— …Я намерен стоять на защите вашей жизни, чести и имущества! — завершал свою речь оратор. — Я намерен отдать свои слабые силы на службу делу, стоящему выше меня и выше партии! Что значит человек, что значит партия, когда перед нами страна и когда на нас смотрит будущее? Я не намерен упиваться пышными фразами и пускать пыль в глаза. Я прошу вас судить меня по делам. Слова преходящи. Человек преходящ. Дела остаются. Я кончил!

— Браво-о-о! Да здравствует! Все за него! — завопили сотни голосов, и все присутствующие в зале принялись стучать ногами; потные лица пылали, глаза наливались кровью от табачного дыма.

— Еще один жулик! — сказал какой-то старичок с бородкой, наклонившись к соседу.

— А ну-ка повтори, почтенный, и я тебе всыплю! — пригрозил ему из-за спины чей-то басистый голос.

Старичок было обернулся, чтобы ответить. Однако говоривший оказался здоровенным детиной, опиравшимся на палку, которой можно было бы раздробить бычий череп. Поэтому старичок прикусил язык и стал энергично аплодировать.

Министра юстиции Елефтереску буквально все называли по имени — Джикэ.

Вся его политическая карьера на протяжении двадцати лет, с первых же шагов, строилась на ловкости, с которой он употреблял это фамильярное уменьшительное имя, как очевидный признак своей популярности.

Для всех он был Джикэ.

И для всех Джикэ был славный малый, без всякой спеси и высокомерия, готовый в любую минуту прийти на помощь кому угодно: приятелям, знакомым и незнакомым, попавшим в беду, выборщикам и налогоплательщикам, журналистам, своим сторонникам и даже своим политическим противникам. Он помогал всем, не заботясь о том, чтобы заручиться за свои услуги векселями признательности в будущем. Совсем наоборот! Всякую благодарность он отвергал с обезоруживающим возмущением, смеясь и грозя пальцем:

— Нет, нет, это уж ни к чему! Не хочу и слышать о благодарности. Избавь меня от признательности и всего этого вздора! Дело сделано! Готово! И забудем об этом.

Итак — славный малый, и притом бескорыстный в полном смысле этого слова. Поистине белая ворона. Белая ворона среди черных! Партия, к которой он принадлежал, была обязана ему втройне: за те битвы, которые он проводил в парламенте, будучи в оппозиции, и которые всегда увенчивались блестящими ораторскими успехами; за ту ловкость, с которой он на всех выборах в последний момент перетягивал на свою сторону голоса колеблющихся; а главное, за искусство сглаживать всякого рода внутрипартийные конфликты, утихомиривая возбужденные умы и сдерживая чрезмерные притязания. Благодаря всему этому он сумел стать необходимым и, поскольку всегда был весел, казался безобидным.

На самом же деле дружеская улыбка, с которой он одинаково приветливо встречал и самых закоренелых интриганов в партии, и робких неизвестных просителей из далекой провинции, скрывала жестокое и беспощадное знание человеческих слабостей. Он прятал свои когти, умея выжидать.

И теперь он готовился выпустить когти.

Константин Липан был самой подходящей фигурой для его игры. Безукоризненно честный, далекий от политики, бедный, не имеющий в столице никаких связей, он должен был, по расчетам министра, стать нерассуждающей и непоколебимой железной рукой, в которой Джикэ в данную минуту нуждался. В глухой подспудной борьбе, которая велась двумя группировками внутри партии за руководство, оба лагеря имели за собой весьма серьезные грешки. Двойной скандал, который вот-вот должен разразиться после только что замятого дела с паспортами тысяч румынских крестьян, отправленных за океан, на Антильские острова и в Южную Америку в качестве дешевой рабочей силы вместо прежних черных рабов, лишит «героев» этого скандала охоты к интригам и претензий на партийное руководство. Тем самым Джикэ Елефтереску внезапно вознесется над всеми, представ человеком сильной воли, опасным и решительным. Поистине, человек, посланный Провидением! Одновременно с ростом его влияния в правительстве весьма возрастет и его вес в общественном мнении: он станет олицетворением мужества, твердости и законности, деятелем, который ставит справедливость и благо страны выше приятельских отношений и грязных партийных интриг. В результате всего этого руководство партией само упадет к нему в руки, как спелый плод!

Поэтому-то, когда начальник канцелярии подал министру визитную карточку Константина Липана, Елефтереску потер руки от удовольствия и подмигнул:

— Попросите его войти, и пусть нам никто не мешает. Говорите всем, что меня в министерстве нет.

Бедняга Константин Липан, близорукий, робкий, еще более подслеповатый и смущенный от волнения, вошел в кабинет, споткнувшись о ковер, и окончательно запутался в бесконечных поклонах и приветствиях:

— Господин министр… имею честь вам…

Джикэ Елефтереску вышел из-за стола ему навстречу, протянул руку и потащил к окну:

— Да брось ты эти глупости, дорогой Костикэ! С каких это пор я стал для тебя «господином министром»?.. Ты должен знать, что я остался прежним Джикэ, твоим бывшим соучеником. Джикэ — и больше ничего. Ну-ка, дай я рассмотрю тебя получше. Хм! Виски, конечно, побелели, на макушке небольшая лысина, да и очки эти… А в общем, не так уж ты изменился. Ну, давай поговорим! Садись-ка!

Он обнял Липана за плечи.

— Ты куришь? — протянул он ему коробку сигарет.

Константин Липан не курил, однако взял сигарету, не решаясь отказаться от такого любезного знака внимания со стороны министра, который к тому же дал ему прикурить.

— Я дымлю, как паровоз, — объявил Джикэ Елефтереску. — Впрочем, ты знаешь, что я курил еще в школе. Помнишь, — потихоньку в клозете. Это были самые восхитительные сигареты. Ну-ка, усаживайся, и поболтаем, как в прежние времена!

Он подхватил Липана под руку и повел в самый уютный уголок просторного министерского кабинета; там стоял круглый столик и обитые красным сафьяном глубокие кресла, над которыми висела на стоне копия знаменитой картины Прюдона «Правосудие, преследующее преступление».

Константин Липан несмело присел на краешек кресла и закашлялся от табачного дыма. Ему бы очень хотелось с подобающим почтением осмотреть эти высокие стены, картины в широких золотых рамах, все это торжественное величие; ведь он в первый раз в жизни перешагнул порог подобного святилища божества правосудия с символической повязкой на глазах. Но у него на это не хватало духу. Его обуревали и глубоко волновали самые разноречивые чувства и мысли.

Он не мог постичь, каким образом его бывший однокашник остался таким молодым и таким доброжелательным. Ради торжественного приема Константин Липан облачился в официальную одежду: визитка, крахмальный воротничок, брюки в полоску… А встретил он простого товарища, который называл его на «ты», как тридцать лет тому назад, когда они виделись в последний раз.

Министр поглубже уселся в кресло, заложил ногу за ногу и стал пускать к потолку колечки дыма.

Он исподтишка разглядывал Липана. Оглядел, оценил и удовлетворился осмотром. Константин Липан остался таким, каким был прежде: скромным, неловким, осторожным в каждом движении; все тот же первый ученик по прозвищу «Неподкупный», немного изменившийся за прошедшие тридцать лет: поседели волосы, появилась лысина, на близоруких глазах — очки.

Елефтереску положил бывшему приятелю руку на колено, хорошо зная, что этот фамильярный жест всегда дает желаемый результат, — завоевывает сердца людей.

— Ну, что ты скажешь о твоем переводе в Бухарест? Удивило это тебя, а?

— Разумеется, и если я до сих пор не пришел поблагодарить вас, дорогой госп… дорогой Джикэ, то только потому, что я не знал, какому счастливому случаю…

— Оставь ты это, Костикэ! Дело обстояло гораздо проще… Сколько лет мы проучились вместе? Два или три года?

— Два… в шестом классе ты уехал в Яссы.

— Правильно! Это из-за Статакиу: он изводил меня своей математикой. Собственно говоря, не столько он меня изводил, сколько я сам никак не мог вызубрить эти таинственные алгебраические уравнения. А то, может, я и тебя бы переплюнул, тебя, Костикэ Липана, первого ученика, Костикэ Неподкупного!

Министр весело рассмеялся, все еще пуская колечки дыма; видимо, его очень радовали эти приятные далекие воспоминания. Костикэ Неподкупный тоже попытался улыбнуться, все еще кашляя из-за дыма.

Джикэ снова шлепнул его по колену.

— Вот были счастливые времена, а, брат Костикэ? Что скажешь? Честно говоря, с математикой у меня дела всегда шли неважно. Да, впрочем, и по другим предметам… Эх, была бы у меня твоя хватка! Кстати, знаешь, ведь Статакиу еще жив! Старик пока хорошо держится. Он приходил ко мне, просил, чтобы я дал место его зятю… Стеснялся. Он думал, что я до сих пор затаил на него злость… А я назначил его зятя, куда он хотел. Этот зять, кстати, неплохой малый. Статакиу не знал, как и отблагодарить меня… Вот чудак! Добро — не камень, в болоте не тонет. Но давай поговорим о наших делах. Ты когда-нибудь задавал себе вопрос — каким образом у меня возникла мысль перевести тебя сюда?.. Все из-за телеграммы! Твоей поздравительной телеграммы, после того как я принес присягу как министр. Что это тебе пришло в голову прислать мне телеграмму?

— Я искренне обрадовался, когда прочел в газете об этой торжественной церемонии, когда вас… когда тебя приводили к присяге, — пробормотал Константин Липан, который послал телеграмму не по собственной инициативе, а по совету Елены.

— Ну да ладно! Не все ли равно, почему тебе пришла эта идея. Факт заключается в том, что только тогда я вспомнил, что ты избрал юридическую карьеру и служишь где-то в магистратуре. Я велел принести справочник и просмотрел твое досье. Тебе нетрудно представить, как я был возмущен и какой я устроил скандал, когда узнал, что ты плесневеешь в этом вонючем городишке… А потом я вспомнил еще кое-что. То, что не забывается, дорогой Костикэ. Случай со мной и с Наумом, в школе… Ты помнишь?

— Как будто помню… Но очень смутно, — пытался Константин Липан встряхнуть забытое прошлое.

— Я вижу, ты забыл. А я-то не забыл, потому что тогда решалась моя судьба. Такие вещи не забываются, дорогой Костикэ. Ты тогда доказал, что выше всего ставишь справедливость. Выше приятельских отношений, выше всего. Когда расследование не смогло установить, кто был виноват — я или Наум, то от тебя одного зависела наша судьба. И я тебе прямо скажу: я тогда испугался. Во-первых, Наум был хороший малый, которого любили учителя. А кроме того, он был твоим лучшим другом. А все обстоятельства говорили против меня. Достаточно тебе было сказать, что ты ничего не знаешь, — и я вылетел бы из школы. Вот потому-то я и боялся. Но ты, неизменный Неподкупный, ты поднялся и выложил правду. Я очень хорошо помню, как ты подчеркнул, что ставишь правду и справедливость выше дружбы. Такое не забывается, дорогой Костикэ. Ты меня тогда спас, хоть мы уж не так с тобой и дружили. И ты меня спас не из любви ко мне, а потому, что знал, что я не виноват. Ты сделал это во имя правды и справедливости, как и говорил… Потому, что того требовала твоя совесть! Бедный Наум!.. Никогда не забуду, какими глазами он на тебя посмотрел… Впрочем, ты ему тоже оказал услугу. Он пошел в военную школу, и теперь он — корпусной генерал. Отличился на войне. Таким образом, ты косвенно помог ему сделать карьеру в тысячу раз лучшую, чем карьеру учителя, к которой он себя готовил. Именно так он сказал мне в последний раз, когда мы с ним встретились… Ты его видел с тех пор?

— Нет! — признался Константин Липан, мучительно напрягая память, чтобы вспомнить эти давно прошедшие школьные дела.

Ему смутно помнилось, что действительно к нему, как к лучшему ученику в классе, обратились, чтобы он помог распутать какую-то грязную историю, и по своей прямоте и любви к справедливости он пожертвовал другом. Но в чем состояло дело и как именно оно кончилось, он так и не узнал и никогда бы не поверил, что кто-то сохранил об этом скандале столь ясное воспоминание.

Бывший школьный товарищ предстал теперь перед Липаном в совершенно ином свете.

В школе это был шумный и ленивый шалопай, постоянно числившийся в последних учениках. Джикэ продавал свои учебники уже в начале года; Джикэ с непостижимой ловкостью списывал у товарищей сочинения; Джикэ постоянно дерзил учителям… Липан следил за его политической карьерой со смешанным чувством презрения и удивления, ибо Джикэ все с той же ловкостью использовал те же ухищрения плутоватого школьника, бездельника и хвастуна.

А теперь он встретился с министром, лишенным всякого чванства, дружески настроенным, скрывающим под внешним легкомыслием глубину и серьезность, чему примером служит воспоминание о давнем школьном инциденте, из которого он вынес столь верное суждение о человеческом характере.

Министр закурил новую сигарету, прикурив от предыдущей, и улыбнулся, радуясь удачному началу аудиенции. Он окончательно завоевал этого дуралея! Теперь он знал, что отныне его школьный приятель будет ему верен собачьей верностью, тем более что от Липана потребуется только одно: вершить правосудие, следуя своим неизменным принципам.

Елефтереску заговорил снова:

— Вот и вся история, дорогой Костикэ! Вот так я смотрю на вещи и думаю, что рассудил правильно. И если я перевел тебя сюда, то тебе лучше других известно, что сделал это я совершенно бескорыстно… Я не видел тебя более тридцати лет. Никто за тебя не хлопотал. Я знаю, что политикой ты не занимаешься. Знаю, что ты женился не по расчету, не надеясь ни на протекции, ни на приданое. Знаю, что у тебя четверо детей и что они требуют больших расходов, потому что все они или почти все еще учатся в школе… Все это я знаю, и узнать это было очень легко, потому что жизнь твоя прозрачна, как стеклышко. Но, переводя тебя сюда, я задумал кое-что на будущее. Ты должен знать, что я решился открыть новую эру в юстиции. Ты не суди меня по внешности. Видимость может иногда говорить и против меня. Ты ведь обо мне что думал? «Этот человек — прожженный политикан, его заела политика…»

— Я бы никогда не позволил себе этого! — возразил Константин Липан с величайшей поспешностью, затискивая сигарету в пепельницу и радуясь, что избавился от этой пытки.

— Ну, ну! Нечего отпираться. Ты думаешь так потому, что так думают все. Но, дорогой мой, внешность обманчива!.. Для меня политика была средством, а не целью. С волками жить — по-волчьи выть. Ты, наверно, удивишься, когда я скажу тебе, что ненавижу политику. При помощи политики я хочу совершить нечто полезное, прочное. Я говорю: при помощи политики, потому что в Румынии и прежде и сейчас, особенно сейчас, после войны, иным путем сделать ничего нельзя. Других путей нет… Я хочу связать свое имя с великим делом морального оздоровления. Я хочу разделаться с ворами! С ворами и грабителями во всех областях… И мне совершенно безразлично, принадлежат ли они к нашей партии или к оппозиции, занимаются ли они политикой или нет. Совершенно так же, как ты тридцать лет тому назад не поколебался пожертвовать лучшим другом, ибо это тебе подсказывала совесть, так и сейчас совесть требует от меня соответственных поступков… Только ты можешь понять меня! И только тебе я могу довериться целиком и полностью. Потому я и вызвал тебя… Ты только что приехал сюда и не можешь полностью представить себе, к каким интригам и к каким нажимам прибегают политиканы даже в области юстиции… С здешними людьми нельзя предпринять ничего нового. Потому-то я и решил обратиться к тебе. Назрело несколько очень серьезных и некрасивых историй, которые никто не решается затронуть. А я осмеливаюсь! Я знаю, что это может мне стоить политической карьеры… Ну и пусть! Через несколько дней ты примешь на себя полномочия генерального прокурора. Я прошу тебя занять этот пост, — и если ты спросишь свою совесть, то ты обязательно поймешь меня. Я прошу у тебя только одного: неуклонного исполнения своей миссии. Без всяких исключений! Без всяких оговорок! «Правосудие, преследующее преступление», — указал он сигаретой на картину над их головами. — Наконец-то эта аллегория воплотится в действительность, в конкретные факты; перестанет быть лицемерным обманом правосудия, как было до сих пор. Покончим разом со всей ложью и обманом! Откроем новую эру в обновленной стране, как это нужно было сделать лет пять-шесть назад… Я, со своей стороны, обязуюсь ни во что не вмешиваться — никогда и ни за кого. Для меня не существует ни друзей, ни политических связей, когда вопрос касается правосудия. Вот все, что я хотел тебе сказать, и больше ничего не прибавлю, ибо знаю, к какому человеку я обратился. Я могу считать дело законченным, не так ли?

— Но я боюсь, что могу обмануть твои ожидания… Это такая сложная и деликатная миссия, — ответил Константин Липан прерывающимся от волнения голосом.

— Перестань скромничать, дорогой Костикэ! Я тебя знаю. За тебя говорит вся твоя карьера. Я не намерен входить в дискуссию по этому вопросу… Лучше расскажи мне о своих детях. Ты видишь, что мне удалось разузнать, сколько их у тебя. Четверо! Конечно, все еще учатся…

— Учатся трое, — уточнил Константин Липан, обрадовавшись, что кто-то интересуется его многочисленными и тяжкими заботами. — Мальчик и девочка — в гимназии… Один сын — студент, на юридическом… А старшая дочь кончила пансион и сейчас живет дома. Семье, вынужденной жить лишь на жалованье, приходится довольно трудно…

— Я это знаю! — вздохнул министр, показывая, что разделяет его огорчения. — Но теперь, когда ты переехал в Бухарест, все будет проще! Твоего студента пришли, пожалуйста, ко мне… Позвони мне, и я его на этих днях приму. Мы устроим ему какую-нибудь синекуру, легкую работу часика на два в день. Или здесь, в министерстве, или в Законодательном совете… Ну, а дочке генерального прокурора недолго придется ждать, чтобы выйти замуж. Мы найдем ей хорошего малого с будущим… Прошу тебя, не сочти бестактностью мое вмешательство в твои дела. Мне бы хотелось, чтобы ты видел во мне прежде всего друга; а дружбу я понимаю именно так… Тебя не задела моя прямота?

— Нет, госп… Нет, дорогой Джикэ! Прямо скажу тебе, что я чувствую себя страшно чужим и одиноким в Бухаресте! Жизнь здесь оказалась гораздо, гораздо дороже, чем я ожидал…

— Да, и в этой области требуется железная рука! — подтвердил министр. — Железная рука, которая искоренит спекуляцию. У меня есть на этот счет готовый проект, который немедленно дал бы плодотворные результаты, если бы я не столкнулся с интересами своего коллеги из министерства промышленности и торговли и с обидчивостью коллеги из министерства внутренних дел. Политика, дорогой Костикэ, это смерть наша!

Джикэ Елефтереску посмотрел на часы, и лицо его сразу стало озабоченным. Константин Липан поспешил встать.

— Итак, мы договорились, дорогой Костикэ! Ну и сюрпризом будет твое назначение! Всеобщая растерянность. Но я им покажу!.. На следующей неделе решение будет опубликовано.

— Только бы не пришлось тебе разочароваться…

— От этой заботы у меня бессонницы не будет, дорогой Костикэ! Найти бы мне пять человек — всего пятерых таких, как ты, и мы за два года изменили бы лицо страны! Так не забудь, позвони и пришли мне твоего сына. Могу сказать, что я уже подыскал ему местечко.

Константин Липан вышел пятясь; министр проводил его до самой двери. Затем Джикэ Елефтереску подошел к окну и посмотрел на улицу, довольно потирая руки. Все было в порядке. Трудно было бы подобрать человека более подходящего для выполнения его тщательно продуманного плана.

«И как только пришло в голову этому дурню послать мне телеграмму?.. — спрашивал он себя, рассеянно надевая кольцо то на один, то на другой палец. — Подумать только, что, не будь этой телеграммы, я бы и не вспомнил о его существовании и пришлось бы иметь дело с каким-нибудь негодяем…»

От окна он перешел к письменному столу, открыл ящик и любовно погладил рукой два пухлых досье, которые он исподтишка упорно собирал еще до того, как добился перехода из министерства государственных имуществ в министерство юстиции.

«Преподнесу я им сюрпризик! — думал он. — Это будет такой взрыв, который переломает кости самым спесивым, считающим себя в полной безопасности! Сначала дело «Осиас — Младовяну — Континентальный банк». А потом, когда те, другие, обрадуются, что я им так услужил, — я им тоже удружу с делом нефтяной компании «Иордан Хаджи-Иордан». Грек достаточно умен, чтобы пойти на попятный при первом же предупреждении. Он отречется от всех своих компаньонов, чтобы спасти собственные интересы. И все они попадут в сети Костикэ Липана… А этот педант со своей совестливостью и справедливостью способен засадить в тюрьму родного отца с матерью! Ей-богу, если бы его не было, нужно было бы его выдумать!»

И тут Джикэ Елефтереску, услужливый министр и всеобщий миротворец, вечный, необходимый и безобидный Джикэ, усмехнулся такой злой усмешкой, какую никто никогда не видел у него на губах, и поднял глаза на аллегорическую картину «Правосудие, преследующее преступление».

…На улице Константин Липан, Неподкупный, ошеломленно осматривался вокруг, все еще не придя в себя от волнения. Затем он зашел в кондитерскую купить пирожных и бутылочку ликера, дабы с блеском отпраздновать эту первую и неожиданную победу Справедливости в стране, полной несправедливости.