Мне снится далекое поле

И кровь, и дым, и выстрелы.

Там, в могилах, лежат мои товарищи.

В моей могиле нет меня.

А. Э. Хаусман

XXXIX, «Дополнительные стихи»

В семь часов вечера, когда Страйк ехал на машине в сторону Камдена, он слушал радио. Четверо прохожих были убиты неизвестным террористом, совершившим наезд на пешеходов на Вестминстерском мосту. Более двадцати человек получили ранения, некоторые из них серьезные. Женщина, сброшенная с перил моста в Темзу, находилась в критическом состоянии.

Страйк надеялся, что никто из его знакомых никогда не узнает, что он почувствовал и что сделал, когда услышал крики у Таверны Святого Стефана, увидел бегущих вооруженных полицейских и гражданских, а затем услышал выстрел. Несколько часов спустя он все еще был подавлен воспоминаниями о своей инстинктивной, бездумной реакции.

Холодный пот прошиб все его тело, и он, прихрамывая, вышел как можно быстрее на улицу, протискиваясь мимо паникующих посетителей, как будто он все еще был вооружен и одет в бронежилет, с обеими целыми ногами, и он лично должен был спасти весь Лондон. Подбежавший полицейский заорал на него, чтобы он убирался обратно, и Страйк, охваченный чувством стыда, вновь обрел рассудок; он скрылся в пабе, сорокадвухлетний герой-сорвиголова…

Но на несколько секунд крики выпивающих в пабе растворились в небытии: он снова оказался на желтой грунтовой дороге в Афганистане, в машине, которая вот-вот должна была взорваться, потому что он слишком поздно крикнул «тормози». Страйк подозревал, что его давление оставалось высоким в течение нескольких часов после теракта, да и сейчас он не поручился бы, что оно нормальное.

Он понятия не имел, какой эффект это нападение произвело на Рену Лидделл, которая сожалела о наплыве исламистов в Британию и предприняла нерешительную попытку раздобыть оружие, чтобы стрелять в мусульман. Он подумал, что, скорее всего, она вообще не придет на их встречу в «Инженере». Как Страйку было хорошо известно, последствия терактов для и без того неуравновешенных умов могут быть катастрофическими. Он вспомнил историю, рассказанную ему другомвоенным медиком, о тяжелораненом мужчине, который находился в состоянии параноидального психоза и, по-видимому, верил, что он лично является причиной взрывов зданий в Багдаде, хотя сам лежал на больничной койке в Германии.

Страйк припарковал свой «БМВ» на Глостер-авеню, где находился «Инженер». Паб, как он заметил, находился всего в паре сотен метров от моста через Риджентс-канал. На вывеске над дверью паба был изображен Изамбард Кингдом Брюнель[110] в цилиндре.

Войдя, Страйк обнаружил стильный гастропаб. Бар был отделан полированным деревом, стены выкрашены в алый цвет, а посетители выглядели прилично. Ни внутри, ни на террасе не было ни одной женщины с татуировкой на лице. Решив окончательно удостовериться, он вернулся в бар.

— Меня зовут Корморан Страйк, и я должен был здесь кое с кем встретиться. Для меня не оставляли никаких сообщений? Молодая блондинка.

Молодой бармен выглядел слегка удивленным, за что Страйк не мог его винить. Кто оставлял сообщения через людей в мире, где существовали мобильные телефоны? Неужели этот престарелый идиот не понимал, что его кинули? Но пожилая женщина за стойкой обернулась на слова Страйка.

— С татуировкой на лице?

— Да, ― сказал Страйк.

— Это она, ― сказала официантка бармену, ― та грязнуля, которая начала кричать.

— О, ― видимо, бармен уже не считал, что Страйк заблуждается, но явно не одобрял его выбор женщины.

— По-моему, она не очень хорошо себя чувствует, ― сказал Страйк. ― Когда она здесь была?

— Час назад, около того.

— Она оставила сообщение?

— Нет, ― ответила барменша, ― она крикнула что-то про мост и ушла.

— Понятно, ― сказал Страйк, ― спасибо.

Он снова вышел из паба на улицу. Что сделала бы Рена, сбежав из «Инженера»? Уехала автостопом из Лондона? Он посмотрел в сторону моста через канал, но никаких блондинок там не было.

Он пошел дальше и, заметив слева от себя ступеньки, ведущие вниз с улицы к Риджентс-каналу, спустился по ним, не имея ни малейшего представления о том, зачем он это делает, за исключением того, что он инстинктивно хотел подойти и посмотреть на реку, но также и потому, что ему было интересно, могла ли Рена пойти этим путем.

Он вышел на пешеходную дорожку, идущую параллельно грязнозеленому, медленно текущему каналу, так что оказался между двумя мостами, один из которых был кирпичным, для автомобилей и пешеходов, а другой ― железным, с железнодорожными путями сверху.

Вечерний свет быстро угасал. Тени от деревьев отбрасывали на медлительную воду темные пятна. Одинокий лебедь медленно скользил к Страйку, его маленькие темные глазки смотрели понимающе. Он наблюдал, как лебедь проплыл под железным мостом, его белоснежный цвет в тени становился грязно-серым, а затем Страйк заметил темную, скорчившуюся груду под мостом, которая, как он подумал, вполне могла быть человеком.

Мимо Страйка пробежал бегун, который нахмурился, так как Страйк заставил его на полметра отклониться от выбранного им самим курса. Он пробежал мимо чего-то, похожего на кучу тряпья, даже не взглянув на нее. Таков был Лондон: пока люди не закричат о своем горе или если они не принадлежат к тем, кто изначально вызывает сочувствие, — но даже это не гарантия — остальные горожане будут слишком заняты, чтобы остановиться, и слишком уставшими, чтобы обращать на это внимание. Страйк испытал это на себе. Он был слишком крупным, слишком брутальным и выглядел слишком угрожающе, чтобы вызывать у прохожих желание защитить его, о чем он знал по всеобщей подозрительности, с которой к нему отнеслись, когда он упал из-за сильно поврежденного подколенного сухожилия и не смог подняться с городского тротуара.

Страйк медленно приблизился к фигуре. Она была свернута в позе эмбриона, безмолвная и неподвижная, рядом валялся набитый рюкзак. Грязные руки, покрытые татуировками, были зажаты на макушке грязной светловолосой головы. Она была маленькой и определенно не мужской.

— Рена? ― тихо позвал он.

Она подняла глаза. Даже в полумраке моста он разглядел, что ее лицо нездорово бледное и покрыто пятнами. У нее был уродливый герпес на нижней губе и размытая татуировка в виде слезы под правым глазом. — Я Корм...

Утренний теракт длился — от начала до конца — восемьдесят две секунды. Происходящее сейчас заняло гораздо меньше времени, но Страйк отреагировал быстрее, потому что все еще был на взводе после недавних массовых убийств. Он схватил ее за тонкое запястье и, прежде чем осознал, что увидел дуло пистолета, направил его вверх, а другой рукой вырвал пистолет из ее хватки; она закричала и ударила его по ногам свободным кулаком, ее голос эхом разнесся под сводом моста.

Он отбивался от нее, стараясь не быть грубее, чем следовало, в нос ударил запах, исходящий от нее; казалось, она не мылась несколько месяцев.

— Это я, Корморан Страйк, вы хотели со мной встретиться, твою мать, – он схватил ее за руку, потому что она продолжала наносить удары, ― это я, вы названивали мне несколько недель!

Смысл его слов, казалось, дошел до нее: она перестала сопротивляться, и он сразу же отпустил ее, не желая, чтобы его обвинили в нападении. Он осмотрел пистолет, чтобы проверить, заряжен ли он, и сразу понял, что это муляж, причем неубедительный. Сунув его в карман, он протянул руку.

— Вставайте. Вы замерзнете насмерть, лежа здесь. Давайте поедим.

— Отвали, ― яростно сказала она. ― Я останусь здесь.

— Почему?

— Я так хочу. За мной следят.

Поскольку Страйк точно знал, что Рена представляет интерес для МИ-5, он не был склонен списывать это полностью на очередной «Гейтсхед».

— Что ж, рад наконец с вами познакомиться, ― сказал он.

Она, прищурившись, посмотрела на него, и Страйк подумал, что она выглядит одновременно и заинтригованной, и подозрительной.

— Ты действительно он? Детектив?

— Да, это я, ― сказал Страйк.

— Они велели мне не говорить с тобой.

— Я знаю, ― сказал Страйк. ― Они думают, я хочу устроить проблемы. Это не так. Я просто пытаюсь выяснить, что случилось с Найлом Сэмплом.

— Я думала, ты пытаешься найти моего брата?

Дерьмо.

Он видел твит Рены, в котором говорилось, что она, конечно, не верит в смерть своего брата Бена, но он надеялся, что она смирилась с правдой за последние два года. Он знал, что эта ситуация потребует очень осторожного обращения, потому что он понятия не имел, подпитывал ли Найл Сэмпл, у которого поврежден мозг, ложную надежду на то, что ее брат все еще жив.

— Давайте поедим чего-нибудь, ― повторил он, как предполагалось, ободряющим тоном.

— Нет, ― повторила она, все еще щурясь на него в полумраке, и добавила: ― Ты служил в армии, не так ли? Я читала об этом в интернете.

— Да, я служил в армии, ― сказал Страйк.

— Я не верю в военных, не думаю, что они вообще нужны, черт возьми, я видела, что происходит.

Долгое общение с людьми, страдающими зависимостями и психическими расстройствами, научило Страйка, что, если ты не фанат быстро вспыхивающих конфликтов и безобразных сцен, то лучше спокойно соглашаться со всем, чем возможно.

— Да, плохие вещи продолжают происходить, ― согласился он. ― Почему бы нам просто не прогуляться немного?

Рена проигнорировала это предложение. Ее светлые волосы были заплетены в дреды, и Страйк не удивился бы, увидев в них ползающих насекомых. Он не винил ее за то физическое состояние, в котором она находилась, но ему было интересно, почему в психиатрическом учреждении позволили ей уйти, хотя ему это и было на руку.

— Я думаю, он имел в виду это место, ― Рена указала на мост.

― Кто, Найл?

— Да. Он сказал, что оставил для меня кое-что. Еще кое-что. Может, спрятал за кирпичами? ― спросила она, рассеянно глядя вверх.

— Да, вы говорили, он вам что-то подарил, когда вы встретились, ― сказал Страйк. ― Что это было?

— Неважно, ― сказала она, снова охваченная подозрением.

— Да мне это не нужно, ― заверил ее Страйк. ― Мне просто стало интересно, потому что вы рассказали мне об этом.

— Я не рассказывала.

— Тогда, должно быть, мне это показалось, ― сказал он умиротворяюще. ― Пойдем, прогуляемся немного. Мы можем вернуться сюда. Вы не голодны?

— Ты же не работаешь на гребаных ублюдков из службы безопасности, нет?

— Нет, ― сказал Страйк. ― Они недовольны мной. Не хотят, чтобы я с вами встречался.

— Да, я знаю это, ― сказала она. ― Это из-за того, что я могу рассказать.

— Становится холодно. Почему бы нам немного не прогуляться?

Она задумчиво поковыряла ноготь на большом пальце, потом сказала:

— Да, можно.

Она встала и подхватила свой рюкзак.

— Хотите, я это понесу? — спросил Страйк, когда она закинула поклажу себе на плечи.

— Не-а... У тебя ведь только одна нога, не так ли?

— Полторы, ― ответил Страйк и задрал правую штанину, чтобы показать Рене металлический стержень, служивший ему лодыжкой.

— Дерьмо, ― выругалась она. ― У тебя сигареты есть?

— Нет, ― ответил Страйк, когда они пошли вдоль берега канала. ― В последнее время я курю вейп.

— И как она, эта штука?

— Нормально, ― сказал он. ― Но не так хорошо, как курить.

— Ха, ― Рену, казалось, развеселили эти слова.

— Вы встречались с Найлом в «Инженере»? ― спросил Страйк.

— Да.

— О чем вы говорили?

— Он только и сказал мне, что отправляется за Беном. Искать его.

— Правда? ― спросил Страйк.

— Ага. Вот почему эти ублюдки не хотят, чтобы я заговорила. Они оставили моего брата там, и у него не было возможности вернуться, и они не хотят, чтобы кто-нибудь знал об этом.

Ночь быстро сгущалась. Страйку было нелегко передвигаться по тропинке из-за правой ноги.

— Вы уверены, что не хотите чего-нибудь перекусить? ― спросил он. Она искоса взглянула на него сквозь сумерки.

— Хорошо, давай поедим, ― сказала она.

Казалось, она оставила свою враждебность под тенью моста, и Страйк надеялся, что так будет продолжаться и дальше. Пока они вернулись к ступенькам, по которым он спустился, и вместе поднялись на улицу, у Страйка разболелось колено и подколенное сухожилие. Они вошли в «Инженер».

Страйку показалось, что он увидел опасения на лицах персонала бара, когда он вошел с очень вонючей и грязной Реной, но никто не помешал паре занять столик у окна в зале с красными стенами, хотя пара средних лет демонстративно сморщила носы, когда Рена проходила мимо них.

— Я не могу вспомнить ничего, что было до того, как мне исполнилось шесть лет, ― ни с того ни с сего объявила Рена, как только уселась.

— Правда? ― спросил Страйк. Ему приходилось нередко слышать случайные и нелогичные высказывания от психически неуравновешенных людей.

— Да, ― Рена снова потерла свои пальцы. ― Тогда-то и умерли наши родители.

— Мне очень жаль, ― ответил Страйк. ― Как они умерли?

— Во время землетрясения в Турции, когда они были в отпуске. Измит. Только я не думаю, что они были моими настоящими родителями. Я помню блондинку, а та, что умерла, была темноволосой.

Страйк задумался, была ли история о землетрясении правдой. Череда травмирующих событий вполне могли объяснить психические проблемы Рены, но они также напомнили о давно забытой им женщине, с которой познакомился ребенком в одном из мрачных сквотов, куда мать затащила их с Люси. У нее были выбиты зубы, и она с безумным взглядом говорила всем, кто был готов слушать, что она незаконнорожденная дочь принцессы Маргарет и ее первого любовника Питера Таунсенда, у нее были доказательства: точные время и даты, а также ее самое первое воспоминание — образ рыдающей над колыбелью женщины в тиаре.

Оба заказали выпивку, Рена попросила пинту пива.

— Смотри, ― сказала Рена, снова без перехода и игнорируя меню, которое барменша положила перед ней, ― он дал мне это.

Она пошарила под слоями грязной одежды и вытащила серебряное ожерелье. На нем был странный кулон в виде шахматной доски.

— Это вам Найл подарил, да? ― Страйк разглядывал вещицу.

— Да. Он сказал, что оно волшебное, ― сказала Рена. – Для защиты. Он подарил его мне, когда мы встретились. И он собирался подарить мне еще. Он сказал мне. На мосту.

— Он собирался подарить вам другие серебряные украшения?

— Да, да, я так думаю. Он спрятал их на мосту.

— На том мосту, где я нашел вас?

— Да, я так думаю. Или, может быть, на том, что рядом. Не знаю.

— У Найла был с собой портфель, когда он встретился с вами?

— Да, ― ответила Рена, ― и он был очень тяжелый. Я думаю, там было что-то еще.

— Еще серебро?

— Да.

Рене принесли пиво, и она с удовольствием выпила половину. Страйк задумался, насколько хорошо сочетается светлое пиво с клоназепамом — препаратом, который, по ее словам, она принимала.

— Значит, Найл, когда встретил вас, сказал, что отправляется за Беном?

— Да, ― ответила она с внезапным всплеском гнева, ― потому что ни один другой ублюдок этого не сделал, не так ли?

— Вы с Беном росли вместе после смерти родителей?

— Нет. Мне пришлось уехать и жить с бабушкой, а ему ― с нашим дядей. Наш дядя не был женат, Бен был старше. Дядя не хотел брать себе маленькую девочку.

Страйку сразу вспомнилась его мать и ее насильственное расставание с Тедом в возрасте двух лет. Была бы жизнь Леды лучше, если бы она могла остаться со своим братом? Была бы жизнь Рены лучше?

— Я думаю, он мой брат, ― беспокойно сказала Рена. ― Я думаю, это так.

— Где вы жили, когда Найл связался с вами в прошлом году? ― спросил Страйк. ― Все еще с бабушкой?

На вид ей было около двадцати пяти, хотя сказать наверняка было трудно. Возможно, она была моложе, несмотря на морщинистое и ввалившееся лицо.

— Нет, ― сказала Рена, ― она давно умерла. Я была в другом месте.

Интонация, с которой было произнесено это слово, наводила на мысль, что Рена скорее всего находилась в психиатрической лечебнице или, возможно, в отделении для наркозависимых.

— Найл объяснил, как он узнал, где вы находитесь?

— Думаю, Бен мог сказать ему, ― неопределенно ответила Рена.

— Значит, вы с Беном поддерживали связь?

— Иногда. Он говорил мне, ― она внезапно оживилась, ― что в мой день рождения, девятнадцатого июля, была битва, и что они не дадут этому здоровяку, которого убили, который был, типа, чертовски храбрым, и он был не из Британии, а с острова Фудзи или откуда-то еще, не знаю, откуда, и ему так и не вручили настоящую медаль, потому что никто не должен был знать, что они там были, вот такую фигню они вытворяют в армии.

— Талайаси Лабалаба, ― сказал Страйк. ― Битва при Мирбате.

— А ты откуда знаешь? ― спросила Рена, взволнованная и расстроенная одновременно.

— На базе САС в Херефорде ему поставили памятник, ― пояснил Страйк.

Он только что вспомнил, почему имя пользователя Остин Х вызвало у него в памяти слово «Фазз», когда они с Робин сидели в баре «Горинг». Он видел это имя на сайте «Правда о масонах».

Почти уверен, что Остин «Фазз» Хасси (тоже из САС, битва при Мирбате) был масоном.