Гуманизм вчерашней и сегодняшней русской литературы органически сливается с самим смыслом ее существования.
Русского писателя, будь то поэт, рассказчик или романист, будь он представителем критического реализма или реализма социалистического, всегда в первую очередь интересовало не то «как сказано», а то «что сказано».
Именно поэтому в русской литературе эстетические разногласия и споры не оказывали такого решающего влияния на оценку писателей, как это бывает на Западе. В русской литературе любой писатель завоевывал признание и популярность в зависимости от того, что сказал он нового о человеке, насколько искренни его психологические искания, какое общественное значение представляют его произведения, а не благодаря изысканной манере сочетать слова, строить образы и метафоры или его умению жонглировать лексикой, которая для писателя должна быть, если так можно выразиться, сырьем для работы, как мрамор и бронза для скульптора, краски для художника, но ни в коем случае не квинтэссенцией творчества.
В этом характерная черта, суть национальной специфики русской литературы.
Даже русские поэты-декаденты, уединившиеся в башне слоне вой кости, то есть в квартире Вячеслава Иванова на шестом этаже дома напротив Таврического дворца, даже Андрей Белый и Александр Блок, какое-то время считавшие, что должны оставаться в стороне от бурного народного возмущения 1905—1906 годов, когда пулеметные очереди скосили первый взлет революции в разгаре русско-японской войны, впоследствии привнесли в свои поэмы пушкинский дух. Это относится и к началу творчества Алексея Толстого.
С тех пор они тоже были буревестниками.
Хрупкая эмаль с тонкой филигранью декадентского эстетизма неожиданно раскалывалась под напором бурлящей крови. Через собственную тень перепрыгнуть невозможно. Так же как невозможно бежать из магического круга, начертанного самими писателями, глубоко вросшими корнями в землю родины и в историю своего народа.
Если у поэтов слияние с народом, духовная синхронизация с его пульсом, который бьется, как огромное сердце родной земли, окрашено всевозможными оттенками а не становится очевидным сразу же, при первом знакомстве с их произведениями, то в романах или новеллах прозаиков эта неразрывная близость очевидна с первых же страниц и не вызывает ни малейшего сомнения.
Независимо от эпохи, сюжета и всего произведения в целом, любой отрывок, взятый наугад из какой-либо книги Л. Толстого или Горького, Достоевского или Тургенева, Гоголя или Чехова, невозможно спутать с отрывком из прозы Флобера или Бальзака, Диккенса или Брет Гарта, Киплинга или Д’Аннунцио.
Чисто русской чертой является обостренное внимание к человеку и общечеловеческому, к разным граням человеческой природы.
Чтобы убедиться в этом, достаточно провести параллель между французским реализмом и натурализмом и реализмом и натурализмом русским.
С одной стороны — жестокое и иногда даже человеконенавистническое наслаждение тем, что удается обнаружить все наиболее унизительное, скрытое в человеческой сути, самое отвратительное, что существует в разлагающемся обществе, лишенном перспектив и не освещенном ни малейшим проблеском надежды. С другой стороны — высшее сострадание и неизбывная доброта, мощный бунтарский дух, стремление все понять и во всем разобраться, а это подразумевает милосердие, оптимизм, веру в человека, в способность его возрождения.
Если говорить пока только о литературе вчерашнего дня, главным образом о прозе (она мне лучше знакома, и мои познания в ней шире), интересно напомнить, что целая эпоха русской литературы проходила под влиянием Жорж Санд, что Достоевский с увлечением читал книги Эжена Сю, а Чехов или, например, Куприн отмечали, что начало их литературной деятельности проходило под непосредственным воздействием Мопассана.
Но как сказались эти влияния?
Они трансформировались в соприкосновении с такими специфически славянскими чертами, как чувствительность и гуманизм. Слащаво-слезливые произведения Жорж Санд, которые сегодня зачастую читать невозможно, породили ряд романов, актуальных и в наши дни; бульварная сенсационность Эжена Сю в какой-то степени оплодотворила гений Достоевского, создателя «Преступления и наказания» и «Братьев Карамазовых»; рассказы Мопассана, столь совершенные по форме и мастерству, но, по большому человеческому счету, обедненные мизантропией, привели к новеллам Чехова или Куприна, возможно, не столь отшлифованным с абстрактно эстетической точки зрения, но значительно более человечным и трагичным.
В них не усмешка, а навернувшиеся на глаза слезы.
Пушкин, Гоголь, Толстой, Достоевский, Лермонтов, Гончаров, Салтыков-Щедрин, Тютчев, Тургенев, Некрасов, Гаршин, Островский, Шевченко, Короленко, Чехов, Горький, Бунин или Андреев, поэты, романисты, новеллисты, драматурги, сатирики — все они в своих произведениях и, как правило, личным примером ратовали за то, чтобы облегчить судьбу человека, помочь ему в его борьбе за создание новых условий духовной и общественной жизни.
Славянофилы, мистики, народники (мы их так называем, пользуясь весьма относительной терминологией прошлого), нигилисты, марксисты или просто бунтари, не ставившие перед собой никакой определенной цели и не предлагавшие какого-либо четкого решения, — все жили жизнью своего народа и поддерживали его требования. Все они были писателями-борцами и нередко расплачивались долгими годами тюремного заключения, ссылки или притеснений за то, что «преступно» прислушивались к жалобам и стонам народа.
Никто их к этому не принуждал. Они были такими, ибо таково было их естество, так им повелевала суть их творчества.
Они писали не для эстетов, сгруппировавшихся в ассоциацию по взаимному восхищению и восхвалению, проводящих почти все свое время в кафе и избравших своим символом — чашку черного кофе. Их произведения выражали те или иные народные чаяния.
А народ откликался на их призывы, следовал за ними.
Роман Толстого «Воскресение» приобрел масштабы эпохального события, вызвавшего громкий отклик не только на родине автора. Речь Достоевского в связи с открытием памятника Пушкину привела к самой волнующей и необыкновенной манифестации, когда-либо вызванной каким-нибудь писателем. Его слова проникали непосредственно в сердце народа.
Эта действенная и в какой-то мере провидческая литература, — не следует забывать, что действенность и общественно-провидческая суть были ей свойственны всегда, — литература, глубоко волнующая человека своими призывами и укорами, подготавливавшая будущие социальные и духовные преобразования, нисколько не утратила своих свойств и после Октябрьской революции и прихода к власти пролетариата. Только изменились цель и выводы.
Вчерашняя бунтарская, боевая критическая литература превратилась в литературу позитивных, творческих и созидательных энергий, мобилизующих человека на великие свершения.
Связь между прошлым и настоящим осуществил Максим Горький, выступивший как глашатай обездоленных, которого, с первых же его книг, признала не только Россия, но и вся мировая литература, независимо от существующих в разных странах общественных классов и политических партий.
Задача, вставшая перед русскими писателями после революции, была весьма неблагодарной и даже в какой-то мере подозрительной с точки зрения западных литераторов. Как так можно? Воспевать колхоз и максимальную производительность труда на заводах? Этим должна заниматься пропаганда!..
Но мы не должны забывать, что речь идет о России и о писателях Советского Союза, об определенном общественном, положительном и действенном романтизме, об укоренившихся традициях, о борцах за общественный идеал, стремящихся упрочить завоеванную победу путем конкретных дел, а не громких и пустопорожних разглагольствований, оторванных от действительности и реальной жизни.
Вполне естественно, что в первые годы существования советская литература уделяла главное внимание эпике революции, событиям гражданской войны 1917—1920 годов. Я не буду перечислять имена авторов или названия книг, так как подобный перечень не может внести нужной ясности. Многие из этих книг проникнуты животрепещущей злободневностью, возможно даже репортерского характера, и сейчас уже устарели.
Кстати, тогда эти книги доходили до нас весьма редко, окольными путями и искаженные, лишь во французских переводах. Отбор их диктовался чаще всего исключительно коммерческими интересами: издавались главным образом книги, в которых повествовалось о событиях никому не ведомых и сенсационных.
Последовал этап, о котором я уже упомянул: литература и писатели включились в процесс созидания, боролись за искоренение предрассудков и косности, а также за то, чтобы сформировать у читателя сознание того, что он активный творец эпохи глубоких структурных преобразований, экономических и социальных. На этом этапе произведения уже не были написаны наспех. Мы имеем в виду книги Федора Гладкова, Александра Фадеева, Константина Федина, Леонида Леонова, Алексея Толстого, Ильи Эренбурга и Михаила Шолохова — крупнейшего романиста толстовской фактуры. В другой раз я подробнее поговорю о книгах Алексея Толстого, которого я когда-то встречал в Париже, о романах Леонида Леонова, с которым я познакомился тому лет одиннадцать в Москве, и о творчестве Шолохова — трех писателей, наиболее близких моему сердцу. Они, как мне кажется, продолжают традиции великой русской литературы прошлого века, подарившей человечеству несравненные творения Гоголя и Тургенева, Толстого и Достоевского, творения, тревожащие души и поднимающие вопросы судьбы человечества, личной и общественной совести, самого смысла существования.
Несомненно, что факторы чисто эстетические — изысканность лексики и метафор, изящество построения и т. п. — тоже имеют определенный смысл и играют немалую роль. Но они малоактуальны в переломную эпоху человечества, беспрецедентную во всей его истории, со времен Тиберия и до наших дней.
Фадеев, во время нашей, правда, слишком короткой встречи, состоявшейся одиннадцать лет назад в Москве, в помещении Союза писателей, вполне справедливо заметил, что мы живем под знаком нового романтизма, призванного вернуть человеку веру в его творческие и положительные возможности, созидающие новые условия жизни, а не побуждать его копошиться во мраке все отрицающих, разрушительных, уничтожающих малейшую надежду инстинктов, — романтизма, не склонного поддерживать сумрачную, зловещую сторону жизни, как то делали некоторые представители западной литературы. Возможно, они изучили человеческое горе в своих странах и поставили правильный диагноз. Но этого мало!
Современная советская литература ищет возможности для устранения зла. Надежда на это и вера в избавление уже приближают на шаг к чуду волшебного исцеления, к тому, чтобы мучительные воспоминания о последних двух войнах, самых кровопролитных во всей истории человечества, не преследовали нас даже во сне укоряющим стоном: «Каин, Каин, что ты сделал со своим братом Авелем?»
В дальнейшем я попытаюсь несколько подробнее объяснить на примерах конкретных писателей и их произведений воздействие, оказанное русской литературой прошлого и советской литературой наших дней на читателей, живущих вне Советского Союза, главным образом на читателей моей родины. Это не будет подкреплено доказательствами эрудированных специалистов, профессиональных критиков и литературоведов. Это будут просто писательские размышления, записанные в течение всей моей жизни литератора, возможно, несколько субъективные, присущие человеку, самому создающему литературные произведения, то есть по своему духу, темпераменту и накопленному с годами опыту уделяющему первоочередное внимание творческому процессу — его внутренней движущей силе и последовательному развитию.
Многие мои заметки были написаны случайно, в какой-то мере наспех — статьи по самым разным поводам, статьи и эссе, приуроченные к юбилейным датам, предисловия к оригинальным и переводным книгам, тексты прочитанных лекций, выступлений в университетах, передач по радио и так далее. Статьи, написанные «наспех», заметил я выше, но написаны они не бездумно, на основании беглых и случайных впечатлений, а являются плодом моего долголетнего обдумывания и знакомства с русской литературой — процесса, начавшегося во многих случаях еще со школьной скамьи, с тех пор когда русская классическая литература стала служить мне путеводной звездой и не раз помогала не потеряться на моем писательском пути.
Я надеюсь, что эти мои размышления могут принести пользу современным писателям и читателям. Я верю, что тем самым они будут способствовать укреплению взаимосвязей не только литературных.
А разве не в этом призвание русской литературы и сегодняшней советской литературы, смысл существования которых — борьба? Именно эту неопровержимую истину я постараюсь еще раз доказать.