— Кто живет здесь? А здесь? — спрашивал незнакомец из мрака, указывая палкой в ночь, на темные таинственные окна.

— Не знаю! — отвечал поэт, пожимая плечами. — Какое мне дело, кто тут живет! Какие-то люди… Незнакомцы… Я хочу воспевать голубую лагуну южных морей и стройные кокосовые пальмы, склоняющиеся над вечно недвижным зеркалом вод.

— Ха-ха! — засмеялся незнакомец, и смех его пронзил ночь, словно кинжал, повернувшийся в ране. — Ха-ха! Ты ищешь поэзию, драму и патетику в южных морях, которых никогда не видел? Распахни вот это окно или рядом, подальше — повсюду. Там ты найдешь и поэзию и драму, потому что там — люди. Иногда окошко открывается само, и тогда в ночи слышится стон, вздох или крик ликования. Но только иногда… И если окно остается закрытым, это не значит, что там, внутри, ничего не происходит. Не знаю, что ты за поэт! Ха-ха! Каким это поэтом ты себя считаешь!

Незнакомец повернулся, и его черный силуэт слился с ночной темнотой.

Это была тихая улица, и все окна оставались темными, закрытыми.

Заткнув уши, чтобы не слышать шума в столовой, Сабина учила урок наизусть, громко твердя:

— …Во вторичную эпоху сильно развиваются явнобрачные голосемянные, реже встречаются тайнобрачные сосудистые, появляются явнобрачные покрытосемянные. Сначала — односемядольные, потом — двусемядольные. Среди последних — сначала безлепестковые, потом — лепестковые. Таким образом, вторичная эпоха была эрой голосемянных растений…

— Барышня Сабина, мне надо на стол накрывать!

Сабина, ничего не слыша, продолжала:

— …В третичную эпоху явнобрачные голосемянные…

— Барышня Сабина, прошу тебя! — взмолилась Катинка, держа в руках огромную стопку тарелок, походившую на основание некоей атмосферной колонны, вершина которой уходила через потолок к звездам.

— …голосемянные сводятся к формам, которые известны в наше время, а покрытосемянные…

Катинка вмешалась более энергично, положив Сабине руку на плечо с фамильярностью старой служанки, которая качала на своих коленях всех детей семьи.

— Барышня Сабина-а-а!

— Чего тебе надо, о сосудистое тайнобрачное? — подняла глаза Сабина, отрывая ладони от ушей.

— Во-первых, я тебя попросила бы не обзывать меня всякими там сосудами, потому как я, стало быть, старая женщина и вытирала тебе носик, когда ты была вот такусенькая. А во-вторых, барышня Сабина, дай мне на стол накрыть. Вот придет барин, и, стало быть, задаст он нам перцу, если все не будет в аккурате!

— Уф! — вздохнула Сабина, собирая в кучу учебники и тетрадки. — Куда же мне деваться со всем этим добром?

— Пойди в комнату мальчиков, — сказала Елена Липан, прерывая сложный подсчет принесенных из стирки скатертей и салфеток, которые надлежало разложить по полкам.

— Неллу не пустит. У него завтра письменная работа. Он тоже зубрит.

— Пойди к Ане.

— У Анни мигрень. А кроме того, она запретила мне входить к ней в комнату после того, как я пролила ее духи. Она выдумала, что я роюсь в ее вещах.

— Выдумала? — многозначительно подчеркнула Елена. — Вот так, ни с того ни с сего?..

Сабина сочла разумным не задерживаться более на этом вопросе и круто повернула разговор в другом направлении:

— Я бы пошла в папин кабинет…

— Нет, нельзя. Ты же знаешь, что он не позволяет никому входить туда, кроме меня…

— Ну, тогда простимся с явнобрачными покрытосемянными и займемся дрессировкой Колючки, — объявила Сабина, бросая книги и становясь на колени, чтобы вытащить из-под дивана котенка.

Колючка был молодой кот, привезенный Катинкой из старого провинциального дома. Он заслужил свое имя, ибо голова у него была взъерошенная, а нрав задиристый. Ему не пришелся по нраву ни климат столицы, ни новая квартира на третьем этаже без двора и сада. Он прибыл из настоящего рая, населенного всякого рода домашней живностью в шерсти и перьях, и чувствовал себя на новом месте несправедливо сосланным, «вдали от мамаши, что сына взрастила и нежно любила его», как говорила Сабина, цитируя Григоре Александреску[40]. Дабы показать, что он решительно не одобряет выбора, сделанного его хозяевами, котенок целыми днями враждебно урчал, забившись в самый темный уголок под диваном.

Сабина вытащила его оттуда за хвост. Колючка убедился, что недостаточно наточил коготки, ибо попытки сопротивляться оказались неудачными: лапы скользили по натертому паркету. Он вынырнул на свет, взъерошенный от злости и возмущенно фыркая, словно мотор, готовый взорваться. Уже целую неделю он чувствовал себя глубоко оскорбленным: Сабина подрезала ему ножницами усы «по столичной моде». Лишенный своего мужского украшения, котенок беспрестанно морщил щетинистую губу, словно корча негодующую гримасу всей вселенной.

— Оставь его, Сабина, не то он убежит куда глаза глядят, — попыталась Катинка избавить Колючку от мучений. — До чего жаль бедняжку… в этом доме и киске-то негде притулиться…

В этом сочувствии несчастному котенку прозвучало огорчение старой служанки, разделявшееся, впрочем, и всеми детьми.

Квартира была тесная, комнаты маленькие. Сабина спала в столовой. Костя жаловался, что не может работать в одной комнате с младшим братом.

Каждый порывистый жест, наталкивавшийся на преграду в тесном помещении, вызывал грустные воспоминания о просторной многокомнатной квартире с большими передними и о привольном саде родного дома. У Катинки были и другие основания для недовольства, и она не упускала удобного случая высказаться на эту тему. Повариха со второго этажа поссорилась с ней из-за ключей от погреба. Немка, живущая на четвертом этаже, вытрясла ковры прямо на кувшин с молоком, остывавшим на подоконнике. Денщик майора наговорил ей неприличностей, а лавочник, вот уже в третий раз, подсунул тухлые яйца…

— Видно, много нагрешили мы, барышня, что нас наказал господь, вот мы и мучаемся в эдакой тесноте! Коли в этом городе разбойник на разбойнике сидит, то и выходит, что они сами тут и настроили для себя домов, что твои темницы. Ну, а мы-то чем виноваты, что вместе с ними маемся? Разве мы кого ограбили или убили, прости господи?

— Перестань болтать, Катинка, слышишь, кто-то позвонил.

— Это Костя пришел, а не барин! Только Костя так звонит, что, того и гляди, звонок оборвется.

Костя вошел, сбросив на вешалку в передней мокрое от дождя пальто. Сабина кинулась к нему навстречу.

— Костя, у меня необыкновенные новости. Отгадай!

— У тебя все необыкновенное, — равнодушно буркнул Костя, усевшись на краешек дивана и принявшись разрезать страницы новой книги в красном переплете.

— Ну, если так, я тебе ничего не расскажу, — пригрозила Сабина, надувшись.

Видя, однако, что брат продолжает возиться с книгой, нисколько не устрашась угрозы, она сейчас же сдалась:

— Все-таки я тебе расскажу. Вот увидишь, на самом деле необыкновенное событие.

— Так говори, а не тяни. Ты вроде мамы, которая никак не решается выпросить у папы денег на новую шляпку для Анни.

— Костя! — укоризненным тоном призвала сына к порядку Елена Липан.

— А что я плохого сказал, мама? Констатирую факт. Меня только удивляет, что каждый раз просишь ты, а не сама Анни. Она у нас барыня важная… Ждет, чтобы ей все на подносе готовеньким подали.

— Костя, Костя! Когда же ты перестанешь!

— А я и не начинал, мама!

Вражда была старинной. Военные действия обострились с тех пор, как Анни получила в виде привилегии отдельную комнату, а Костя должен был поселиться вместе с младшим братом, хотя они испытывали друг к другу презрение и даже ненависть. Неллу было не о чем говорить с человеком, который не умел отличить машину Форда от автомобиля Нэш и ходил в мешковатых, как у грузчика, брюках. А Костя возмущался тем, что его брат выбирает себе друзей в соответствии с положением и званием их родителей, а чтение его ограничивается спортивной страничкой в газете и иллюстрированных журнальчиках.

В семье теперь был полный разлад; вместе собирались только в час обеда или перед отходом ко сну. И каждый с нетерпением мечтал во что бы то ни стало вырваться из-под родительского крова, где задыхались все — и служанка Катинка, и кот Колючка.

Сабина не отказалась от намерения сообщить свою необыкновенную новость. Подсев к Косте, она отодвинула его книгу в сторону.

— Ну послушай меня хоть немножко, Костя! Ты помнишь эту парочку из поезда — «Барбару Убрих» и «Пингвина»?.. Так ты и представить себе не можешь, кто они на самом деле. Вот слушай. Сегодня у нас был праздник: день святого — покровителя нашей школы. Директриса была ужасно довольна: ей удалось пригласить писателя Теофила Стериу… А еще больше разговоров было о предстоящей лекции мадемуазель Лауры Крецулеску, доктора физико-химических наук из Парижа, лауреатки премии Французской Академии наук и т. д. и т. п. Лекция ее называлась: «Эмансипация женщины». И вот зазвонил колокольчик, воцарилась тишина, мы сидим, ждем и волнуемся. Кто же появляется? Наша Барбара Убрих!.. Только теперь я изменила ей имя. Без шляпки она — вылитый Данте Алигьери, такая же худая и костлявая. Что же касается лекции, то она всех нас обратила в сторонниц женской эмансипации настолько, что девочки из старших классов непрерывно зевали, а госпожа директриса грозно хмурилась, водворяя порядок. Но вот наша суфражистка закончила, занавес опустили, а мы аплодировали так, что у нас ладони горели, только что искры не летели. А когда занавес поднялся вновь — новый сюрприз: появился наш Пингвин! Можешь себе представить, дорогой Костя, наш Пингвин — это и есть Теофил Стериу! Он прочел нам изумительный рассказ: о смерти собаки… Все девочки плакали. Мне было стыдно, и я даже прятала глаза, чтобы никто не видел, как я хнычу, словно дурочка… Никогда не могла бы поверить, что такой толстый человек, который спал в поезде как колода, умеет так тонко чувствовать. Очень прошу тебя, Костя, дай мне какую-нибудь из его книг. Есть у тебя?

— Ну конечно, есть, — ответил Костя, оживившись, ибо чтение и книги были его единственной страстью. — У меня есть почти все его произведения… Но имей в виду, что его книги — это не всякая там чепуха о дворцах, танцовщицах и тому подобном вздоре, каким набиты книги любимого писателя Анни — Мориса Декобра. Теофил Стериу увидел весь трагизм человеческого существования. Вероятно, он жил напряженной жизнью и много выстрадал, если сумел так глубоко проникнуть в человеческую душу. Как жаль, что я не рассмотрел его повнимательнее тогда, в поезде. Мне показалось; что это какой-то выскочка, разбогатевший на войне. Бездельник-буржуй.

— Девочки преподнесли ему букет цветов. А он галантно повернулся к нашей Данте Алигьери и вручил ей цветы, словно паж… Как жаль, что у него такая неприятная внешность!

— А тебе бы хотелось, чтобы он был вроде твоего Рудольфа Валентина или Рамона Новаро?[41] — вступился за писателя Костя Липан, решительный враг фотогеничных киногероев. — Кто вспомнит о них через какие-нибудь двадцать лет? Что они оставят после себя?.. Ты думаешь, Теофил Стериу выиграл бы во мнении своих читателей, если бы у него была такая же томная физиономия, как у этих киноактеров с парикмахерской внешностью?

— А почему бы и нет? Разве Шатобриан, Ламартин, Байрон не были красивыми и элегантными? Они не похожи на нашего Пингвина, — возразила Сабина, встав на защиту своих киносимпатий, подвергшихся столь грубому оскорблению.

Однако она тут же вспомнила, что сейчас не время поднимать старый спор, если она не хочет потерять в лице Кости свою «воскресную няньку»: только под его ответственность ей разрешалось посещать кинематограф. Костя жертвовал собой, великодушно соглашаясь сопровождать ее и торжественно обещая родителям водить сестру лишь на высокоморальные, приличные фильмы, как то подобает школьнице. Впрочем, обязательство это утрачивало силу, как только они выходили из дому.

Едва очутившись на улице и вплоть до входа в кинотеатр Сабина находила достаточно доводов, чтобы подкупить брата, пуская в ход все хитрости будущей Евы, инстинктивно и невинно оттачивающей свое оружие с самого юного возраста. Вот и сейчас она возвестила:

— В воскресенье в «Селекте» идет замечательный фильм. С Бебе Даниэльс и Жаном Анджело… Что ты скажешь о Бебе Даниэльс?

Костя не успел высказать своего мнения, далекого от всякой восторженности. Вошел Константин Липан, сверяя время по стенным часам. Значение его взгляда было понятно всем: это был призыв соблюдать точность. С тех пор как дети себя помнили, Константин Липан никогда не опаздывал к обеду, никогда не ложился позже определенного часа, из года в год произносил одни и те же фразы и повторял одни и те же жесты, словно неизменный ритуал.

— Добрый вечер, Елена! Что нового, дети?

— Добрый вечер, Конст!

— Ничего нового, папа.

— Очень хорошо. Можно подавать суп. Позовите Неллу и Анни.

Места за столом были те же, несмотря на то что мебель переместилась на четыре сотни километров. Вся столовая была воспроизведена с точностью реставрации исторического памятника, хотя и на более тесном пространстве. Заняли свое место на стене даже две уродливых картины, плоды творчества в пансионе их тетушки, скончавшейся в нежном возрасте от малокровия. Это были два натюрморта с бессмысленными сочетаниями предметов: на одном был изображен разрезанный арбуз рядом с очками и парой перчаток, на другом три яблока соседствовали с соломенной шляпой и пузырьком от лекарства.

Дети осмелились было попросить, чтобы после переезда эти картины были изгнаны и заменены чем-нибудь более соответствующим современной художественной моде. Однако эта идея была с возмущением отвергнута Еленой и Константином Липанами, словно недопустимое святотатство. Теперь Сабина в свободные часы развлекалась созданием весьма живописных натюрмортов в духе художества тетушки Аристиции, например: пара галош и букетик цветов в баночке из-под горчицы или кочан цветной капусты, водруженный на словарь Ларусса. Все это, разумеется, делалось в отсутствие и без ведома Константина Липана. Никто из детей не осмелился бы на непочтительную шутку в присутствии главы семьи, неизменно проникнутого чувством глубокого достоинства.

Сейчас они сидели все вместе — и все молчали.

Константин Липан медленными движениями развернул салфетку, переложил кусок хлеба на привычное место и съел суп, опустошив тарелку, по-видимому, в раз и навсегда установленное количество глотков. Через очки он с безмолвным укором посмотрел на Сабину, которая пыталась подсунуть Катинке тарелку с недоеденным супом. Упрек возымел надлежащий эффект: Сабина покорно доела суп.

Костя исподлобья с затаенной враждебностью разглядывал родителей, сестер и брата. Все члены семьи, за исключением Сабины, казались ему невыносимо скучными и пошлыми. Нудная педантичность Константина Липана, скупо размерявшего каждое движение; Елена Липан, раскладывавшая кушанье по тарелкам в строго иерархическом порядке: лучшие куски мужу, потом Анни, потом Сабине, — и, если кушанья на всех не хватало, отказывавшаяся от еды под предлогом нездоровья; Анни, жеманно ковырявшая пищу вилкой; Неллу, более всего занятый своей модной прической и новенькой гимназической формой… Всех он их ненавидел, ибо все они казались ему олицетворением сухого, лицемерного человечества, утратившего всякое благородство: «оскотинившаяся буржуазия, эгоистическая и паразитирующая», как писалось в книгах революционного содержания.

— У меня хорошие новости, дети! — возвестил Константин Липан, аккуратно складывая салфетку, словно аптекарский пакетик. — Завтра мне предстоит аудиенция у министра. По телефону мне сказали, что идет разговор о назначении меня генеральным прокурором.

— А что это значит, папа? — наивно спросила Сабина.

Константин Липан бросил на нее негодующий взгляд через очки.

— Это означает самый высокий пост в системе министерства юстиции. Вся прокуратура будет в моем подчинении.

— Как я рада, Конст! — заговорила Елена, взяв мужа за руку робким жестом женщины, которая давно забыла, что такое ласка. — Я всегда говорила, Конст! Справедливость приходит поздно, но все же приходит!..

Затем, выдавая тайную мысль, вокруг которой сосредоточивались все ее заботы, она спросила:

— А на этой должности… не полагается прибавки к жалованью?

Константин Липан отмел этот вопрос презрительным жестом.

— Не об этом речь! Важна должность сама по себе… Чрезвычайно щекотливая миссия и огромная ответственность. Ты, Костя, в качестве будущего юриста можешь оценить это.

— Я, папа, ненавижу юстицию и не могу уважать аппарат правосудия.

Все посмотрели сначала на Костю, а затем на Константина Липана, ожидая бурной реакции: взрыва, небывалой катастрофы. Однако, вопреки ожиданиям, Константин Липан аккуратно положил салфетку рядом с тарелкой и спросил мягко и сдержанно:

— Что это значит, Костя?

— Я, папа, сегодня прочел в юридическом словаре главу о судебной процедуре. Мне не нужно читать далее, чтобы понять, что такое Правосудие… Чем стало Правосудие в руках людей!

— Я все еще не понимаю, что ты хочешь сказать, Костя? — снова спросил Константин Липан со снисходительной улыбкой, так как хорошие новости делали его более сострадательным к чужим слабостям.

— В этом словаре, папа, я нашел перечисление всех терминов, используемых в судебной процедуре. Ты, конечно, знаешь их лучше меня: уведомление, извещение, обвинение, обжалование, возражение против судебного решения, исполнение, подтверждение, кассация, апелляция, интерпелляция, экспедиция, прескрипция, юрисдикция… И так далее, и так далее! Почти триста пятьдесят слов или выражений, и все они означают формальности в выполнении решений или, точнее, — трюк, прием, уловку, предназначенные для того, чтобы затянуть свершение Правосудия… Вот что такое Юстиция! Сложный запутанный механизм, с помощью которого каждый из противников борется, чтобы как можно позже добраться до номера триста пятьдесят, то есть до окончательного решения, до Правосудия — если случается, что решение на самом деле будет справедливым…

— Все это детские глупости, Костя! Дешевые парадоксы для юнцов-первокурсников. Когда ты поглубже проникнешь в юридическую науку, только тогда ты что-то поймешь. Я сам прошел через это.

— А я при этом и останусь, папа!

— Ну, ну, не говори глупостей. Невежество всегда уверено в себе. А пока читай «Пандекты».

— Но это не невежество, папа, — вскинулся Костя. — Вспомни, что говорит и, в особенности, что чувствует князь Нехлюдов из «Воскресения» Толстого!

— Правовая наука не руководствуется романами, сын мой! Толстой был нигилист, опасный для общества. Он и довел Россию до ее нынешнего состояния. Оставь в покое Толстого и читай пока «Пандекты»… Ну, на здоровье, дети!

С этими словами Константин Липан встал из-за стола и прошел в свой кабинет.

«Он не осмеливается спорить, — подумал с жалостью Костя. — Или же, что печальнее и страшнее, он и не может понять. Он совсем отупел от своих кодексов».

Сабина прошлась по комнате, поглядывая поверх воображаемых очков и передразнивая отцовскую интонацию:

— Оставь Толстого, Костя, и почитывай «Пандекты». Главное — читать «Пандекты»!

— Сабина, сейчас же перестань! — строго оборвала ее Елена Липан, помогая Катинке убирать со стола.

— Бог знает, каких манер набралась эта девочка в школе, — высказала свое мнение и Анни. — А ты ее поощряешь, Костя. Вы дополняете друг друга…

— Вот именно, Анни! Яблочко и яблоня; горшок и крышка. Господь и господин будущий генеральный прокурор создали нас попарно: тебя — с Неллу, меня — с Сабиной. Вы олицетворяете сыновнее почтение и культ лицемерия, а мы…

— Костя, я просила тебя никогда не прибегать к таким вызывающим выражениям в присутствии детей. Чего после этого ждать от Сабины или от Неллу?

— И это повторяется каждый день, — неодобрительно подчеркнула Анни.

— Естественно, я не меняюсь еженедельно, как моды на шляпки, — зло засмеялся Костя.

Анни пожала плечами и стала рассматривать кончики ногтей. Только тонкие губы ее дрогнули от сдержанного возмущения.

Когда она снова подняла глаза, в них стояли слезы. Анни тоже чувствовала себя чужой, окруженной враждебностью, обузой в доме. Она надеялась, что в Бухаресте ее жизнь станет не такой тусклой и однообразной: она мечтала о друзьях, обретенных по скрытой воле случая, о театрах и вечеринках, о прогулках и задушевных беседах с приятельницей того же возраста и тех же вкусов.

Однако жизнь их в столице оказалась еще более стесненной, нежели в провинциальном городишке, откуда они уехали. Расходы становились все обременительнее; Елена Липан каждое утро плакалась, что ей не удается сводить концы с концами. В театре они побывали один-единственный раз всем семейством, и Анни до сих пор чувствовала себя униженной, вспоминая, как они всем кланом сидели в ложе в комичных старомодных туалетах, словно сойдя с карикатуры сатирического журнала. А теперь брат еще укоряет ее шляпкой, а ведь она не такая уж сверхмодная. Модистка уверяла, что это — единственный экземпляр, привезенный прямо из Парижа, а Анни тут же натолкнулась на Каля-Викторией на добрый десяток таких же шляп…

Костя заметил слезы сестры — и позлорадствовал. Увидела их и Елена Липан — и у нее сжалось сердце. Чтобы рассеять напряженную атмосферу, она спросила:

— Анни, дорогая, ты не ответила тете Матильде? Прошу тебя, напиши ей и пригласи приехать к нам, если она чувствует себя лучше… надеюсь, она не откажется…

И она опустила глаза, не будучи в силах вынести тяжелого взгляда Кости. «Просто удивительно, как он все понимает, — подумала она, — понимает и злорадствует. Словно он и не мой сын».

Тетушка Матильда жила в Яссах, обладала некоторым состоянием и была больна раком. Все семейство стремилось угодить ей, поскольку она дала понять, что, за отсутствием более близкой родни, она уделит в своем завещании большое место Липанам.

Елена приглашала ее, заранее зная, что та приехать не сможет. Однако приглашение имело скрытый смысл: ответное письмо должно было сообщить подробные сведения о ходе болезни.

Это знала Елена Липан, обращаясь к дочери, это знал и Костя, переводя тяжелый взгляд с матери на Анни.

«Почему он так на меня смотрит? — с горечью думала Елена. — Ведь он знает, что я делаю это только ради них. У меня нет других радостей. Я работаю целый день не покладая рук. Даже из дому не выхожу. Встаю утром раньше всех, вместе с прислугой, ложусь последней, платья переделываю по три раза. Чего они от меня еще хотят?»

Костя заговорил с невинным видом:

— Я читал сообщение французской Академии медицинских наук… Какой-то специалист утверждает, что, по всей вероятности, наука уже на пути к тому, чтобы открыть лекарство против рака. В таком случае тетя Матильда спокойно проживет еще лет двадцать.

— Дай-то господи, — поторопилась воскликнуть Елена Липан, угадывая мысль Кости и стремясь показать, как далека и чужда она всяких низменных расчетов.

Анни, менее проницательная, попалась, однако, в ловушку. Она вмешалась в разговор с поспешностью, выдававшей личную заинтересованность, ибо она знала, что тетя Матильда любит ее больше всех других детей и поэтому ей больше достанется по завещанию.

— Ничего подобного! Больной раком — обреченный человек. Вспомните, что нам говорил доктор прошлой зимой после первой операции: она больше двух лет никак не протянет. И то лишь в случае, если болезнь будет протекать без осложнений.

— От рака нет спасения, — вмешался и Неллу, старательно подражая бухарестскому произношению, что, по его мнению, было явным признаком аристократичности. — У меня есть приятель, Никки Хаджи-Иордан, мы с ним в одном классе учимся. Он сын господина Иордан Хаджи-Иордана, миллионера, директора нефтяной компании «Иордан Хаджи-Иордан». В прошлом году мать Никки умерла от рака. Чего только не делал господин Хаджи-Иордан! Все возможное и невозможное. Никки мне рассказывал. Ее отправляли во всевозможные санатории, привозили на консилиумы самых крупных врачей из Парижа и Берлина… Кстати, мама, я хочу завтра пригласить Никки к нам домой. В четверг после обеда мы свободны. Я уже был у него в гостях два раза, нужно и мне пригласить его на чай… Он несколько раз катал меня по шоссе в «паккарде». У господина Хаджи-Иордана два автомобиля: «паккард» и «даймлер». Можно его пригласить, мама?

— Я тебе уже говорила, Неллу, что я ничего не имею против твоих друзей. Только помни: надо знать, из какой среды выбираешь приятелей. Человека судят по его друзьям.

— О, мама, ведь это сын миллионера, который влезает в «даймлер», а вылезает из «паккарда», а не какой-нибудь проходимец, — иронически вмешалась Сабина, передразнивая преувеличенный «бухарестский выговор» Неллу.

— Я тоже думаю, что это не хамье вроде Кириловича, — желчно добавил Костя.

Елена Липан посмотрела на старшего сына и, вздохнув, покачала головой.

История с Кириловичем была одним из первых сигналов вражды между детьми. Произошло это два года назад в их родном городе. Санду Кирилович, сын сторожа при конюшнях городской управы, соученик и приятель Кости, его конкурент на первое место в классе, был приглашен к обеду в день именин Кости. Робкий и невоспитанный мальчик, не умевший держать себя в обществе, ел с ножа, резал хлеб по-крестьянски крошечными квадратиками — словом, совершил кучу промахов. Костя чувствовал себя смущенным под насмешливыми взглядами Анни и родителей. После ухода мальчика вспыхнули бурные споры.

— Он первый ученик наравне со мной, — защищал своего друга Костя. — И я должен признать, что он способнее меня потому, что у него нет времени учить уроки. Он других репетирует. Он беден и должен помогать младшим братьям.

— Пусть так, — возразил Константин Липан. — Из этого не следует, что он должен есть, как пещерный человек. Воспитывай себя сам, если некому дать тебе воспитание.

— Во всяком случае, ты мог пригласить его в другой день, когда у нас не было бы гостей, — добавила Анни. — Что подумали люди? По всей вероятности, решили, что это наш родственник, которого мы прячем. Родственничек из дремучего леса…

— Брось, пожалуйста, люди прекрасно знают, что у нашего дедушки-псаломщика Костаке Липана из Кырлиджь лесных владений не было! Люди знают также, что он не был ни кардиналом Ришелье, ни кардиналом Мазарини, а просто бедным псаломщиком, человеком добрым и порядочным, который сам недоедал, чтобы дать своему сыну образование! Может быть, Анни думает, что наш дедушка изучал правила хорошего тона — как держать ножик за столом?! — сварливо огрызнулся Костя.

Эта стычка, происшедшая два года назад, положила начало распре, которая подспудно тянулась и доныне и обострялась по любому поводу.

…Часы пробили одиннадцать. Елена Липан дремала, штопая чулок, натянутый на деревянное яйцо… Чулок Анни, которую в аристократическом пансионе не приучили к столь вульгарному занятию. Костя на мгновенье ощутил раскаяние, глядя на свою мать, постаревшую и сгорбившуюся раньше времени, видя ее усталые глаза, ее слабые руки, загрубевшие от домашней черной работы.

Он пожелал ей доброй ночи и прошел к себе. Неллу уселся за стол и принялся зубрить уроки, напряженно морща лоб. Мальчик не отличался способностями, трудно усваивал и быстро забывал. Но он был тщеславен и педантичен, усидчив и послушен: образцовый ученик, как отзывались о нем преподаватели.

«Наш папа в зародыше», — подумал Костя, раздеваясь.

Лежа в постели лицом к стене с темными пятнами на обоях в тех местах, где раньше стояла мебель или висели картины прежних жильцов, Костя спрашивал себя, не превратился ли он сам в какое-то чудовище… Всех он ненавидит. Не упускает случая задеть или оскорбить всех и каждого. «Да чем они виноваты? Такими их сделала жизнь. Таким, может быть, стану я сам…»

«Я тоже прошел через это!» — Так сказал Константин Липан. Все идут этим путем, пытаются бороться, цепляются за что-то, а потом устают и плывут по течению…

Костя ощутил к ним жалость, как к больным, пораженным неизлечимой болезнью. Если бы сейчас он оказался в кругу родных, то, может быть, нашел бы добрые слова, которые привели бы к примирению, к более глубокому, жалостливому пониманию; можно было бы простить друг друга…

Но каждый замкнулся в своей комнате, одинокий и враждебный. И вставшая между ними преграда была прочнее стены из кирпича и цемента.

— Неллу, — дружески окликнул брата Костя, повернувшись к нему лицом. — Дай-ка мне учебник, я тебе объясню… Так ты быстрее кончишь…

— Отстань от меня! Знаю я, как ты объясняешь… Через пять минут раздражаешься и кричишь, что я тупица. Не нужна мне твоя помощь! Ничья не нужна!

Костя долго лежал без сна, уставившись в потолок.

За окном слышался бесконечный монотонный стук дождевых капель, словно там, снаружи, властвовала какая-то злая сила, которая неторопливо и упорно подчинит себе, сгноит и уничтожит все и всех.