Очень давно, когда я только делал первые шаги на литературном поприще, случай пожелал, чтобы я поддался искушению и перевел роман молодого русского, точнее говоря — сибирского, писателя.
Я не могу утверждать, что сделал перевод. Правильнее следует сказать, что, состряпав тот перевод, я совершил скверное дело.
С чувством вины поставил я свою подпись на обложке книги. Я испытывал укоры совести, хотя трудился весьма старательно, переводя слово за словом, предложение за предложением, и читатели благожелательно приняли даже несколько переизданий этого перевода.
Дело в том, что, согласно бытующим тогда нравам и выполняя указания издателя, я перевел книгу с французского текста. То есть перевел не непосредственно, а из вторых рук, как это случилось и с нашим великим Михаилом Садовяну, с его сделанными в далекой молодости переводами рассказов великого Тургенева.
Лишь значительно позже, когда в одной из моих поездок я познакомился с Алексеем Толстым, мне многое стало понятным, и я частично простил себя.
В бесчисленных ночных беседах о русской классической литературе, знакомой мне с юности, но только через французские переводы, у нас неизбежно заходила речь и о вечной проблеме переводов.
Traduttore — traditore![106]
Эта итальянская формулировка, в данном случае, прекрасно подходила. Никакая другая литература мирового значения не была у нас так переврана и искажена в переводах, как литература русская, начиная от Пушкина и кончая Алексеем Толстым.
В этом систематическом ее искажении участвовали, с одной стороны, импровизированный переводчик, случайный писатель, скрытый за псевдонимом или инициалами, а с другой — издатель, действующий исключительно из низменных, меркантильных соображений, стремящийся обязательно сократить оригинальный текст до среднего объема книг, принятого обычно в торговой сети.
И наконец, стало очевидным, что весьма серьезным препятствием является свежий, сочный язык произведений русских писателей, почерпнутый из неиссякаемой сокровищницы народной речи, язык, не имеющий себе равного эквивалента в большинстве западных литератур.
У Алексея Толстого был в этом отношении такой же горький опыт.
Ярко и темпераментно, хохоча во все горло, принялся он приводить мне примеры, один другого потешнее. Я тоже рассмеялся и счел своим долгом признаться в своих прегрешениях, одно из которых касалось и его лично. Жертвой оказалась одна его ранняя новелла, которую я перевел с французского и опубликовал в литературном приложении к газете. Но второе прегрешение представлялось мне более тяжким, так как доказывало, что я долгое время упорствовал во зле. Доказательство тому — уже упомянутый роман…
Однако Алексей Толстой на основании собственного опыта очень тактично заверил меня, что, по его мнению, перевод на румынский язык произведений Гоголя, Тургенева, Льва Толстого или Горького имеет больше шансов быть лучше, естественнее и ближе к оригинальному звучанию, чем, например, их перевод на французский, по той простой причине, что румынский язык не утратил связи с живыми родниками народной речи. Ведь именно оттуда непрерывно черпают животворные соки обе наши литературы.
Здесь не место приводить полностью все продолжительные беседы, которые мы вели на эту тему.
Я напомнил о них лишь потому, что тогда я примирился сам с собой, простив себе грехи литературной юности. А кроме того, спустя много лет, когда виски мои уже поседели, выводы, которые я сделал из бесед, сыграли первоочередную, а может, решающую роль в том, что я согласился работать над переводом великолепного романа Михаила Шолохова «Тихий Дон», а затем и других советских романов.
Во вступительном слове к первому тому «Тихого Дона» я счел своим долгом предупредить румынского читателя: «Я взял на себя нелегкую ответственность просмотреть и переписать румынский перевод этого превосходного романа лишь потому, что я, как и Шолохов, преклоняюсь перед сокровищницей выразительных средств народной речи и потому верил, что не искажу его творений». Кажется, мои старания в какой-то степени увенчались успехом, и это обязывает меня поделиться моим опытом переводчика с читателями и молодыми писателями.
Я начал разговор с языка, так как для писателя язык то же, что палитра с красками для художника, — абсолютно необходимая составная часть творчества. Об этом говорил Горький в статье «Беседа с молодыми»:
«Первоэлементом литературы является язык, основное орудие ее и — вместе с фактами, явлениями жизни — материал литературы».
Пользуясь этим советом Горького, я, до того как приступить к работе над переводом, начал искать какие-нибудь опорные языковые ориентиры.
Намереваясь использовать главным образом богатые россыпи румынской народной речи, я, чтобы освежить в памяти народный язык моего детства, перечитал «Воспоминания детства» Иона Крянгэ[107]. Эта подготовка должна была избавить меня от шлака повседневного бухарестского говора.
Остальное не представляло для меня больших трудностей, так как у меня был собственный немалый писательский опыт и, кроме того, передо мною был пример двух великих моих предшественников, у которых я многому научился в области писательского мастерства, — Караджале и Михаила Садовяну.
Внимательно перечитывая произведения Караджале, я, вопреки всем бесплодным спорам и полемикам, усвоил одну элементарную истину, касающуюся неологизмов, пуризмов, архаизмов и прочих измов. Караджале разрешил этот вопрос великолепно. Дело не только в том, что его городские герои говорят на своем естественном, колоритном языке улицы, трактира или трамвая, либо на языке более или менее интеллигентного горожанина. Но они живут и действуют в мире, отображенном автором с помощью городских же неологизмов, передающих соответствующие понятия с помощью нелепых, гротескных искажений.
В «Моментах» Караджале городскими неологизмами, главным образом французского происхождения, изобилуют даже авторские ремарки и описания. Они создают атмосферу и обстановку этих бесподобных литературных картинок, приобщают читателя к эпохе и месту.
Но какая удивительная разница, когда читаешь рассказы Караджале «В харчевне Мынжоалы», «Абу Гассан» или другие на сельскую тему либо из времен давно минувших. Авторская речь, его словарь, ритм повествования — вся стилистическая манера письма, а не только диалоги действующих лиц сразу переносят читателя в совсем иную обстановку. Не в этом ли виртуозность подлинного творца?
У Михаила Садовяну я постиг другую тайну писательского мастерства, а именно — искусство приобщить читателя к конкретной эпохе и к определенной области с помощью какого-то одного характерного, меткого слова, присущего только данной эпохе и области. Я имею в виду не диалоги, где это вполне естественно и само собой разумеется, а авторский текст. Одного слова, бытующего в Трансильвании или имеющего хождение в дельте Дуная, одного точно отобранного выразительного архаизма вполне достаточно, чтобы читатель мог ориентироваться в пространстве и во времени безошибочнее, чем после прочтения целой страницы пояснений.
Взяв на вооружение-эти тонкие и в то же время простые, как Колумбово яйцо, истины, я осмелился приступить к работе над переводом «Тихого Дона», заранее зная, что меня ожидает отнюдь не легкая задача. По мере того как я продвигался вперед и возникали все новые непредвиденные сложности, я то и дело извлекал и новые уроки. Но на сей раз это были уроки писательского мастерства, более важные, чем те, что относились к переводческой практике.
При обычном быстром прочтении какого-либо произведения читатель, даже принадлежащий к литературной братии, не вполне четко осознает все подробности и трудности творческого процесса создания произведения. Как правило, он превращается в пассивного читателя — восхищается, подпадает под очарование текста, мысленно участвует в действии, в развертывании событий, любит или ненавидит тех или иных персонажей, взволнованно следит за развитием характеров и конфликтов. Как любой читатель, он что-то не принимает, что-то критикует, против чего-то возражает. Но как только этот же читатель выступает в сложнейшей роли переводчика, его угол зрения меняется. Он рассматривает произведение изнутри, проникает в его сокровенный механизм, в его структуру. Он неизбежно участвует во втором создании произведения. Сейчас он к нему подходит не извне, не наспех, не по касательной. Лишь при условии полного отождествления переводчика с автором, при условии, что он переживает те же муки творчества, ему удается создать перевод близкий к художественному уровню оригинала.
Итак, сотрудничая с автором, если можно так выразиться, изнутри его произведения, чтобы дать румынскому читателю предельно художественно точный перевод романа «Тихий Дон», я получил возможность сблизиться вплотную с непревзойденным искусством Михаила Шолохова, чего, конечно, не могло мне дать чтение французского перевода — корректного, точного и все-таки лишенного своеобразия и духа подлинного Шолохова.
Как переводчик, как профессиональный литератор, который постепенно, шаг за шагом, том за томом познавая его роман, проник в скрытые ресурсы искусства Шолохова, я считаю нужным подчеркнуть два, на мой взгляд, основные достоинства русского писателя — его умение лепить образы живых людей и живописать природу.
Михаил Шолохов — великий создатель образов. Люди самых разных социальных категорий обретают в его книгах яркую, присущую только им индивидуальность, выписаны так, что их видишь и ощущаешь, ясно понимаешь, какое они занимают общественное положение и позицию, их мировоззрение, отношение к жизни, к событиям. Персонажи его романа — подлинные люди, яркие, четко выписанные личности.
Михаил Шолохов видит, ощущает и понимает события исторически. Эволюция его персонажей в борьбе между двумя мирами постоянно обусловлена переломными историческими событиями, имеющими огромное значение для всего человечества, и в то же время эта эволюция подчинена тем непосредственным событиям, вокруг которых развертывается действие романа. Некоторые персонажи вырастают и наливаются силами в борьбе их класса за свои права, другие разлагаются с разложением их класса.
Как рядовой читатель я просто принял это обстоятельство к сведению, но как переводчик я участвовал в постепенном развитии этого процесса. Я приобщился изнутри к духовному кризису, к выпавшим на долю одних карам, и к духовному прозрению других.
С одной стороны, человек, обособившийся и побежденный в своем неизбежном общественном одиночестве. Это Григорий Мелехов, который растерянно мечется между двумя мирами, ибо не знает, какой из них выбрать. Давно знакомые чувства и жизненные привычки тянут его к прошлому, надежды и устремления влекут к будущему. Не обладая ясным мировоззрением, он не в состоянии выбрать путь к будущему и осужден на неизбежную гибель.
С другой стороны, человек, руководствующийся ясным социальным сознанием, солидарный с борьбой своего класса, не знающий сомнений, мучительных вопросов, яда гамлетовских метаний.
Кто из читателей или писателей из частного примера жизни донских казаков не сделал выводов, относящихся ко всей нашей эпохе стыка двух миров?
Вполне естественно, что в романе, события которого развертываются в основном в казачьих станицах, каждый отдельный человек и народные массы постоянно находятся в неразрывном слиянии с окружающей природой.
В этом отношении Михаил Шолохов непревзойден, В его творчестве природа не декорация, не фон, на котором развертываются события. Природа принимает участие в поступках людей, в переживаемых ими трагедиях, сливается с их повседневной жизнью, дает о себе знать так могущественно, что читатели ощущают ее всеми чувствами, не только зрением, но и слухом, обонянием, осязанием.
Я стремился с помощью своего родного языка, его словарного фонда, наиболее близкого к народному, максимально верно и созвучно выразительно передать все оттенки оригинала, сохранить мощную и сочную живописность его диалогов и своеобразия природы. В процессе работы я не раз приходил к выводу, что взятая мною на себя переводческая миссия выше моих сил, и если перевод, в какой-то степени, мне удался, то награда эта тем более ценна для меня как писателя, не говоря уже о моей временной деятельности переводчика. Все пошло на пользу. Опыт и уроки, извлеченные переводчиком, прибавились к опыту и урокам, извлеченным писателем.
Но при всем при том я все-таки остался должником Михаила Шолохова.
Когда-нибудь я напишу о том переводческом опыте, который я накопил, работая над переводами романов «Хлеб» Алексея Толстого, «Далеко от Москвы» Василия Ажаева, «Даурия» Константина Седых, «Степан Кольчугин» Василия Гроссмана, «Повесть о детстве» и «Вольница» Федора Гладкова, рассказов Максима Горького, произведений Антона Макаренко и еще двух романов, над которыми я тружусь сейчас.
Однако накопленный опыт и извлеченные из переводческой деятельности уроки несравнимо более ценны для меня как писателя.
Советский роман последних лет, жизнеутверждающий, проникнутый созидательным оптимизмом, роман, посвященный новому человеку и народу-творцу, помогает нашей литературе освободиться от тягостного, болезнетворного наследия прошлого, порожденного агонизирующим миром, освободиться от литературы, выражающей трагическое общественное одиночество человека, вместе с тонущим миром засасываемого гнилой трясиной.
Пришло время другого мира, который рождается, родился и растет.
Какой писатель может остаться чуждым этому зову времени? И какое значение представляло бы его творчество, если бы он пренебрегал его приметами?