Сирень расцвела в одну ночь. Лиловые и белые султаны выплеснулись повсюду, перевешиваясь через заржавленные железные решетки. Столица внезапно сбросила хмурую серую оболочку и явилась под утренним солнцем с нежной улыбкой ребенка.

В прозрачном мягком воздухе хрустально звучат голоса прохожих. Звонко отдаются шаги школьников по подсохшему асфальту. Вот и первый смельчак без пальто. Это — сухонький седенький господин с бородкой: у него одновременно и вызывающий и робкий вид. В витринах модисток появились соломенные шляпки. Их фасоны гораздо привлекательней прошлогодних. Все дочери и сестры Евы кинутся покупать их первыми, иначе на второй день в них уже не будет никакого очарования: все будут выглядеть как в униформе.

Наверное, где-то далеко в полях уже давно прилетели журавли. А на лужайке резвится белый ягненок с красной шерстинкой в ухе.

Теперь печаль, как никогда, печальна.

Ты прислоняешься к стене и слушаешь, как сверху, со второго этажа, из раскрытого окна, доносятся монотонные экзерсисы на пианино. Разучивают старую мазурку. Для экзамена первого года обучения. Пальцы бегают по клавишам в одинаково быстром темпе. Но вот они спотыкаются и начинают сначала. И так — сотни раз… Но почему же тебя внезапно охватывает беспричинная грусть? Солнце стоит высоко в небе нежно-голубого, акварельного оттенка, воздух благоухает, люди бодрыми шагами словно бегут навстречу счастью. А ты — ты грустишь без причины. Ты думаешь о девочке в пансионе, которая, сидя взаперти, учит, что боковая поверхность пирамиды равна произведению периметра основания на половину апофемы; ты думаешь о поэте, умирающем от чахотки; о стольких веснах, которые миновали, и о стольких людях, которых нет более на свете.

Мазурка весело мчится вперед до рокового пассажа. Останавливается и начинает снова. И в этой борьбе с коварным противодействием слилась вся грусть бесплодных весен.

— Он спит?

— Судя по ровному дыханию, кажется, да.

— Значит, больше не давать ему капель?

— Когда проснется. Не надо его будить. Этот сон целительней всех лекарств на свете.

— Так, значит, он спасен?.. Теперь уже есть уверенность? — обрадовалась Соня Виишоряну.

— Уверенность? Этого слова не существует в наших словарях, барышня! — ответил доктор, пряча градусник в металлический футляр и засовывая его себе в нагрудный карман, словно вечную ручку. — «Уверенности» не существует! Но главный кризис миновал… Теперь пусть борется молодость. До сих пор она его спасала. Пусть она и приведет его в гавань! Несмотря на худобу, это крепкий молодой человек. Сердце у него как хронометр. Оно его ни разу не подвело… Он всем обязан своему сердцу — и вам! Вы были великолепной сиделкой, барышня! Вы родственники? Друзья?

— Ни то, ни другое, господин профессор. Мы просто соседи. До его болезни мы не обменялись и двумя десятками слов. Но разве я могла оставить его в таком положении?.. Я знала, что он одинок. По-моему, он всю зиму терпел ужасные лишения, и теперь это сказалось… Лишь по счастливой случайности, господин профессор, я услышала ночью, как он стал бредить. В этом здании такая нелепая акустика… Я услышала, что он стонет, вошла, испугалась и кинулась к первому попавшемуся врачу. И это оказались вы, господин профессор! Я позвонила к вам, себя не помня! Не видела, к кому звоню. Не соображала, что уже два часа ночи. Иначе я никогда бы не посмела… Не знаю, как и благодарить вас! Вот уже две недели, как вы приходите сюда по два раза в день, поднимаетесь по этим ступенькам в нашу берлогу… Вы оказали нам великую милость, господин профессор!..

Соня Виишоряну говорила быстро, чуть пришепетывая: от этого недостатка ей так и не удалось окончательно избавиться, несмотря на прилежные занятия в «Консерватории драматического искусства и декламации». Говоря, она то и дело прижимала рукой свой пышный бюст, выпиравший из слишком узкого черного шелкового халатика, надетого прямо на голое тело. Капельки пота выступили над верхней губой, покрытой легким белокурым пушком.

Доктор Михайл Поп-Спэтарул остановил этот поток слов, воздев костлявые руки.

— Довольно, барышня… Можно подумать, что я совершил бог весть какой героический поступок! Дело обстоит гораздо проще. Меня пригласили к больному. Я пришел и выполнил свой долг врача — не более того… Жаль только, что моя клиника сейчас на ремонте и мне не удалось избавить вас от стольких бессонных ночей. Впрочем, ведь вы сказали мне, что воспротивитесь его перевозке отсюда, и отказались от сестры милосердия. Следовательно, это вы, а не я проявили героизм. Тем более что вы с ним только соседи… Итак, условимся! По пробуждении — давайте капли через каждый час… Через три-четыре дня увидим, не будет ли осложнений, чего, впрочем, я не ожидаю. И недели через две он будет здоров, как и мы с вами.

В комнате больного доктор Поп-Спэтарул выглядел совсем по-другому, непохожим на того едкого и презрительного человека с холодным взглядом, при появлении которого у людей опускались головы и дрожал голос. Здесь он был полон заразительной энергии, преображавшей черты его худого лица, изменявшей голос.

— С завтрашнего дня я буду приходить только раз в день, в пять часов. До свидания, барышня!

Соня Виишоряну задержала его у порога и, краснея, попросила:

— Не дадите ли вы совет и мне, господин профессор? Это, конечно, смешно, я знаю… Но куда бы я ни обращалась, мне ничего не удалось добиться.

— Пожалуйста, барышня, с удовольствием! — благосклонно ответил доктор Поп-Спэтарул, положив на стул свою шляпу. — Я слушаю.

— Господин профессор, что мне делать, чтоб не толстеть?

Доктор Михайл Поп-Спэтарул сразу утратил благосклонность: в его глазах снова появился ледяной блеск.

— Очень просто. Ешьте поменьше, барышня.

— Но я уже свела еду до минимума, господин профессор! — пожаловалась Соня Виишоряну, забыв в пылу разговора запахнуть свой халатик, так что от усиленной жестикуляции на свет выглянула пухлая белая нагота. — Я очень мало ем.

— Количественно, но не по числу калорий. Как насчет пирожных?

— Одно в день…

— Соусы?

— Время от времени…

— Яйца?

— Каждый день. При моих средствах это — основная еда.

— Вот видите, что и требовалось доказать.

— Но, господин профессор, я по целым дням хожу голодная и все равно толстею! За эту зиму я прибавила шесть килограммов. Это что-то страшное! Вы подумайте, ведь я актриса! Что обо мне скажет публика! На какую роль я могу претендовать? Не знаю, что мне делать, господин профессор!

— Гимнастику надо делать! Двигаться побольше!

— Делаю я гимнастику. И двигаюсь. И все равно толстею! Это настоящая трагедия, господин профессор! Спасите меня! Дайте мне лекарство!

Доктор Михайл Поп-Спэтарул пожал плечами; вся его снисходительность исчезла.

— Все лекарства в вашем случае либо вредны, либо бесполезны. На свете существуют люди тучные и люди тощие. Вы принадлежите к категории тучных, я — к категории тощих. Тут ничего не поделаешь. Надо смириться! Органическая фатальность! Гормоны, железы внутренней секреции, обмен веществ — все это слишком сложно… До свидания, барышня!

— Значит, я осуждена, профессор?

— Окончательно, бесповоротно и беспощадно! — с нетерпением ответил врач, беря со стула шляпу.

Осторожно пробираясь по мрачному коридору, он с раздражением думал о странных противоречиях, которые сопрягаются в душе человека. До этих пор он восхищался глубоко человечным состраданием этой женщины, бодрствовавшей днем и ночью у изголовья незнакомого ей человека, с такой естественной простотой выполнявшей неприятные обязанности сиделки: вынести ночную посуду, собрать в баночку мочу для анализа… Но сейчас она, казалось, предстала во всей своей женской суетности и внутренней пустоте: «Что обо мне скажет публика? Это настоящая трагедия! Спасите меня! Значит, я осуждена?..» Можно подумать, что речь идет о жизни и смерти…

Он сердито хлопнул дверцей машины, приказал шоферу ехать и, сорвав бандероль с медицинского журнала, углубился в чтение, чтоб не видеть людей и не думать о них.

Соня Виишоряну вернулась в комнату Иона Озуна, осторожно ступая на цыпочках в своих войлочных туфлях. Ее двойной подбородок, покрытый легким пушком, дрожал, как у ребенка, который вот-вот расплачется.

На последней репетиции режиссер под веселое хихиканье ее собратьев предупредил, что впредь он сможет давать ей только комедийные роли. Она стала притчей во языцех всего театра. И никто ей не верит! Считают своим долгом отпускать шуточки по ее адресу, собирают остроты и карикатуры из юмористических журналов, где высмеиваются толстые женщины.

Она вздрогнула и обернулась: ей показалось, что Ион пошевелился. Но он только всхлипнул во сне. Как ребенок, которому снится дурной сон. Соня осторожно поправила ему подушку под головой, натянула повыше одеяло.

Присев на стул, она некоторое время глядела на больного, положив руки на колени; халатик распахнулся, открыв полные груди. Взгляд ее был по-матерински растроганным. Соня Виишоряну ощущала в себе героические, благородные побуждения и была искренне и глубоко взволнована этим неожиданным открытием. Все, что она до сих пор сделала — эти бессонные ночи, упорное бдение, тягостные услуги, — все это она совершила безотчетно, повинуясь безотчетному порыву. «Вы были просто великолепны, барышня!» — сказал ей доктор Поп-Спэтарул.

Быть может, она рождена не для театра, а совсем для другого. Она всегда мечтала о семейной жизни, о домашнем хозяйстве. Выращивать птицу, купать детей, ждать мужа к обеду, отглаживать ему одежду… Гулять с ним под руку по воскресеньям, после кино зайти в пивную. Но теперь пути назад уже нет. До старости ей суждено играть второстепенные роли и переносить похоть мужчин, которых привлекают ее пышные прелести: директора труппы, режиссеры, сотоварищи, театральные хроникеры — все они щадили и терпели ее только после того, как она соглашалась на торопливые свидания в меблированных комнатах со скрипучими диванами…

Все мужчины одинаковы.

Все они были ей противны. Внушали омерзение, И всех их она ненавидела.

Ей и самой казалось странным, как смогла она победить отвращение и в течение двух недель преданно ухаживать за этим незнакомцем, как родная сестра. Быть может, потому, что он всегда был крайне вежлив, встречаясь с ней в коридоре. Может, и потому, что она догадалась, как он тяжко нуждался и всю зиму молча страдал в своей комнатушке. А может быть, потому, что, заболев, он уже не казался ей мужчиной — из числа тех, кто с маслеными глазами раздевал ее, цинично ощупывая тело: перед ней был беспомощный ребенок, переносившийся в бреду в другой мир, где нет скотских желаний и скрипучих диванов…

Его изможденное, бескровное лицо, обросшее щетиной, походило на гравюру в книжке о святых.

За эти две недели он еще ни разу не дышал так ровно, как сейчас. Чистое дыхание ребенка. Он вырвался из могилы.

Из-за него она пропускала репетиции. Потеряла роль. Отказалась от гастролей, на которые уехал Бикэ Томеску.

Этот-то никогда не пропадет! В один прекрасный день он тайком ускользнул из «берлоги», оставив совершенно пустую комнату и задолжав всем соседям по коридору. Его до сих пор ищут друзья, у которых он позанимал по сотне лей; до сих пор его не может выследить мальчик от портного, Бикэ — единственный человек в Бухаресте, которому удалось накрыть на тысячу лей папашу Панайоти. Для всеобщего утешения он посылает из турне яркие иллюстрированные открытки с сердечными приветами. Через год-два он получит роль первого любовника и — что самое скандальное — будет срывать бурные аплодисменты, потому что у этого пройдохи есть талант и он умеет носить костюм с высокомерным шиком английского джентльмена!

Мучения от полноты усугубились завистью, присущей актерской корпорации, и Соня Виишоряну почувствовала себя очень несчастной.

Она аккуратно уложила на столике у изголовья больного несколько газет и журналов, присланных по почте и еще не распечатанных; расставила пузырьки с лекарствами, стакан, ложечку, вазу с сиренью, выбранной ею собственноручно, и, с удовлетворением обозрев этот безупречный порядок, на цыпочках пошла к себе в комнату, чтобы взяться за обычную работу: подметать, вытирать и вытряхивать, а также сварить себе яичко — хотя бы одно! Ведь все равно она осуждена окончательно, бесповоротно и без надежды на помилование…

Комната была полна всяких подушечек и ленточек, пустых флакончиков из-под духов, фотографий артистов, иллюстраций и курортных сувениров, собранных во время летних гастролей: соляное яйцо из Слэника, ракушки из Констанцы, пейзажи на стекле из Мехадии. В углу комнаты стоял примус. Рядом — патефон. На гвоздике висела кружка для спринцевания, бесстыдно выставлявшая свою резиновую кишку.

Соня Виишоряну повязала белокурые завитые волосы красной косынкой и принялась за тщательную уборку, словно трудолюбивая жена архивариуса.

Из глуби черного дурманного озера Ион Озун внезапно вырвался к свету. Он открыл глаза — и свет ослепил его.

Откуда эти цветы? Над ним не склоняется больше таинственная женщина-самоубийца в дымчатых одеждах, не стучит ему больше в лоб костяным пальцем? Исчезли отвратительные черные тараканы с жирным брюхом, которые все росли, распухали, наваливались на него и душили, душили…

Косой луч солнца проник в комнату через открытое окно, и золотая букашка закачалась на невидимой нити.

Где он был? Куда попал?

Луч солнца приласкал теплом его лицо, руки… Какие они худые! Разве это его руки?

Ион Озун рассматривал, как чужие, эти прозрачные руки с костлявыми, словно у скелета, пальцами. Как у той женщины, которая все время стучала ему в висок: тук-тук-тук… Чего она хотела от него?.. Это, конечно, его руки. Он ощупал лицо: оно обросло щетиной. Но где он был до сих пор? Что с ним стряслось?

Кровать раньше никогда не стояла подле окна. На столике — лекарства и букет цветов.

Да, он в берлоге папаши Панайоти, но Ион не узнает ее больше. Он прислушивается. Через тонкие стены доносятся все те же знакомые звуки. Стучит швейная машинка. Скулит запертый в комнате фокстерьер акцизного чиновника. Заика-студент снова зубрит, готовясь к своему вечному экзамену. Выбивают пыль из одежды. Посвистывает денщик, гремя совком. Значит, сейчас утро.

Как прекрасны все эти привычные шумы, которые он раньше ненавидел! Он вернулся к ним, вырвавшись из душной черной тьмы, где бродили огромные немые тени. Только палец безликой женщины больно стучал в лоб: тук-тук-тук! А из каждого черного угла лезли легионы черных тараканов. И все это вместе с ним проваливалось во мрак, на дно озера, где он барахтался, словно утопленник, среди других захлебнувшихся.

А теперь вот — сирень на столике!

Он повернулся на подушке. Обшарпанная стена позволяла увидеть в окно лишь клочок неба. Но какая же это ослепительная голубизна! Даже выросший среди камней кривой и чахлый тополь со скрюченными сучьями протянул к окну веточку с маленькими, сморщенными листочками, которые так мягко шелестели. Словно дружеская рука, несущая маленький дар…

Наконец Ион понял. Свежая, бурная, опьяняющая сила вторглась в окружающий мир. Весна прогнала затянувшуюся ночь, пока он спал.

Слезы затуманили свет в глазах Иона. Все это случилось без его ведома. В его отсутствие.

Когда он в ту ночь добрался домой, стуча зубами, на улице шел дождь со снегом. Грязный холодный дождь, то и дело переходящий в снег. Ион повалился на постель одетым, думая, что попозже разденется и потушит свет. Вот тогда он и рухнул в черное болото, откуда вынырнул только теперь.

Сколько времени прошло с тех пор? День? Неделя? Месяц? Кто-то раздел и уложил его, кто-то придвинул кровать поближе к распахнутому окну. Но кто и когда? У него нет близких в этом городе. А тут — цветы и лекарства на столике. И журналы, пахнущие типографской краской.

Ион машинально протянул руку и надорвал бандероли. Он увидел свое имя и свой рассказ. Снова — его имя и другой его рассказ. Теофил Стериу сдержал слово. Но странно! Все это сейчас ему совсем чуждо. Это отпало, словно сухие ветки. А ведь раньше этот миг показался бы ему самым прекрасным в жизни.

Теперь же ему больше всего на свете хотелось увидеть весну.

Он приподнялся и сполз с кровати, едва не упав от слабости. У него закружилась голова, когда он посмотрел себе под ноги. А ноги, — да его ли эти тощие ноги? — они, того и гляди, сломаются. Весь в поту от усилий, он дотащился до окна и, припав грудью к подоконнику, стал впивать в себя весенний мир.

Он по-прежнему видел только клочок неба — но такого глубокого! Видел и облачко, крошечное, словно перламутровая раковинка, плывущее в лазурном небе.

Напротив — обшарпанная, уродливая стена. Внизу, в ящике для мусора, роется среди отбросов бездомная кошка. Она мяучит и удирает с рыбьей костью.

Ион отворачивается от противного зрелища. Вся весна сейчас — в лазурной глуби небес и в тополе с маленькими закругленными листочками. Он может дотянуться до них рукой. Ион срывает листик и жует его. Во рту остается клейкий сладковато-кислый вкус. Там, дома, в окно к нему смотрела липа, а не тополь. Другое дерево, корни которого уходили в другую, более щедрую землю. Могучая, тенистая липа у порога! Из ее срезанных ветвей он мастерил дудки. Нежное сорванное лыко было на вкус таким же клейким, кисловато-сладким. Он набирал веточек, усаживался на куче шлака и старого железа у соседней кузницы и мастерил дудочки для всех ребят своей слободки. Молоты звонко били о наковальню: банг, банг! Пахло жженым копытом. Но весной поля вокруг расстилались под ногами мягкой, как бархат, травой. И абрикосовые деревья перебрасывали через частоколы свои бело-розовые цветы — волшебно-белые, нежно-розовые. Ребята ходили на приречные луга собирать ландыши. Таких весен уже никогда больше не будет… А здесь — угрюмая шероховатая стена с узкими окнами клозетов. И мусорный ящик под окном.

Ион устал. Как пьянит этот воздух! Словно крепкое вино.

Он поплелся назад, цепляясь за стену, повалился на кровать и натянул одеяло до подбородка.

Он продолжал смотреть в открытое окно, пытаясь собрать разбегающиеся мысли… Еще одна букашка внезапно влетела в комнату и свалилась ему на одеяло. Она тут же принялась начищать свои золотистые надкрылья, шевеля длинными усиками со странными бархатистыми кисточками на концах. Что это за букашка? Он никогда раньше не видал таких изящных насекомых с такой красивой окраской. Ион поднял руку, чтобы посадить букашку на ладонь и полюбоваться ею поближе, но она вдруг раскрыла крылья, взвилась к окну и улетела как стрела, унеся с собой всю радость весны и оставив Иона одного, совсем одного на одре болезни. К горлу подкатил комок, Ион судорожно глотнул… В сумятице мыслей никак не прояснялся один непрестанно возвращающийся вопрос. Да не один — сотня вопросов, связанных друг с другом. Он попытался припомнить помедленнее, с самого начала:

«Когда я рухнул на постель одетым…»

Но дальше этого дело не шло, и он снова провалился в черное бездонное озеро. И там снова появилась безликая женщина, которая стучала костлявым пальцем ему в висок. Та незнакомка, самоубийца, что умерла здесь. Привидение. Вот она уже наклоняется, готовясь ударить: тук-тук! Нет, только не это! Только не это!

Он собрал последние силы, чтобы отогнать видение, открыл глаза — и готовый сорваться крик замер у него на губах.

Над ним с улыбкой склонилось круглое, румяное, счастливое лицо:

— Христос воскресе, господин Озун!

Положив на колени зеркальце и тазик, Ион Озун усердно намыливал себе лицо, готовясь побриться. Дядюшка-писарь Тэсикэ всегда поучал его: «Бороду намылил — сразу полдела, бабу отлупил — сразу поумнела».

Дядюшка-писарь говорил это в шутку; что касается второй половины пословицы, то он никогда не задел жены даже цветочком, хотя, тоже в шутку, грозился запустить в нее горшочком с геранью, стоявшем на окне. Но относительно бритвы и мыла он был целиком прав, в чем его племянник имел возможность неоднократно убедиться на собственном опыте, — с тех пор, как сбрил со своих щек первый пушок и стал приглядываться к девушкам. Вот и сейчас Ион намыливал подбородок с таким напряженным вниманием, словно готовился к бог весть какой серьезной и решительной операции. Затем он принялся водить безопасной бритвой сверху вниз, но рука у него дрожала и быстро уставала.

Швейная машинка стучит в глубине коридора. Заика-студент повторяет параграфы. Кто-то хриплым голосом спрашивает того господина, который храпит.

Ион Озун снова полностью включился в жизнь берлоги папаши Панайоти. Его опять раздражают шумы. Опять он знает, кто вышел и кто пришел. Ночью он слышит по углам шелестенье множества черных тараканов. Весна властно зовет его на улицу, а он все еще пленник постели и вынужден воссоздавать по звукам жизнь маленького, пошлого и душного мирка, ограниченного узким коридором с двенадцатью дверями и двенадцатью бедными жильцами…

Ну вот наконец он кончил! Теперь у него хоть мало-мальски сносный вид!..

Он поднимается на ноги, чтобы поставить тазик. На обратном пути он смотрится в зеркало, отражающее его в длинной ночной рубашке до колен. До чего тощ — настоящее привидение! Он придвигается поближе и разглядывает глубоко запавшие глаза. Вылитый Лазарь, восставший в саване из гроба!

Услышав шаги у двери, он быстро скользнул в постель и смирно улегся под одеяло. Соня Виишоряну снова будет журить его. Не позволяет сделать и шага без разрешения. Ужасная тиранка!

— Опять вставали? — рассердилась она еще у порога. — Придется привязывать вас к кровати! А, понимаю, — усмехнулась она, подойдя поближе. — Ваша милость изволила прихорашиваться!

— Я был похож на факира! — защищался Ион Озун. — Да к тому же мне скучно! Скучно! Подумайте, мадемуазель Соня, ведь на дворе весна, а мне же не сто лет…

— Лучше примите лекарства!

— Да я принимал… — безмятежно соврал Ион Озун.

Соня Виишоряну недоверчиво проверила скляночки.

— Что-то не похоже… Все больные просто ужасны! Едва начинают выздоравливать, как пренебрегают лекарствами, которые их спасли… Скажите честно: принимали вы их или нет?

— Честно говоря, забыл… — признался Ион Озун.

— Я так и знала! Его милость забыли. Изволили заниматься своей внешностью!

Соня Виишоряну налила лекарства на ложечку; Ион нехотя выпил. Между актрисой и больным установилось чисто мужское товарищество, и Соня, пользуясь завоеванным правом, безжалостно муштровала Иона. Впервые нашелся мужчина, который подчинялся ей. Правда, этот мужчина воскрес из мертвых, и она помогла этому чуду свершиться. При нем она забывала, что она женщина и что он, Ион, мужчина, которому не сто лет. Она входила к нему в небрежно запахнутом халатике, причесывалась в его комнате и даже просила его застегнуть ей пуговички корсажа на спине, собираясь в город.

— Вот теперь я чувствую, что набираюсь сил! — объявил Ион Озун. — Я понял это, когда меня впервые потянуло к сигарете… Когда вы разрешите мне курить?

— Это еще что! — рассердилась Соня. — Чтоб я этого и не слышала! Будьте благоразумны…

— Ладно! Придется мне пошарить по карманам, не найдется ли завалящего окурка…

— Я уж заранее обшарила ваши карманы.

— Ой, в какое рабство я попал! — пожаловался Ион Озун.

Соня Виишоряну не обратила никакого внимания на сетования больного и, усевшись на край кровати, заговорила о том, что с утра накипело у нее на душе:

— Послушайте, что я расскажу. Ваш дружок, господин Бикэ, сейчас в Тимишоаре. Я получила от него открытку. Он дублер Тони Буландра. Вот уж кто не страдает от излишней скромности!

— У него есть талант, — возразил Ион Озун, отодвигаясь к стенке, чтобы дать местечко Соне. — Талант и вера в себя. Уверенность — вот чего в первую очередь не хватает вам, барышня.

— Вам легко говорить. Для мужчины в театре достаточно иметь талант и быть трудолюбивым… А для нас это потруднее. Вы не можете себе представить, на какие мерзости приходится закрывать глаза, если хочешь получить роль. А когда получишь, начинается кое-что похуже…

Говоря, Соня Виишоряну жестикулировала так, что полы халата распахнулись и обнажили пухлое белое тело с бархатистой кожей и соблазнительными складочками. Груди были слишком большими, но молодо и крепко торчали в стороны. При каждом ее движении открывались подмышки с шелковистыми черными волосами. Ион Озун не мог отвести глаз. До сих пор ему казалось, что у блондинок должны быть светлые волосы и под мышками…

— Вот так я и потеряла роль два года назад — продолжала рассказывать Соня.

Ион Озун сквозь тонкое одеяло чувствовал жар молодого, плотно сбитого тела. Все существо его сосредоточилось во взгляде: он пожирал глазами округлые линии, обрисовывавшиеся при каждом жесте, ложбинку между грудей, невидимые изгибы ниже, там, где черный шелковый халатик был прижат коленями. И внезапно, когда Соня Виишоряну рассказывала с наибольшим пылом, он одной рукой обхватил ее шею, а другой сдавил грудь и стал целовать, до крови кусая ей губы.

Женщина вырвалась и вскочила, полуобнаженная после этой борьбы.

— Да что на тебя нашло! — крикнула она, тяжело дыша и вытирая пот. — И ты тоже?.. Что за грязь! — От неожиданности и негодования она не могла найти слов. — Это просто неслыханно! Все вы — скоты! Скоты! И ты тоже! А я-то целых три недели… Да как мне теперь на тебя смотреть! — Она стояла посреди комнаты, дрожащими руками кое-как запахивая халат и глотая слезы. — Да как ты посмел сделать это? — Она было всплеснула руками, но, опомнившись, сейчас же опустила их и снова запахнула халат. — Ты — единственный мужчина, который не делал этого!

Ион Озун, побледнев, попытался улыбнуться как можно равнодушнее.

— Зачем весь этот театр? — пробормотал он. — Ты же сама говорила, что это с тобой не раз случалось. Я-то ведь не первый.

Говоря, он силился подчеркнуть смешную сторону в этом взрыве негодования, чтобы найти для себя извинение на будущее. Но перед ним стояла оскорбленная и униженная женщина, и не было ничего смешного ни в ее полноте, ни в ярости, ибо возмущение преобразило ее.

Когда дверь за Соней Виишоряну захлопнулась, Ион Озун остался лежать неподвижно, устремив глаза в потолок.

…Зачем он сделал это? Какой злой, безумный дух вселился в него?..

Он закрыл руками лицо и пролежал так час, может быть, и два, отняв руки от лица, только когда дверь широко распахнулась.

На пороге стоял Костя Липан. Он швырнул шляпу.

— Уфф! Сколько времени я вас ищу!.. Я вырвался! Начисто поссорился со своими! Я от них ушел! Я свободен! Свободен!

Но, оробев от холодной неподвижности Иона Озуна, он заговорил спокойнее, и его порыв радости сразу сник:

— Пожалуйста, простите меня… Мне некому больше рассказать… Мне необходимо было с кем-то поделиться. Я искал вас в редакции газеты, но мне сказали, что вы больны. Я узнал ваш адрес и сразу прибежал.

На лице Иона Озуна не дрогнул ни один мускул. Все его мысли сосредоточились на одном вопросе: «Зачем я сделал это? Что за безумие на меня накатило?..»

Костя продолжал уже без прежнего одушевления, словно рассказ больше не интересовал его:

— Представьте себе! Я порвал с семьей! Я ушел из дома… покончил с ними… Но лучше расскажите, как вы заболели? Почему не написали мне?.. Я считал, что мы с вами друзья и я заслуживаю вашего доверия!..