Скорбь по поводу потери тех, кого мы любим, естественна и уместна. Но мы скорбим не только о смерти друга и благодетеля, но и о потере

Истинного Слова, которого мы лишены из-за его смерти и которое мы должны отныне искать, пока оно не будет восстановлено.

Альберт Пайк

«Мораль и догматы Древнего и принятого шотландского устава масонства»

В субботу днем на обратном пути на Денмарк-стрит Страйку то и дело попадались навстречу покупатели. Он, прихрамывая, проходил мимо знакомых гитарных лавок и магазинов грампластинок, еще более усталый, чем утром, раздраженный и подавленный, как вдруг из открытой двери донеслись вступительные аккорды «House of the Rising Sun[7]». Несмотря на свое мрачное настроение, Страйк на мгновение развеселился: владелец этого магазина как-то сказал ему, что прибавляет сотню фунтов к цене любой гитары, если кто-то сыграет этот рифф перед покупкой.

Он с трудом поднялся по металлической лестнице, добрался до своего пустующего рабочего места, заварил себе кружку чая цвета креозота, затем отнес стопку папок во внутренний кабинет, потому что хотел наверстать упущенное за десять дней, проведенных в Корнуолле. Однако, прежде чем открыть документы, он снова залез в гугл и медленно пролистал результаты поиска вниз, остановившись на фотографии Десимы в белых поварских халате и шапочке на сайте ресторана «Счастливая морковка». Здесь она выглядела намного моложе и довольно хорошенькой, с блестящими волосами, зачесанными назад в пучок, и улыбкой с ямочками на щеках.

Затем, в приступе мазохизма, он погуглил «Валентин Лонгкастер», получив в результате множество фотографий Шарлотты и Валентина, на которых они были запечатлены вместе гуляющими по клубам, посещающими вечеринки и премьеры. Шарлотта была зловеще красива, Валентин щеголевато одет, и они оба или сияли улыбками, или заливались смехом.

Шарлотта и Валентин были не просто друзьями. Их всегда забавлял тот факт, что в детстве они были сводными братом и сестрой. В течение двух напряженных и скандальных лет мать Шарлотты, Тара, была замужем за Дино, отцом Валентина, хотя их дети никогда не жили под одной крышей, потому что Валентина (и, предположительно, Десиму) их собственная мать тайно увезла в Лос-Анджелес, где сошлась с неким кинокомпозитором.

В те дни, когда Страйк был знаком с ней, Тара часто, когда была пьяна, разглагольствовала об «этом гребаном ублюдке Лонгкастере». Страйк даже подозревал, что дружба Шарлотты и Валентина, завязавшаяся во взрослом возрасте, была, по крайней мере, отчасти вызвана презрением к матери, которую дочь терпеть не могла, хотя нельзя было отрицать, что у Шарлотты и Валентина было много общего: язвительное чувство юмора, любовь к кокаину, бесконечное стремление развлекаться и устраивать драмы, и отвращение ко всему достопочтенному и скучному.

Страйк не испытывал восторга, рассматривая эти фотографии, но продолжая прокручивать страницу, остановился на снимке Шарлотты в окружении Валентина и ее единоутробного брата, актера Саши Легарда, который был очень похож на нее, за исключением того, что у него были ярко-голубые глаза, а не карие с зелеными крапинками, как у Шарлотты. Легард был результатом третьего и самого продолжительного брака Тары с лордом, владевшим величественным особняком под названием Хеберли-хаус. Страйк не мог припомнить, чтобы Саша когда-либо рассказывал о младшем кузене в Швейцарии, хотя это и не было большим сюрпризом: когда Страйк был знаком с ним, Саша обычно говорил о себе.

Затем Страйк поискал Руперта Флитвуда и вскоре обнаружил аккаунт в Инстаграме, в котором с мая не было никакой активности.

На странице Руперта было всего несколько селфи, и на них он не был похож на молодого Сашу, каким Страйк его себе представлял. Флитвуд был невзрачным молодым человеком, чье лицо никогда не украсило бы обложку журнала. Он был бледным, светловолосым, широкоплечим, с короткой шеей и очень круглым лицом, которое напомнило Страйку шар эдамского сыра без восковой корки.

На одном из селфи, сделанном восьмого марта прошлого года, Руперт и Десима были запечатлены стоящими в каком-то неизвестном парке, оба они были закутаны в плащи, был, похоже, холодный весенний день. Ни один из пары не успел принять удачную позу, прежде чем был сделан снимок. Десиму обдувал ветер, прядь темных волос падала ей на глаза, щеки порозовели от холода, но на них не было ни следов вызванной стрессом розацеа, ни мешков под глазами. Нос Руперта был красным, а водолазка подчеркивала его короткую шею. Страйк, однако, был вынужден признать, что разница в возрасте между ними была не так уж заметна. Руперт подписал фотографию словами на итальянском: Buon Compleanno a me («С днем рождения меня») и anime gemelle («родственные души»). Кроме этих слов на итальянском, на странице Руперта в Инстаграме не было никаких свидетельств знания языков и других намеков на его детство, проведенное в Швейцарии. Большая часть его постов состояла из фотографий Лондона. Под его постами не значилось ни одного швейцарского имени, что действительно наводило на мысль о том, что ему не очень нравилось расти на континенте, и он порвал все связи.

В аккаунте было несколько старых семейных фотографий, в том числе фотография Руперта с родителями, опубликованная в годовщину их смерти. Счастливый малыш Руперт сидел на руках у своей очаровательной матери Вероники, стиль ее тонких бровей и короткая стрижка говорили о том, что она стала мамой в 90-е годы. Ее муж Питер, узколицый и красивый, выглядел добродушным и немного богемным.

Чуть дальше была еще одна семейная фотография, на которой Страйк задержал взгляд. На этой фотографии круглолицый Руперт лет двенадцати–тринадцати стоял со своим дядей Недом, вторым отчимом Шарлотты, перед гигантским особняком Хеберли-хаус со множеством колонн. Как и у его знаменитого сына-актера, у Неда Легарда были пронзительные голубые глаза.

Еще раз убедившись в том, что не хочет брать дело Десимы, Страйк закрыл Инстаграм и провел следующие пару часов, знакомясь с ходом текущих расследований агентства. Он все еще читал, когда услышал стук во входную стеклянную дверь. Выругавшись про себя, решив, что кто-то ошибся дверью, Страйк с трудом поднялся.

— Привет, — поздоровалась Ким Кокран, новая сотрудница агентства, когда Страйк открыл ей дверь. — Я надеялась, что ты уже вернулся.

Ким, уволившаяся из столичной полиции годом ранее, работала в конкурирующем детективном агентстве, пока оно не прекратило свое существование. Она была по-настоящему хорошенькой, всегда ухоженной, и напоминала Страйку маленькую птичку своими короткими темными волосами и живыми карими глазами.

— У меня есть новости о Штекере, — сказала она.

— А, точно, — Страйк удивился, почему она не написала сообщение, а пришла лично. — Проходи.

Прозвище «Штекер» появилось из-за сходства его владельца с персонажем комикса «Ребята с Баш-стрит». По общему мнению, он был самым уродливым человеком, которого когда-либо поручали агентству: у него были очень большие уши, ярко выраженный неправильный прикус, торчащие зубы и нескладная худоба. Помимо того, что за ним числилось множество уголовных проступков в прошлом, в основном связанных с легкими наркотиками и мелкими кражами, Штекер также был одиноким родителем тощего сына-подростка, который выглядел вечно забитым и несчастным.

Отец и сын недавно покинули свою тесную квартирку в Харинги и без приглашения переехали в дом в Камберуэлле[8], принадлежавший матери Штекера, у которой быстро прогрессировала болезнь Альцгеймера. По словам состоятельного дяди Штекера, который нанял детективное агентство, Штекер не только обижал старушку, но и постепенно лишал ее сбережений, и никто в семье до сих пор не нашел законного способа помешать Штекеру растрачивать деньги своей матери или выгнать его из ее дома. Целью найма частных детективов было найти причину, по которой его можно было бы арестовать.

Дело Штекера отличалось от обычных дел о супружеской измене, за которые агентство бралось для состоятельных клиентов: все чувствовали, что было приятно попытаться остановить неоспоримого злодея и защитить хрупкую пожилую леди. К сожалению, Штекер пока не был уличен ни в какой преступной деятельности.

— Он только что встретил парня на станции «Тафнелл-парк[9]», — сказала Ким, — и передал ему большую сумму наличных. У меня есть видео.

Она протянула свой телефон, и на экране, понятное дело, показался поразительно уродливый Штекер, передающий что-то похожее на пачку пятидесятифунтовых банкнот мужчине со множеством татуировок на руках.

— Что странно, он ничего не получил взамен, — сказала Ким. — Я надеялась увидеть наркотики или что-то в этом роде.

— Ага, — согласился Страйк, просматривая видео. Украдкой передав деньги, Штекер просто повернулся и побрел прочь.

— Это, конечно, могла быть плата за оказанные услуги, — сказала Ким.

— Что он сделал после этого?

— Вернулся к своей маме. Дэв заступил на дежурство, так что, я полагаю... — Ким зевнула, — извини, посмотрим, не получит ли Штекер сегодня вечером каких-нибудь необычных посылок.

Она потянулась, подняв руки вверх и выгнув спину. Страйк быстро отвернулся посмотреть на расписание. На ней был плотно облегающий черный свитер.

— Спина затекла, —  сказала она, опуская руки вниз, —  Слишком много часов провела в машине на этой неделе. Планируешь что-нибудь интересное на выходных?

— Поработать, — ответил Страйк, не отрывая глаз от расписания. — Придется заняться кое-какими делами Робин, она сейчас на больничном.

— Я с удовольствием помогу с этим, если хочешь, — предложила Ким. — У меня не так много дел на эти выходные.

— Это очень мило с твоей стороны, — Страйк повернулся к ней. — Иначе будет сложновато, потому что Барклая не будет завтра и в понедельник.

— Мне нравится быть чем-то занятой. Как там в Корнуолле?

— Там… ну, сама понимаешь, — Страйк снова уставился в расписание.

— Он был старым, твой дядя?

— Почти восемьдесят.

— Понятно. Когда они уходят, это всегда нелегко.

— Ну да, — отозвался Страйк.

— И тебе еще пришлось ехать к этой Маллинс, как только ты вернулся. Кстати, как она тебе?

— Нормально, — сказал Страйк, давая понять, что пора завершать разговор.

Ким поняла намек и встала. Она прекрасно понимала намеки.

— Тогда я пойду. Напиши мне, когда я понадоблюсь в эти выходные, и я приеду.

— Спасибо, — сказал Страйк. — Ценю это.

Ким ушла. Страйк еще двадцать минут провозился с расписанием, чувствуя, как от усталости чешутся глаза, запер офис и поднялся в свою мансарду, чтобы поужинать в одиночестве.

Он изо всех сил старался не обращать внимания на нарастающую боль в подколенном сухожилии, пока готовил себе стейк с овощами, но игнорировать депрессивные мысли было труднее. Когда он сел за свой маленький ламинированный столик, его мысли вернулись к вопросу, который занимал его уже много месяцев. В последнее время он обострился, и никоим образом не отпускал его даже в связи со злополучным пребыванием в Корнуолле. Он ни с кем не обсуждал этот вопрос, потому что не нуждался ни в совете, ни в утешении. На самом деле, по его мнению, к этой теме и без того проявлялось достаточно нежелательного интереса.

Когда мужчина вынужден признать, что, несмотря на все его усилия не допустить этого, он влюбился в женщину, с которой построил процветающий бизнес и которую считает своим лучшим другом; когда эта женщина больше года находится в стабильных, счастливых отношениях с другим; когда мужчина понимает, что рискует и бизнесом, и дружбой, если открыто признается в своих чувствах, но все же решает, что не хочет жить с осознанием того, что он мог бы получить то, что хотел, если бы только заговорил, тогда этот мужчина должен определить, как, когда и где должно состояться долго откладываемое объяснение. Страйк размышлял над этой проблемой с тех самых пор, как предпринял свою первую трезвую попытку разрушить барьеры, которые он сам воздвиг между собой и Робин Эллакотт, рассказав ей, что Шарлотта была уверена в том, что он влюблен в свою деловую партнершу, и упомянула об этом в своей предсмертной записке.

В сотый раз ужиная в одиночестве, Страйк вспоминал реакцию Робин, когда он произнес эти слова. Пожалуй, лучше всего это можно описать словом «ошеломленная». Ошеломленная, а затем взволнованная. Разговор был прерван появлением в офисе РайанаЧёртова-Мёрфи. В следующий раз, когда Страйк и Робин встретились лицом к лицу, Робин испытала явную неловкость, которой раньше не было.

Такое поведение, конечно, могло быть истолковано по-разному. Возможно, это свидетельствовало о том, что у него были основания для надежды. В первые дни после своего косвенного признания Страйк был настороже, ожидая, что Робин все чаще будет упоминать Мёрфи или намекать на то, как она счастлива с этим сотрудником уголовного розыска, потому что это, несомненно, стало бы очевидным способом предупредить Страйка о том, что дальнейшее упоминание слова «любовь» между ними будет нежелательным, но он не заметил усиленных намеков. С другой стороны, она не сделала ни малейшей попытки вернуться к разговору, даже косвенно или в шутку.

С тех пор иногда, подмечая многообещающие признаки, он напоминал себе, что смущение не обязательно означает отвращение. Вспоминал, что Робин однажды произнесла слова «Я не хочу тебя терять» и что она открыто сказала ему, что он тоже ее лучший друг. Он вспомнил день ее свадьбы, когда она сбежала со своего первого танца, чтобы догнать его и обнять. И все же в самые мрачные моменты он вновь переживал те несколько роковых пьяных секунд возле отеля «Ритц» чуть более двух лет назад, когда он потянулся, чтобы поцеловать ее, и увидел на ее лице явный отказ. Он был на восемь лет старше Мёрфи, и хотя без всякого тщеславия знал, что очень привлекателен для определенного типа женщин, но судя по всему, внешне он не соответствовал типажу мужчин, которые нравились Робин. И ее нынешний бойфренд, и ее бывший муж (Мэтью-Чёртов-Канлифф) были стройными, подтянутыми, классически красивыми мужчинами, в то время как Страйк напоминал Бетховена со сломанным носом и, несмотря на периодические усилия, ему оставалось сбросить больше шести килограммов до идеального веса, рассчитанного при этом с учетом потери половины ноги.

И сегодня Робин повесила трубку, как только он упомянул о Шарлотте. Почему? Потому что боялась снова услышать, что Шарлотта считала, что он влюблен в нее? Потому что хотела прекратить дальнейшее обсуждение этой темы?

Покончив со стейком и чувствуя себя еще хуже, Страйк подошел к дорожной сумке, с которой ездил в Корнуолл, и достал коробку из-под обуви, в которой лежали две старые шляпы Теда, рыбацкая дубинка в кожаном чехле и фотографии, которые Страйк забрал из знакомого, но теперь скорбно опустевшего дома.

Он не плакал на похоронах Теда, несмотря на невидимую тяжесть, которая все это время лежала у него на груди. Его дядя становился все более слабым и растерянным после смерти жены два года назад, но даже тогда, когда Страйк кивал в ответ на банальности, которые доброжелатели произносили на многолюдных поминках: «возможно, это к лучшему», «он никогда не хотел быть обузой», «он бы хотел, чтобы все закончилось быстро», – ему было трудно скрыть внутреннее неприятие. Все они, казалось, забыли, кем на самом деле был Тед; не тем неуклюжим человеком, однажды утром заблудившимся на пляже, который он когда-то знал как свои пять пальцев, а герой юности Страйка, его образец мужчины. Страйк чуть не заплакал, когда во время приветственной беседы в баре со своим старым другом Дэйвом Полвортом последний поднял пинту корнуоллского эля к потолку и сказал:

— За настоящего мужчину, за Теда.

Словосочетание «настоящий мужчина» в терминологии Полворта имело множество значений. Быть настоящим мужчиной означало быть сильным человеком, любителем активного отдыха, но также и человеком принципов. Это означало отсутствие напыщенности, отказ от поверхностности и твердую веру в себя. Это означало, что нужно быть сдержанным в гневе, но твердым в убеждениях. Полворту, как и Страйку, приходилось брать образцы для подражания там, где они могли их найти, потому что ни у одного из них не было «правильного» отца, и оба мальчика нашли в Эдварде Нанкарроу человека, достойного восхищения и подражания, чье одобрение значило больше, чем похвала любого школьного учителя, и чьи упреки побуждали добиваться большего, работать усерднее, чтобы вернуть одобрение Теда.

Страйк достал старые снимки и принялся рассматривать их, один за другим, остановившись на самом старом, черно-белом. На нем был изображен крупный, смуглый, грубовато красивый мужчина с темными вьющимися волосами, точь-в-точь как у Страйка, стоящий спиной к морю, его огромная рука лежала на плече мальчика Теда, чье лицо выглядело тревожно.

Тревик Нанкарроу, дедушка Страйка из Корнуолла, умер еще до его рождения, и, судя по тому, что он знал об этом человеке, Страйк не испытывал чувства утраты. Сильно пьющий и крепко сложенный Тревик слыл уважаемым членом общества за пределами своего дома. В семье, по словам его детей, он был сущим кошмаром.

Многострадальная жена Тревика умерла молодой, оставив ему на попечении двоих детей, родившихся с разницей в четырнадцать лет: Теда, которому было шестнадцать, и Пегги, мать Страйка, которой было всего два года — столько же, сколько было Руперту Флитвуду, подумал Страйк, когда оба его родителя исчезли под смертоносной массой грохочущего снега. Мать Тревика предложила приютить очаровательную малышку Пегги. У старухи, такой же капризной и подлой, как и ее сыналкоголик, не было времени на Теда: мальчики-подростки были неряшливыми и шумными, и их место было рядом с отцом, в то время как Пегги, по словам старухи, любила свою бабушку и нуждалась в ней. Она гордилась тем, что одевала ее и ухаживала за ее гривой длинных темных волос.

Много позже Тед сказал Страйку, что знал: если бы он остался в доме своего отца после восемнадцати лет, было бы совершено убийство, и оставалось только гадать, кто из них окажется убийцей, а кто жертвой. Молодого человека спасла военная служба, и, не имея желания возвращаться в Сент-Моз, пока был жив его отец, Тед, к неудовольствию Тревика, остался в армии, отказавшись от моря и скалистого побережья, которые он так любил, ради военной полиции. Он вернулся только тогда, когда до него дошли известия о преждевременной смерти отца. А затем Тед женился на местной девушке, с которой переписывался в течение семи лет.

Именно Тед искоренил привычку к жестокости в нетрезвом виде, которая из поколения в поколение преследовала семью Нанкарроу. Жене Теда не нужно было бояться его кулаков, а его приемные дети знали твердость, но никогда — жестокость. Тед был воплощением добродетелей, доселе почти неизвестных в этой семье, — уравновешенности, трезвости и честной игры, в то время как Пегги в восемнадцать лет воспользовалась первым же шансом удрать от своей суровой бабушки и сбежала с юношей, приехавшим в Труро на ярмарку. Она переименовала себя в Леду и с тех пор хаос сопровождал ее, куда бы она ни пошла, вплоть до ее смерти в убогом приюте в Лондоне.

Глядя на Теда и Тревика, Страйк поймал себя на мысли, что мечтает о том, чтобы сильный, способный человек, обладающий здравым смыслом, которого он только что лишился, был бы сейчас здесь, с ним. Тед всегда умел облечь в слова то, что неустроенный и часто раздраженный подросток Страйк считал правильным, даже если он еще не прожил достаточно долго, чтобы самому проверить слова Теда.

«Нет никакой гордости в том, чтобы иметь то, чего ты не заработал», — таково было одно из излюбленных изречений Теда. Страйк был готов объясниться с Робин, но недели, прошедшие с тех пор, как он увидел выражение шока на ее лице, предоставили ему мало возможностей для решения этого вопроса. Дело было не только в том, что до найма Ким агентство было перегружено работой по расследованию своих дел. Страйк также мог заметить, что Робин с трудом справлялась с потоком публикаций в прессе о ВГЦ; она казалась более нервной и встревоженной, чем обычно, но рассердилась на него, когда он предложил ей взять дополнительный отпуск. Он несколько раз останавливал своих сотрудников, когда они хотели радостно сообщить Робин об очередном аресте кого-то из членов ВГЦ, в надежде, что она обрадуется этому так же, как и они.

Вот уже несколько недель Страйк ежедневно откладывал признание, которое хотел сделать, потому что боялся, что выплеснуть свои чувства на Робин прямо сейчас будет эгоистично. Затем смерть Теда вынудила Страйка уехать из Лондона, а теперь эта болезнь Робин продлевал их разлуку и, без сомнения, предоставляла Мёрфи бесконечные возможности разыгрывать из себя заботливого бойфренда.

Хотя Страйк еще не слышал ничего конкретного, он опасался, что Мёрфи, возможно, планирует сделать предложение. Отношения Мёрфи и Робин, казалось, были такими же крепкими, как и прежде, и оба явно были настроены на брак, учитывая, что у каждого из них уже был опыт семейных отношений. Робин было за тридцать, и, возможно, она даже подумывала о детях. Она, казалось, была настроена неоднозначно по этому поводу в тот единственный раз, когда они со Страйком заговорили об этом, но это было давно, еще до того, как она встретила своего симпатичного сотрудника уголовного розыска. После их последнего крупного дела и долгого травмирующего периода работы Робин под прикрытием она вполне могла решить, что сейчас самое время сделать перерыв в карьере. Эти опасения усугубили затруднительное положение Страйка. Ему нужно было объясниться до того, как Мёрфи отправится за кольцами, или Робин объявит, что ей понадобится декретный отпуск.

«Никогда не позволяй сопернику менять твой план игры, — как-то сказал Тед Страйку, хотя они говорили скорее о боксе, чем о романтических отношениях. — Придерживайся плана и используй свои сильные стороны».

И в чем заключались сильные стороны Страйка в данном конкретном случае? Несомненно, агентство, которое они с Робин создали вместе, и которое, он был почти уверен, значило для нее не меньше, чем для него. Их работа предоставляла возможности, хотя в последнее время их было не так много, проводить больше времени вместе. «Столько упущенных возможностей», — с горечью подумал Страйк: ночевки, совместные трапезы и долгие поездки на машине, а он, каким же тупым придурком он был, гордился тем, что не позволил своему влечению взять над собой верх, и что в итоге? Он сидит здесь один с остатками пива и ноющей ногой, в то время как Мёрфи, вероятно, находился в квартире Робин и зарабатывал очки, принося цветы и разогревая суп.

Устав от собственных страданий, он снова поднялся на ноги и вымыл посуду после ужина. Размышления ни к чему хорошему не приведут: нужны были решительные действия.

Страйку показалось, что призрак Эдварда Нанкарроу одобрительно кивнул, услышав это заключение, поэтому, закончив мыть посуду, он убрал фотографии и две шляпы в коробку из-под обуви, а затем, после секундного раздумья, положил на подоконник старую рыболовную дубинку — единственное украшение, если его можно так назвать, которое он когда-либо выставлял на обозрение.