— Мне нужен жирный, хорошо прожаренный кусок. Понимаешь, бездельник? — спросил господин, который всегда занимал специально отведенный ему столик в глубине ресторана подле оркестра.

— Знаю, знаю, что нужно вашей милости! — ответил кельнер и побежал, неся стопку пустых тарелок с ловкостью акробата.

Пришедший ответил на приветствие справа, поздоровался с кем-то сидевшим слева. Это был весьма важный господин. Поэтому, а также и по другим причинам на губах его играла счастливая, веселая улыбка.

Но внезапно его довольное лицо омрачилось. Он злобно закричал на какого-то старика, который осмелился протянуть ему несколько иллюстрированных почтовых открыток.

— Это еще что? Попрошайничать! Даже здесь не можем отделаться от нищих! Работать надо, любезнейший, работать!

— Вот именно! — подтвердил сосед справа. — Нужно принять какие-то меры, господин сенатор. Просто скандал с этими нищими в приличной одежде.

— Кельнер, что, мне целый час ждать жаркого? Я заказывал жирное и хорошо прожаренное! И выставьте вон этого типа!

Старик смущенно пробирался меж столиков со своей жалкой пачечкой открыток. Это был сгорбленный человек в потертой, но чистой одежде, с грустными глазами. Руки его дрожали; видимо, он не был профессиональным нищим. У профессиональных нищих никогда не бывает таких печальных глаз.

На углу бульвара цыганенок, закутанный в большое, не по росту, пальто, оглушительно колотил щипцами по раскаленному подносу:

— Каштаны! Жареные каштаны! Горячие каштаны!

Сабина остановилась, чтобы сделать покупку. Переложив из одной руки в другую коньки, стянутые ремешком, она ожидала сдачи. Ана Липан, не заметив, что сестра отстала, прошла вперед, продолжая разговор и жестикулируя рукой, затянутой в перчатку. Не получая ответа, Ана обернулась и с удивлением обнаружила, что обращается к какому-то господину в очках и серой шапке. Господин, шедший с ней рядом, невольно выслушал ее слова и поклонился, посмеиваясь в усы, на которых осела изморозь.

— Пардон! — оскорбленно извинилась Ана Липан и повернулась к нему спиной.

Господин пошел своей дорогой, а Ана обрушила все негодование на Сабину, которая подошла, неся кулечек с каштанами, словно трофей.

— Что это значит, Сабина! Заставляешь меня разговаривать с какими-то типами… Никогда больше не пойду с тобой! Что это у тебя?

— Каштаны! — торжествующе объявила Сабина.

— Этого еще недоставало! Ты стала просто невозможной. Что за повадки: покупаешь на улице каштаны, словно мальчишка из лавки!

— Это очень вкусно, Анни! Не хочешь ли попробовать? — И Сабина с самыми мирными намерениями протянула ей кулечек.

Анни сморщила носик: видел ли кто-нибудь, чтобы она ела каштаны прямо на улице?

Сабина, получив отказ, пожала плечами.

— Как хочешь! А когда ты так кривишь губы, то становишься похожей на Колючку…

— Я все расскажу маме. Никогда больше не возьму тебя с собой. Ты меня компрометируешь…

— А я тоже скажу маме, что ты заводишь на улице разговоры с господами в серых шапках… Посмотрю я, как ты выкрутишься. Лучше возьми каштанов и помиримся, Анни!

— Дай только дойти до дому — и мы еще поговорим с тобой, — пригрозила Анни.

— Разумеется, мы дойдем до дому. И, разумеется, еще поговорим с тобой. Я не такая, как ты. И не буду ходить целый день надувшись из-за того, что меня столь грубо отверг господин в такой красивой серой шапке!

Анни метнула на нее уничтожающий взгляд. Сабина с невозмутимым видом стала сдирать скорлупу с каштана и откусила кусочек ароматной теплой мякоти.

В холодном зимнем воздухе этот запах казался еще более дразнящим. У Иона Озуна, который наблюдал за этой сценой, стоя у витрины книжного магазина, внезапно закружилась голова и потемнело в глазах; не нашлось ни сил, ни молодого веселья, чтобы порадоваться забавному эпизоду.

Уже двое суток, как он ничего не ел. Ему казалось, что он стал каким-то эфемерным, воздушным. Но в тот момент, когда он благодарил небеса и таинственные законы пищеварения за то, что его одеревеневший желудок не испытывал больше раздирающих мук голода, аромат жареного каштана снова пробудил в нем уснувшие страдания. Озун со злобой посмотрел на раскрасневшуюся от мороза девушку в белом шерстяном свитере, с коньками в руках. Он не узнал в ней сестру того студента, с которым встретился в ночь прибытия в Бухарест, когда поезд остановился, не доезжая Северного вокзала, раздавив своими колесами незнакомку. Он увидел в Сабине только избалованного отпрыска сытых людей и испытал к ней отвращение голодного человека.

— Каштаны! Горячие каштаны!

Если бы можно было найти на дне кармана хотя бы пять лей; рваную бумажку, цену полбуханки хлеба!

— Горячие каштаны! Вкусные каштаны!

Аромат печеного плода настойчиво доносился с импровизированной жаровни. Прохожие останавливались, платили, брали сдачу и шли дальше, перекладывая фунтик из руки в руку, чтобы не обжечься сквозь тонкую бумагу.

Цыганенок погрел над раскаленным листом свои ладошки. С недетской проницательностью он угадывал, кто из прохожих соблазнится и замедлит около него поспешные шаги.

— Горячие каштаны! Вкусные каштаны!

Ион Озун покинул это место пыток. Он двинулся вверх по Каля-Викторией, энергично притоптывая, чтобы согреть кончики пальцев, мерзнущие в худых ботинках.

Он не видел красоты этого спокойного зимнего утра с ясным небом и прозрачным, чистым воздухом. Не видел прохожих, идущих ему навстречу, мужчин, укутавшихся в меховые шубы, смеющихся и звонко переговаривающихся женщин. Перед его расширенными от мук голода глазами проходили, сменяя друг друга, словно в бреду, только сытые, сытые, сытые люди…

Двери магазинов распахивались, чтобы впустить посиневшего от холода покупателя: оттуда доносился аромат кофе и рыбы, ветчины и маслин, копченостей и апельсинов. Витрины ломились от деликатесов, привезенных со всех концов земли. Кролики и фазаны с капельками крови, застывшей в ноздрях. Корзины креветок. Связки бананов. Зеленые огурцы и константинопольский виноград. Живой лангуст, яркий и блестящий, словно реклама лакокраски, шевеливший огромными усами. Золотистые экзотические фрукты тропиков, аккуратно уложенные в камышовые ящички, тщательно обитые изнутри.

Ион Озун с поразительной ясностью видел перед собой рыбачьи лодки, гоняющиеся за косяками сардин в туманном океане; плантаторов в широкополых шляпах, наблюдающих за неграми с тяжелыми корзинами на плечах; охотника, прицелившегося из ружья в заснеженном сосновом лесу; пароходы и вокзалы, фабрики и рисовые плантации, залитые водой; всю суету нашей планеты — порты, кишащие грузчиками, огромные рынки и бойни, сушильни фруктов и заводи с форелью, небольшие кустики пряностей и гигантские белуги, подвешенные на крюках: все дары флоры и фауны пяти континентов на земле и под землей, в воде и в воздухе; все то, что люди всех рас под всеми широтами возят и грузят, ловят и убивают, искусно взращивают и собирают для этого изобилья магазинных прилавков. Каждый ящик, каждый мешок, каждая коробка проехала с одного края света на другой, чтобы добраться сюда и дразнить его голодный взгляд и обоняние. Никогда он не представлял себе, какая разнообразная и живописная вселенная может вмещаться на прилавке. А главное — какая вкусная вселенная!

Попадаются счастливцы, находящие в снегу кошелек. Есть люди, которых разыскивает телеграмма о получении наследства. Существуют и такие, которые находят в себе мужество просить подаяние…

Пробежал парнишка в белом фартуке, неся в руках две румяные, горячие булки. Что может быть прекраснее запаха теплого хлеба? Когда переломишь булку пополам, разносится такой дразнящий аромат, каким не дано обладать ни одному сладчайшему фрукту. В скольких домах, в скольких тысячах домов Бухареста валяются сейчас куски хлеба, выброшенного в мусорное ведро?! Хорошие большие куски, едва початые ломти…

В доме тетушки, которая вырастила Иона Озуна, ели только черный хлеб. Есть ли что-нибудь вкуснее, чем ломоть черного хлеба с маслом? Утренний ломоть, который получаешь перед тем, как пойти в школу… Старушка учила Иона не бросать крошки в огонь: это грех. Крошки надо высыпать за порог для птиц небесных. Однажды Ион обманул тетку. Она послала его выбросить объедки на двор. Было морозно, как сегодня, время позднее. Иону стало холодно и страшно. Он вышел в коридор, сжав крошки в кулаке, притворился, что приоткрывает дверь наружу, но не вышел, а бросил крошки в печку, которая топилась из коридора. Тотчас же запахло горелым хлебом, словно в подтверждение того, что ни один грех не остается скрытым. Ион быстро захлопнул дверь и, войдя, начал безостановочно болтать, чтобы отвлечь внимание тетки.

Старушка подняла глаза от вязания:

— Тебе не кажется, Ионел, что пахнет горелым хлебом?

— Да откуда? — соврал он, не покраснев и потянув носом. — Тебе почудилось, тетя.

Она называла его Ионелом…

Теперь уже нет никого, кто бы назвал его ласкательным именем. Теперь он один-одинешенек, самый одинокий человек в этом городе. Более одинокий и более голодный, чем нищие в лохмотьях. Никогда он бы не поверил, что можно на самом деле умереть с голоду. Его дядюшка, писарь Тэсикэ, горько предостерегал его:

— Брось ты, парень, эти глупости с писательством и прочим вздором, не то с голоду помрешь! Лучше выучись ремеслу какому или устройся на службу!

Тогда Ион лишь презрительно улыбался: какие отсталые идеи у глупого старика… А теперь он отдал в заклад и его палку: посох с утиной головой из слоновой кости. Он продал и заложил буквально все: часы, запасную пару одежды, книги — все, что можно было обратить в деньги. И вот теперь он уже третий день голодает. Голод выгнал его из берлоги хозяина Панайоти, где от холода замерзли чернила в чернильнице, и он стал бродить по улицам в надежде на чудо: быть может, кому-нибудь понадобятся его рукописи, его руки, его немногие знания…

Он думал: «Пусть свершится чудо…» И действительно, ему стало казаться, что только чудо может отвратить навалившееся на него несчастье. Пока у него были дрова, он сидел за письменным столом до глубокой ночи. Когда дрова кончились, — лежал, съежившись от холода, в постели.

На рождество он продал одежду. Под Новый год раздобыл двадцать лей за трость; эти деньги ростовщик дал ему, быть может, только потому, что прочел в его глазах безнадежную мольбу. И у ростовщиков иногда бывает сердце! А может быть, трость стоила в десять раз дороже, как настоящий музейный экспонат для коллекционеров. И зачем только он так глупо раздал перед отъездом свою коллекцию почтовых марок на память всем мальчишкам с родной окраины…

Бикэ Томеску укатил в турне; он присылает иллюстрированные почтовые открытки с веселыми приветами и с подписями незнакомых веселых собутыльников. Мирел Альказ, недавно вернувшийся с каких-то конгрессов и конференций из-за границы, снова ограничивается посулами и обещаниями. Журналы равнодушно приняли рукописи Иона, предложив ему заглянуть через недельку-другую. Через пять дней надо платить за квартиру… Иначе Панайоти выкинет его сундучок с оставшимся скарбом на улицу, и ему останется только замерзнуть в каком-нибудь пустом вагоне на запасных путях или на скамье в саду Чишмиджиу, как умирают бродяги.

Гудок автомобиля заставил его отойти на тротуар.

В закрытой машине сидел банкир Альфред Гольдам со своей рыжеволосой супругой, закутанной в дорогие теплые меха. Оба чему-то смеялись, оба были круглолицые, бело-розовые и толстые: отвратительная толщина! Бесчувственное, животное благополучие! Таковы сейчас все прохожие, которые толкают его на ходу, бросают на него враждебные или равнодушные взгляды и бегут дальше, подхлестываемые морозом.

Когда он приехал сюда, полный наивной молодой решительности, он хотел завоевать всех и вся, покорив их воображение. Потрясти их равнодушие своим творчеством. Смягчить человеческие сердца, показав им несправедливое, мучительное, чудовищное в обыденной жизни… Тогда он никого не ненавидел, ибо в каждом живом существе угадывал скрытое страдание. Свои произведения он хотел сделать целебным бальзамом. И, готовясь завоевать имя, славу и деньги, он представлял себе рыцарскую красивую борьбу, победив в которой он обернется с улыбкой, словно чемпион по фехтованию, награждаемый аплодисментами.

Теперь ему хотелось бы победить жестоко, грубо, чтобы поставить их всех на колени, швырнуть им в лицо свое презрение, отхлестать свистящим бичом за их сытое бесчувствие. С болезненным удивлением он научился презирать и ненавидеть. Голод заставлял его стискивать кулаки в холодных пустых карманах.

Часы на дворце показывали одиннадцать. Он поспешно повернулся, словно человек, что-то позабывший, чтобы не казалось, что он слоняется взад и вперед без всякой цели. Дойдя до отеля «Континенталь», он решился войти и погреться в холле.

— Господин Константинеску из Ботошани у себя в номере? — спросил Ион у портье.

Тот даже не взглянул на табло с ключами.

— Господин Константинеску из Ботошани у нас не останавливался… Может быть, вам нужен Димитрие Константинеску из Крайовы, такой высокий господин с бородой? А может быть, господин депутат Арманд Константинеску из Джурджу?

— Нет, нет! — убежденно настаивал Ион Озун. — Константинеску из Ботошани. Странно, что он еще не приехал. Он написал мне и назначил здесь встречу!

Чтобы подтвердить свои слова, он полез в карман за каким-то конвертом и сделал вид, будто весьма раздосадован этой неточностью господина Константинеску из Ботошани.

— Может быть, он сейчас приедет, — благодушно предположил портье. — Поезд из Молдовы прибывает в двенадцать часов. Зайдите попозже.

Ион Озун озабоченно призадумался и после сложных соображений принял решение:

— Лучше я подожду. Не хотелось бы его упустить.

— Пожалуйста! — указал портье на соломенное кресло.

— Уф, — облегченно вздохнул Ион Озун, придвигая кресло как можно ближе к батарее центрального отопления.

Согревшись, он увидел будущее в более розовом свете.

Мимо взад и вперед сновали торопливые приезжие и посетители. Кто-то, отойдя в уголок, озабоченно шептал:

— Зайди к Горовицу и сейчас же отправляйся вместе с ним в министерство. Проследи за оформлением документов! И не давай денег, пока не получишь приказа на руки. Не то тебя надуют!

Вошла дама, нагруженная пакетами, и, оставив их у портье, уселась в кресло напротив и стала грызть шоколадные конфетки из круглой коробочки. Ион Озун уставился на нее в полном изнеможении. Дама кокетливо улыбнулась, приняв этот взгляд за восхищенную дань ее пышным прелестям.

«Вот кофейно-молочное личико», — подумал с отвращением Ион Озун. Он и сам не знал, где вычитал недавно это выражение. Однако он признал, что автор его был довольно тонким наблюдателем. И действительно, у женщин, которые питаются преимущественно кофе с молоком, особое выражение лица: безвольное, вялое. Ион никогда не любил кофе с молоком. Но сейчас, когда он представил себе большую чашку с жирной молочной пеночкой на поверхности, этот образ отнюдь не вызвал в нем отвращения, а желудок его сжало, словно железными когтями.

Дама с шоколадками мило улыбалась. Она вытащила зеркальце, пудру и помаду и принялась прихорашиваться.

Ион Озун бросил на нее убийственный взгляд.

— Эй, Озун, что ты тут делаешь, дружище?

Перед ним стоял, весело подбоченившись, Цыликэ Анастасиу, адвокат из его родного города, которого сограждане прозвали Цыликэ Верзила за его рост и Цыликэ Инцидент за его увертки и ухищрения в судебной процедуре. Анастасиу держал в руках набитый портфель.

— Что я тут делаю, господин Цыликэ? — ответил Ион Озун слабым голосом. — Жду кое-кого.

— Ну и молодец! Как ты тут устроился?

Экономя слова, Озун сделал скромный жест, означающий: «Так себе».

— Молодец! Молодец! Я всегда говорил, что тебе не годится пропадать в нашем жалком городишке… Значит, шуруешь вовсю в газете? — подмигнул он ему заговорщически, помня, что Озун уехал из родного города с целью сделать блестящую карьеру журналиста.

— М-да. — И Озун повторил свой жест, означающий «так себе».

— Я понимаю, великолепно понимаю! — подтвердил Цыликэ Инцидент. — Не течет, так капает! Глядь, мало-помалу разбогатеешь! Теперь в газете зарабатывают хорошие деньги… Да ты не прибедняйся! Потом небось нос задерешь — к тебе и не подступишься… Ты кого тут поджидаешь?

— Приятеля, который вот-вот должен подойти, — убежденно заявил Озун, адресуя свои слова не столько адвокату, сколько портье.

— Молодец! Тогда до свидания…

Уже на пороге адвокат обернулся.

— Жаль, что ты не свободен… Я бы тебя пригласил позавтракать со мной, и порассказал кое-что о нашем городе, чтобы ты тиснул это в газету. Нужно хорошенько задать этим разбойникам!

И он хлопнул дверью.

Ион Озун остался неподвижно сидеть в кресле, словно приговоренный к смерти на электрическом стуле.

Этого он никак не мог ожидать! Ему хотелось побежать за адвокатом, признаться без обиняков, что он никого не ждет, или же отказаться от свидания с несуществующим приятелем, чтобы узнать сенсационные новости о родном городе, а главное, чтобы не упустить приглашения к завтраку.

Но Цыликэ Верзила, или Цыликэ Инцидент, был уже далеко, и Ион Озун не знал, в каком ресторане тот завтракает, чтобы зайти туда как будто ненароком.

«Я настоящий идиот, — упрекнул он себя. — Форменный дурак… Никогда мне ничего не удастся добиться в жизни. Идиот! Трижды, четырежды идиот!..»

Чтобы облегчить душу, он властно, словно у себя в доме, прикрикнул на какого-то господина, который вошел в отель, толкнув дверь ногой и оставив ее полуоткрытой.

— Дверь, милостивый государь, закройте дверь!

Господин послушно повернулся и прикрыл дверь. Ион Озун увидел в этом маленьком случае доказательство того, что, если хочешь быть выслушанным, надо просить или требовать достаточно авторитетно. Это открытие придало ему мужества: он пойдет к Мирелу Альказу, пойдет и к Теофилу Стериу и решительно потребует того, чего до сих пор робко и нерешительно просил.

Тепло оживило и подбодрило его. Он еще ближе подвинулся к отоплению, чтобы набрать на дорогу побольше калорий, и, почувствовав, как нагрелась у него спина, встал.

— Не будете больше ждать? — спросил портье. — Если приедет господин Константинеску, то я передам, что вы заходили. Как ваше имя?

— Это не имеет значения, — уверенно ответил Ион Озун. — Достаточно сказать, что его ожидали, он сам поймет!

Ион Озун вышел, не взглянув на даму с шоколадками и оставив за собой дверь открытой.

Мороз встретил его целым градом острых уколов. Ион ускорил шаг. В этом же быстром и боевом темпе он снова перебрал в уме предстоящие разговоры с Мирелом Альказом и Теофилом Стериу. Все вновь показалось ему простым и достижимым. Секрет состоит в том, чтобы требовать, а не просить милостыню!

В редакции газеты, где работал Мирел Альказ, служитель распахнул перед Озуном двери в зал ожидания. Служитель уже знал, к кому пришел Ион. Его теперь здесь знали все…

— Господин Альказ на совещании у господина директора. Когда оно закончится, я вам дам знать.

Зал ожидания был набит, как приемная у министра. Ион Озун уселся рядом с человечком, бородатым, словно гном, и задумчивым, словно неудачливый изобретатель, каким он и был в действительности. Ион уже был знаком и с этим типом, поскольку встречал его здесь каждый раз в те же часы. Тот как-то отрекомендовался и рассказал о своих невзгодах. За тридцать лет он сделал целый ряд простых, но важных изобретений; в течение тридцати лет копит целую коллекцию патентов, но никто ими не интересуется, никто их не применяет. Тормоза для поездов, химические удобрения, состав, делающий ткани несгораемыми, автоматические бритвы, вечные ручки с двумя чернилами — «нажимаешь кнопку с этой стороны — и пишешь красным; нажимаешь с той стороны — идут голубые чернила»; мячи, которые не лопаются, плуги-жнейки, геликоптеры, которым не нужны посадочные площадки… Словом, тридцать патентов за тридцать лет не расшевелили тупую, упрямую толпу; человечество все еще пашет старыми плугами, пишет несовершенными ручками и ездит на поездах, которые расплющиваются при катастрофах, словно спичечные коробки под каблуком. Уже год назад он обнаружил, что какой-то немецкий оружейный завод «украл» изобретенную им автоматическую винтовку, — но до сих пор не нашлось ни одного мужественного человека, который запротестовал бы и обличил воров.

— Все они продались, милостивый государь! Их всех купили! — шепотом уверял маньяк Озуна, искоса поглядывая по сторонам, не подслушивает ли его какой-нибудь шпион, подкупленный коалицией противников.

Но сейчас бородатый изобретатель был погружен в размышления, посасывая потухший окурок сигары, и Ион Озун порадовался, что ему не придется выслушивать описания нового изобретения, которому предстоит за один год изменить лицо вселенной.

Он уселся и оглядел зал ожидания. Тут сидели высокие и низкорослые, старики и молодые, оборванные и элегантные; одни курили, другие читали газеты, третьи что-то записывали, пристроив на коленях листок бумаги, четвертые — с величайшим вниманием рассматривали географическую карту с обозначенными на ней линиями муссонов и пассатов, неизвестно кем прикрепленную к стене, словно в зале ожидания какой-нибудь навигационной компании. Все вдыхали тяжелый воздух, в котором скопились все миазмы и запахи нафталина и фиалок, меха и пудры «Коти», пота и лака для ногтей, мокрой одежды и сигар, типографской краски и ментоловых пастилок.

От спазма в желудке у Иона Озуна снова потемнело в глазах. Чтобы не упасть, он с усилием выпрямился. Хотя он уже третий день ничего не ел, его вдруг замутило… В ужасе он представил себе нелепую сцену: он лежит на полу, все хлопочут вокруг него, подают советы, распускают галстук, растирают, вызывают «скорую помощь»… Но если расстегнуть пиджак, то все увидят, что на нем грязная рубашка. После такой сцены он никогда не осмелится вновь прийти сюда. Его сочтут за эпилептика, самоубийцу, симулянта, бог знает за кого. Разве кому-нибудь придет в голову, что он — единственный человек в Бухаресте, три дня ничего не евший, в кармане которого не найдешь ни одной леи, ни даже сплющенной, вышедшей из употребления монетки.

Стараясь ступать твердо, Ион Озун вышел в переднюю и попросил у служителя стакан воды. На пустой желудок вода легла ледяным комом, но все же оживила его. По-видимому, служитель ожидал чаевых, потому что не двигался с места, держа поднос с пустым стаканом.

Ион Озун принял решение ежедневно давать княжеские чаевые, когда он в будущем станет колесиком этой машины, фабрикующей общественное мнение, когда ему тоже отведут отдельный кабинет с телефоном на столе, когда его тоже будут поджидать неудачливые изобретатели с печатью гениальности на челе или женщины с ярко накрашенными ногтями, пахнущими малиновым сиропом… А сейчас Озун пошарил в кармане и сделал удивленное лицо:

— Нет мелочи… Как тебя зовут?

— Никулай…

— Нет мелочи, Никулай!

— Ничего, — ответил слуга и дружелюбно добавил: — Может, вашей милости удобнее будет подождать господина Альказа в его кабинете? У него там никого нет.

— Я действительно хотел бы…

— Пожалуйте за мной.

Первое, что привлекло взгляд Озуна в кабинете Мирела Альказа, был чайный прибор с пустым стаканом. Оставшись один, он немедленно пощупал и потряс чайник. Тот был еще горяч, а на дне что-то плескалось. Ион нашел и кусочек сахару. Он положил сахар в рот и залпом выпил остатки чая. Только после этого он уселся и принялся ждать, не спеша посасывая сахар, чтобы как можно дольше продлить это ощущение.

Дверь приоткрылась: Ион Озун судорожно глотнул. Но какой-то голос из другого кабинета позвал:

— Еще два слова, Альказ…

— Слушаю, патрон!

Дверь осталась полуоткрытой, и таким образом Ион Озун невольно выслушал диалог между «патроном» и Альказом.

— Проследи за делом «Осиас — Младовяну — Континентальный банк». Говорят, их собираются арестовать… Не узнал ничего новенького?

— Я прощупывал Джикэ Елефтереску. Из него ничего не выжмешь, патрон.

— Хм, — послышался недовольный голос директора. — Не понимаю я игры Елефтереску. Какой интерес ему вызывать скандал именно сейчас, когда правительство только что так легко выпуталось из истории с займом?

— Интересы-то могут быть, патрон, и немалые! Джикэ Елефтереску показался мне что-то слишком веселым: похоже, что он готовит какую-то скверную шутку. На мой вопрос он пожал плечами. «Дорогой Мирел, — сказал он, — я предоставлю правосудию выполнять свой долг и совершенно не собираюсь вмешиваться. А вы в газете можете печатать все, что знаете, что пронюхаете, что предполагаете. Я сердиться не буду…» Он слишком ясно наталкивал на то, чтобы мы предали скандал гласности: видимо, это входит в его расчеты…

— Это было бы хуже! — еще с большим неудовольствием отозвался директор. — С Осиасом мы приятели. Младовяну всегда оказывал газете услуги. Да и с Континентальным банком у нас общие интересы. Мы не можем вышвырнуть их за борт, пока не узнаем, что подстраивает Елефтереску… Может быть, это только средство запугивания. Он хочет поприжать их, чтобы добиться чего-нибудь.

— Во всяком случае, с этим новым генеральным прокурором будет трудно дать задний ход, даже если этого захочешь. Он упрям, как турок!

— Да кто, в конце концов, этот Липан?.. Не постигаю, откуда он его выкопал? — удивился директор.

— Зануда какой-то! Провинциал. Наверное, честолюбец, который хочет быстро сделать карьеру. Я не удивлюсь, если он раскроет два-три скандальных дела, чтобы создать себе репутацию, а потом подаст в отставку, вступит в какую-нибудь партию я пустится во все тяжкие в политику. Видели мы таких ловкачей.

— Как Банча…

— Как Банча, как Ионеску-Яломица или как Друган… Таких, слава богу, достаточно!

— Как бы то ни было, прошу тебя, Альказ, будь как можно осторожнее… Нечего нам играть на руку Елефтереску, но не надо и слишком обязываться в отношении «Осиаса — Младовяну — Континентального банка». Будем маневрировать, пока не увидим, чей корабль идет ко дну. А об этом Липане — ни слова. Незачем создавать ему популярность задаром.

— Сказано — сделано, патрон!

Шаги Альказа послышались у самой двери. Однако директор снова подозвал его. На этот раз голос звучал более строго, в повышенных тонах:

— Альказ!

— …

— Я хотел избежать неприятного вопроса, однако ты заставляешь меня говорить — ведь я вижу, что история повторяется уже в третий раз. Это ты давал репортаж о переводе Гоанчи из министерства государственных имуществ?

— Я… собственно говоря… в общем, я, — послышался голос Альказа, в котором чувствовалась некоторая нерешительность.

— Собственно говоря?.. Собственно говоря, ты протащил в газету материал, целиком и полностью состряпанный Томулеску, который домогается этого портфеля. Со мной это дело не пройдет! Репортаж — с начала и до конца — выдумка. К тому же идиотская выдумка. Во-первых, ты причинил un tort[42] газете. Во-вторых — лично мне. Ты прекрасно знаешь, что Гоанча — двоюродный брат моей жены, и мне нет нужды объяснять тебе, что с ним требуется обходительность. Я не спрашиваю тебя, сколько ты получил с Томулеску. Ваши делишки я понимаю, но всему есть предел. Это случается уже в третий раз. На четвертый — знай, что…

— Но, патрон, — запротестовал Альказ сокрушенным и жалобным тоном, какого Ион Озун никогда бы не мог ожидать от человека с такими знакомствами, общающегося запанибрата со столькими знаменитостями и с такой грацией рассыпающего улыбки и приветствия.

— Чего там «патрон»! Я не позволю, чтобы у меня своевольничали! Я здесь хозяин, и мои желания — закон. Вот так-то! — прогремел голос директора, пристукнувшего к тому же кулаком по столу.

К изумлению Озуна, Альказ промолчал, стоя у двери.

— Чего ты еще ждешь? Я кончил… А на четвертый раз у меня порядки такие: забирай шляпу и палку и прощай, говорить нам не о чем. Здесь мне интриганы не нужны. Смотри теперь, если ты мне устроишь что-нибудь подобное с делом Осиас — Младовяну!

Войдя в свой кабинет, Мирел Альказ не мог сдержать жеста неудовольствия, увидев Иона Озуна. Ему стали надоедать эти упорные посещения. Не слышал ли Озун через полуотворенную дверь, что говорил ему директор?..

— Снова здесь? — холодно спросил он.

— Снова!.. Поверьте, мне самому надоело…

— Но что я могу сделать для тебя, mon cher ami? Не везет тебе. В нашей лавочке уже полно. Как раз сегодня я говорил с патроном. Слышал ты, как он орал? Он хочет уволить несколько человек, а о приеме новых и речи быть не может… Я тебе говорил уже о единственном возможном выходе: поработай три-четыре месяца без жалования, на испытании: и в секретариате, и вместе с другими репортерами. Сумеешь показать себя — они за тобой сами будут бегать.

— Вы бы могли с самого начала предупредить меня об этом. Ведь я потерял столько времени! — пожаловался Ион Озун.

— Мог! Много я мог! Давай объяснимся начистоту. Спроси кого хочешь: я самый услужливый человек на свете, когда есть к тому возможность. Кто бы ко мне ни обращался, всегда остается доволен. Ты видел, как я тебя встретил. Но я никак не могу понять, чего ты хочешь? Я же не могу вот так сразу сделать из тебя журналиста! Этому ремеслу надо поучиться. Я просил тебя подождать. В частности, предложил пойти со мной в министерство внутренних дел. Мы бы тебе устроили вспомоществование в несколько тысяч лей, чтобы пока перебиться. Ты же отказался.

— Я милостыни не прошу.

— Это не милостыня. Там все берут.

— Я хочу честно работать, господин Альказ. Я обратился к вам только для того, чтобы вы дали мне возможность поработать и показать, на что я способен.

— Очень мило! Очень благородно! Очень похвально! С единственной оговоркой: я ведь не бюро по найму!

Мирел Альказ пододвинул к себе стопку бумаги и начал писать, показывая тем самым, что разговор окончен. Строча и зачеркивая, он, однако, никак не мог отогнать от себя неприятной мысли, которая звенела у него в голове, словно жужжание надоедливой осы: «Кто же донес патрону об истории с Томулеску? Безусловно, в редакции есть какой-то негодяй, который под меня подкапывается».

Ион Озун почувствовал, как к глазам его подступают слезы, и, чтобы скрыть их, отвернулся к окну. Затем овладев собой, он встал и попрощался.

— Во всяком случае, я прошу извинить меня за то, что я столько раз вас беспокоил…

— Ничего, ничего! — откликнулся Мирел Альказ, продолжая писать, не поднимая головы.

Когда дверь за Озуном закрылась, Альказ позвонил.

— Никулай, — приказал он появившемуся служителю. — Когда бы ни пришел сюда этот господин, говори, что меня нет. Этот тип стал мне надоедать. Понял? Днем, ночью, вечером, когда угодно — меня нет. Понял?

— Понял.

Выйдя на улицу, Ион Озун остановился в нерешительности. Куда идти? Резкий, пронзительный ветер принес с собой мелкий сухой снег. Настал обеденный час. Прохожие, нагруженные пакетами, поворачивались спиной к ветру, притоптывали теплыми ботами, подзывали автомобили. Из дверей какого-то ресторана донесся запах горячей пищи. Самый раздражающий из всех: запах тушеной капусты. Озун прислонился к стене. Цыганка, закутанная в три слоя тряпья, протянула к нему посиневшую руку.

— Подай милостыню, боярин: хотя бы две леи, боярин, у меня ребенок умер…

— Отстань! Нет у меня!

— У-у-у, скупой ты, уродина…

Озун пошел, пошатываясь, с ощущением, что люди и здания на пути его расплываются, теряют объемность. За последние два месяца он часто голодал, иногда даже по целому дню, но еще ни разу так долго, как сейчас. Вечером будет трое суток, как он в последний раз выпил чаю с четырьмя — нет, с шестью рогаликами. Кельнер с любопытством смотрел на него. Глоток теплой воды из стакана Альказа и кусочек сахару лишь обострили муки голода. Иону приходили в голову нелепые мысли: войти в ресторан, сесть за столик, хорошенько наесться, а потом заявить, что забыл кошелек дома… Хозяева ресторанов всячески стараются избегать скандалов. Но чтобы сделать это, нужно мужество, а в нем оно окончательно угасло.

Ион Озун тащился из одного отеля в другой, спрашивая воображаемого господина Константинеску из Ботошани. Таким путем он погрелся во всех гостиницах, где в холлах были удобные кресла и калориферы. Ноги у него подкашивались, голова кружилась, словно после ночной попойки; он выдумывал все новых и новых знаменитых приятелей, опаздывавших на свидание: Григоре Александреску, Василе Кырлова, Веньямин Костаке, Ст. О. Иосиф[43]. Кое-где он задремывал, одурманенный теплом.

Так его застигла ночь, а ночь его страшила. Он боялся своей ледяной комнаты, где он, голодный, скорчится под негреющим одеялом во власти бредовых видений. Холод загнал отвратительных тараканов по щелям, но теперь мрак приносил Иону другие муки. Он узнал, что прошлой зимой в его комнате покончила с собой какая-то приезжая. По словам Панайоти, это была бедная некрасивая женщина неопределенного возраста, одетая в выцветшее платье. Никто не знал, откуда она приехала, какие страдания заставили ее выпить яд. Но теперь по ночам тень незнакомки появлялась из темного угла. Во сне Озуну казалось, что она склоняется над подушками, всматривается в его лицо, грозит ему холодным костлявым пальцем. Все ночи его преследовало это неосязаемое, удушливое присутствие призрака.

С наступлением темноты вьюга усилилась. Ветер пригнал тяжелые облака, которые обрушили на город снежные лавины. Редкие прохожие почти бежали по опустевшим тротуарам. Город был во власти враждебной стихии, которая с протяжными завываниями проносилась по улицам, врывалась в узкие проходы, заметала пороги и рвала дребезжащие вывески магазинов.

Ион Озун проходил мимо освещенных окон кафе, где за стеклами, разрисованными узорами мороза, виднелись тени людей, жестикулирующих, пьющих горячие напитки. Он прошел мимо сотен других окон, задернутых шторами или ярко освещенных; люди укрылись от метели в теплых комнатах, сидели на стульях, придвинутых к печи, или лежали на мягких постелях, пахнущих свежим голландским полотном.

Где-то глухо зазвучал рояль. На занавеске обрисовался силуэт женщины; она то приближалась, то отдалялась, вот поднесла сигарету к губам. И вновь все заслонил снежный шквал, пронесшийся по улицам из конца в конец, завихряясь на площадях, засыпая крыши. Фонари, раскачиваясь, мигали, готовые вот-вот погаснуть или рухнуть на землю. Пустые трамваи мчались, скрежеща колесами.

Не доходя до дома, Ион Озун, задыхаясь, остановился, У него онемели руки и ноги; мочки ушей, казалось, стали хрупкими, как фарфор, и при малейшем прикосновении разлетятся вдребезги. Ион попытался согреться: посреди улицы за дощатой загородкой горел огонь, вспыхивали электрические искры.

Это работал аппарат по сварке труб или железа. Мостовая была разрыта; рядом громоздились гранит и булыжник. Какой-то человек, съежившись, уткнув подбородок в колени, жевал кусок хлеба со свиным салом, укрывшись от метели за загородкой.

Ион Озун подошел; стал подставлять огню подошвы, ладони, лицо со слезящимися от мороза глазами.

— Наслал господь непогоду! — заговорил человек с набитым ртом, подвинувшись, чтобы дать место Озуну. — Отойдите чуточку, барин, ближе-то нельзя… и не заметите, как обожжетесь… Вот так!

Ион Озун пристроился рядом с рабочим. Запах копченого сала ударил ему в лицо. Человек отрезал складным ножом тонкие ломтики, обмакивал их в соль и откусывал понемногу, бережно. Сало на его пальцах, почерневших от угля и железной стружки, отливало металлическим блеском.

— Вы всю ночь будете здесь работать? — спросил Ион Озун, чувствуя, что должен сказать что-то и отводя голодные глаза от куска хлеба со свиным салом.

— Пока не придет смена: нынче ночью мы в две смены работаем. К утру велено кончить.

— Тяжело работать в такой мороз…

— Тяжело, барин! Но в яме спокойнее. Посмотрите-ка: четыре метра глубины, не шутка!

Яма действительно была глубокой. В ней перекрещивались на разной высоте бетонные и свинцовые трубы — подземные внутренности города.

— Ну, теперь надо лезть! — сказал рабочий, завертывая остатки хлеба и сала в газету.

Он обтер нож сначала пальцами, затем о засаленные штаны, положил сверток под сложенный мешок и навалил сверху камень, чтобы еду не унесло ветром.

— Сейчас хорошо бы глоток водки! — добавил он, вытирая усы рукой. — В самый бы раз выпить… Вот так и едим мы, барин, — где и когда придется. Собачья жизнь!

Ион Озун сочувственно кивнул головой. Рабочий взял фонарь и стал спускаться в яму по лестнице.

— Доброй ночи, барин! Да не подходите близко: кажется, будто бы не горячо, а дома подметки развалятся, как бумажные.

Ион Озун остался один подле слепящего белого пламени. Он наклонился и заглянул в яму: рабочий, пробравшийся между двумя рядами труб, принялся что-то резать, спаивать, свинчивать.

Озун выпрямился. Огляделся вокруг.

Никого. Только завывание вьюги, буйствующей на пустынной площади.

Ион засунул руку под мешок, схватил сверток с остатками хлеба и сала и убежал в темноту, прижимая добычу к груди.