, кто это? Упоминание «Оза» могло быть намеком?

― Может быть, ― согласился Страйк, ― но это не единственное объяснение. Вдруг Райт предлагал помочь с проблемой, которую собирались решить в хранилище в час ночи?

― Какая у Озгуда могла быть проблема, для решения которой требовалось спускаться в серебряное хранилище в час ночи?

― Ну, например: «В настоящее время мне не хватает масонского серебра на сто тысяч фунтов», ― сказал Страйк, и Робин рассмеялась.

― Очень хочется попытаться вписать Сэмпла во всю эту историю, ― продолжал Страйк, ― потому что его психическое состояние могло бы объяснить некоторые странности: излишнее доверие к Тодду, курение травки с соседями. Возможно, у него действительно была навязчивая идея насчет серебра Мёрдока…

― Но и Пауэлла можно сюда притянуть, ― возразила Робин. ― Он хотел начать все заново, а мы знаем, что он был не очень сообразительным, и это могло бы объяснить, почему он слишком доверял Тодду и не осознавал опасности, исходившей от Оза.

― Верно, но, как я уже говорил в Айронбридже, лавка, торгующая масонским серебром, кажется весьма странным выбором места работы для механика. К тому же, похоже, никому особо не было дела до Пауэлла, кроме бабушки, да и та, судя по всему, переживала в основном из-за того, что он больше не ходил для нее за покупками. Я считаю, что авария была несчастным случаем. Неужели мы всерьез думаем, что благопристойные представители среднего класса Уайтхеды, пусть даже сильно скорбящие, наняли киллеров, чтобы те прочесали всю Великобританию в поисках Тайлера Пауэлла?

― Нет, ― признала Робин, ― но Тайлер мог подумать, что именно так все и будет… Мы забываем про Руперта Флитвуда.

― Я о нем не забыл, ― поправил Страйк, ― но скажу одно: нет никакого смысла в том, чтобы Тодд писал резюме для Флитвуда, который и сам прекрасно знал, как это делается. И учитывая его дорогое частное образование, я был бы поражен, если бы он не смог узнать достаточно о серебре, чтобы пройти собеседование без всякой помощи Тодда. С другой стороны, я вполне допускаю, что Пауэлл был бы рад, если бы кто-то другой взял на себя эту часть работы, и то же самое могло относиться к Сэмплу. Мы не знаем, как обстояли дела у него чтением, письмом и концентрацией после травмы, и, вероятно, он никогда в жизни не писал резюме. Людям из спецподразделений оно просто не нужно.

― Я уверена, что Руперт еще жив, ― сказала Робин, ― но разве он не дал бы каким-то образом о себе знать? Он наверняка знает, что мы его ищем. Саша Легард, должно быть, выяснил, где он, после твоего разговора с ним. И определенно точно Алби Симпсон-Уайт знает, что с ним случилось. И все же Руперт ничего не предпринял, чтобы остановить наши поиски или положить конец страданиям Десимы. Он же должен понимать, что в долгосрочной перспективе это было бы куда милосерднее… А как же его сын? Неужели ему совсем на него наплевать?

― Без понятия, ― ответил Страйк.

― Похоже, Руперт тоже вел себя крайне непоследовательно, ― сказала Робин. ― Алби и правда описывал его как хорошего человека, понимаешь. Он клялся, что Руперт обожал Десиму, а тот взял и исчез, не сказав ни слова… Мне нужно попытаться прижать Козиму Лонгкастер, ― решительно добавила Робин. ― Постараюсь сделать это на неделе… Слушай, ты не против, если я пойду спать? Я так устала… Да и ты, наверное, тоже, бодрствовал всю ночь.

― Да, ― отозвался Страйк. ― Я бы не отказался лечь пораньше.

― Я только помою посуду, ― Робин высвободилась из пледа, в который закуталась.

― Этим займусь я, ты ведь готовила. Всего-то сковорода и две тарелки, ― сказал Страйк, с трудом поднимаясь с кресла с помощью трости. ― Иди спать. Я разберусь.

Когда Робин поднялась наверх, Страйк, прихрамывая, вернулся на кухню, чувствуя себя совершенно подавленным. Мысль о том, что он поступил правильно и благородно, не взваливая на Робин свой эмоциональный груз, когда она сама явно переживала кризис, не приносила особого утешения. Последняя искра надежды в нем угасла, оставив за собой лишь горечь и самобичевание. Ему некого было винить, кроме себя, за то, что он был вынужден в, вероятно, самой благоприятной для романтических отношений обстановке, в которой они с Робин когда-либо оказывались, выслушивать ее планы по сохранению своих яйцеклеток для Мёрфи.

На подоконнике над раковиной, где он мыл посуду, стояла рамка с аффирмацией: «Всегда заканчивай день на позитивной ноте. Какими бы трудными ни были обстоятельства, завтра будет новая возможность все исправить».

Страйк мрачно взглянул на нее, вытер руки и, ковыляя, направился через холл в свою спальню.