По утрам, прежде чем ринуться в беспощадную битву, юноша прислоняется грудью к оконной раме и смотрит вниз, на кишащую толпу, чтобы закалиться духом, набраться мужества. Там, в уличной суете, он каждый раз находит взглядом незнакомых братьев — каждый раз все новых и новых бесчисленных братьев. Они, как и он сам, голодны и лихорадочно возбуждены, словно вырвались со страниц романов Бальзака.

Столица позвала их, как и его, искусила по примеру Растиньяка, Рюбампре и Рафаэля Валантэна[7]. Он узнает их по торопливой походке. По тому равнодушию, с каким они, одинокие среди толпы, презрев переменчивость моды, носят, словно боевые трофеи, свою потертую одежду.

Его жалость к ним граничит с нежностью. Он видит их каждое утро. Одних сменяют другие, — но они все те же. Имя им легион. У них свой мир в окружающем мире. Они связаны между собой тайным масонским братством. Ищут и ненавидят друг друга. Ждут — и готовы к взаимному истреблению. Идут бок о бок, но горе тому, кто отстанет!

Отсюда, сверху, юноша каждое утро машет им рукой:

— Подождите! Я с вами! Подождите! Я прибыл!

Девяносто пять, девяносто шесть, девяносто семь… Тут Ион споткнулся в темноте о ступеньку, выразительно помянул себе под нос святых отцов православной румынской автокефальной церкви и, как всегда, сбился со счета.

Уже целых три недели с тех пор, как переехал он в желанную мансарду, о которой мечтал в поезде. Ион Озун намеревался, сначала из чистого любопытства, подсчитать, сколько же ступенек приходится ему преодолевать вверх и вниз по пять-шесть раз в день; однако точную цифру ему никак не удавалось установить. Вечно мешало какое-нибудь непредвиденное препятствие: то встречался жилец с верхнего этажа, и, уступая ему дорогу, Ион путался в счете; то он забывал о поставленной цели и спохватывался, лишь проскочив добрую половину лестницы. Ночью он оступался, бредя ощупью, как сейчас. Словом, ни разу не досчитал до конца.

Постепенно эта игра приобрела для него особый интерес. Невольно усвоив предрассудки суеверных стариков и старух, над которыми он, бывало, посмеивался в родном городке, теперь, в грандиозной, сияющей, цивилизованной столице, Ион загадал, что точный подсчет ступенек будет верным знаком удачи: кончатся грустные скитания, приводящие его в отчаянье, и все пойдет как нельзя лучше. Но только при подсчете надо обойтись без мошенничества: нельзя выходить из комнаты специально для этой операции, а если ошибешься на полпути, то нельзя спуститься и начать сначала. При таком жульничестве предсказания оракула недействительны.

В узком длинном коридоре умирающим светом мерцала лампочка. Несомненно, это была самая немощная из всех, когда-либо изготовленных лампочек, самая что ни на есть малосвечовая: хозяин дома господин Панайоти, еще больший скряга, чем Хаджи Тудосе[8], папаша Гранде и мольеровский Скупой, вместе взятые, по всей вероятности, обнаружил ее лишь после долгих и настойчивых поисков во всех магазинах электротоваров, если только не в лавочке антиквара. Но его усилия были вознаграждены с лихвой да еще принесли некоторые садистские результаты. Хозяин экономил по счетчику несколько лей ежемесячно, а жильцы бродили в полумраке с протянутыми руками, как слепые, спотыкаясь на порогах и украшая себя лиловыми синяками и шишками с грецкий орех. Тем самым превратности судьбы приобретали для всех осязаемый характер. Каждый ложился в постель, осторожно ощупывая свои контузии и утешаясь тем, что все же вышел живым и относительно невредимым из житейской битвы, полной гораздо более страшного риска и скрытых опасностей.

На этот раз Ион Озун ушиб себе только лодыжку. Дело в том, что этот мрачный коридор представлял собой пересеченную местность весьма прихотливого рельефа, усеянную коварными ловушками для идущего, которому приходилось подниматься по ступенькам, спускаться по уклону, перешагивать пороги и проваливаться в люки, поскольку из двенадцати комнат, тянувшихся по обе стороны прохода, на одном уровне приходилось только по две двери, расположенных друг против друга.

Итак, Ион ушибся, еще более невежливо помянул все тех же святых отцов православного календаря, потер занывшую косточку и осторожно двинулся вперед, словно взломщик при совершении налета.

Его комната находилась в самом конце коридора. Проходя мимо ряда дверей, он констатировал, что у Бикэ Томеску замок висел на обеих скобах; следовательно, он еще не возвращался домой. У соседки напротив, Сони Виишоряну, «выпускницы высшей школы драматического искусства», как говорилось на карточке, прикрепленной к дверям кнопками, из-под порога пробивалась полоса света. Слышалось шипение примуса. «Стирает чулки, — подумал Ион Озун, — или яичницу жарит».

Стены были столь тонкими и акустика столь совершенной, что все жильцы поневоле находились на режиме взаимоконтроля. Каждый знал, когда сосед уходит и когда возвращается, сколько раз в день он умывается, простужен ли он, кашляет или чихает, сколько времени ему требуется на чтение газеты, развертываемой с противным шуршаньем, и главное — когда тот раздевается и сбрасывает ботинки, которые поочередно шлепаются на голый дощатый пол: хлоп! — и после паузы вторично: хлоп! Звук разносится гулким эхом вплоть до последней комнаты.

Добравшись до своего убежища, Ион Озун отпер замок. На всех дверях красовались висячие замки, ибо ко всем замочным скважинам подходил одинаковый ключ. По виду этих замков новый жилец — будущая слава румынской литературы — своим острым, наблюдательным взглядом с первого же дня прочел, словно в гадательной книге, тайны характера всех своих соседей.

Были тут огромные примитивные замки для простых натур, которые предпочитают грубую силу. Были сложные замки с секретом, принадлежащие людям скрытным и подозрительным. Были маленькие легкомысленные замочки, вроде защелок на собачьих ошейниках, свидетельствовавшие о полной несерьезности.

На дверях господина, розового, как молочный поросенок, и совершенно лысого, всегда возвращавшегося домой под утро изрядно навеселе и храпевшего до полудня, словно локомотив под парами, висел гигантский замок под стать тюремному, который, однако, мог бы ввести в заблуждение лишь людей поверхностных, доверяющихся обманчивой внешности. На самом деле этот гуляка уже давно потерял ключ либо засунул его куда-нибудь на дно ящика в тот же час, когда сюда переехал, чтобы не обременять себя лишними заботами. Громадный замок висел лишь для острастки. В большинстве случаев он болтался на одной скобе, словно гигантская серьга какого-нибудь доисторического чудовища.

Замочек на двери Сопи Виишоряну был латунный, и ему, казалось, не хватало только розовой ленточки. Замок Бикэ Томеску открывался при помощи шифра, и этот шифр — «Йорик» — ни для кого не составлял тайны. Бикэ Томеску нарочно выбрал такой замок, который избавил бы его от необходимости носить с собой ключ, но эта похвальная предосторожность, свидетельствовавшая о верной самооценке, не мешала ему зачастую являться поздно ночью домой без единой спички в кармане. Тогда он стучался к соседям, выпрашивая коробку спичек, чтоб подобрать шифр.

В тот день, когда Бикэ отыскал столь хитроумный замок, да еще с шифром, так замечательно подходившим к его артистической карьере, он не успокоился, пока не обошел всех соседей (а он знал их всех, так как каждый в свое время одолжил ему некоторую сумму в соответствии со своими финансовыми возможностями), предлагая им отгадать секрет, словно это была шарада на конкурсе с премиями. Тому, кто оказался неспособным разрешить загадку, Бикэ ликующе демонстрировал, как это просто и практично: щелк-щелк! Пять раз — и готово! Не нужно никакого ключа! Ясно, как божий день.

Однако, когда дело происходило ночью, а не ясным божьим днем, спички оказывались абсолютно необходимы.

Ион Озун купил себе скромный, но солидный замок с запасным ключом, так что если бы потерялся ключик на цепочке, то сохранился бы другой, приколотый английской булавкой во внутреннем кармашке жилета.

Итак, он отпер свой патентованный замок, повернул выключатель — и вспыхнувший свет, как обычно, вызвал панику среди отвратительных больших черных тараканов, которые так и брызнули в щели с поразительной быстротой. Ион Озун тотчас представил себе, что эти противные насекомые, засев в своих норах, подстерегают его, словно шпионы.

Он несколько раз проделывал опыт: тушил свет и выжидал в тишине, не отнимая руки от выключателя. Через пять минут он внезапно включал электричество: все тараканы уже были тут как тут посреди комнаты и обращались в стремительное бегство, исчезая в своих черных логовах. Что искали они в этой пустой комнате? Чем питались, что так разжирели? Этого Ион Озун объяснить не мог и относил данное явление к категории непроницаемых тайн природы.

Он склонен был в конце концов смиренно включить и этот вопрос в бесчисленное множество проблем и загадок, с которыми столкнулись его романтические иллюзии сразу же после приезда. Как далека, как бесконечно далека оказалась жизнь от всего того, что ему мечталось!..

Окно выходило в мрачную облупившуюся стену, целиком закрывавшую вид. Не могло быть и речи о городе, лежащем у ног, как представлял себе Озун, — городе суетящемся и манящем, который предстояло покорить, приручить, словно дикого зверя. Шумы и шорохи, доносившиеся из каждой комнаты, кашель и смех, голоса и шаги, звон тазов и скрип отодвигаемых стульев начисто отнимали ощущение одиночества, на которое он высокопарно решил обречь себя, чтобы, склонившись над сосновым столом в торжественном уединении ночи, создавать пространные бессмертные произведения, которым суждено будет потрясти животное равнодушие черни там, внизу.

От всего этого он мог бы, пожалуй, на время отказаться. Но вот к постоянному присутствию мерзких тараканов никак не мог привыкнуть. Ночью он просыпался с ощущением, что они ползают у него по лицу. А встать и подойти к выключателю он не решался, боясь, что раздавит одного из них и из-под пятки вдруг с треском брызнет клейкая белая жидкость.

Их отвратительное скопище стало олицетворять для Иона все мелочные злоключения, всю подспудную, коварную и банальную враждебность жизни, которая не вступает с человеком в честную мужественную борьбу на широком поле сражения, откуда возвращаются либо со щитом, либо на щите, но ежедневно и ежечасно изматывает силы, истощает упорство.

В течение трех недель Ион Озун ждал, когда откроется закрытые двери, когда сбудутся неисполняемые обещания. Теперь он представлял себе мир как невидимое полчище чердачных и подвальных тараканов всех мастей, которые сидят настороже в темных углах, чтобы немедленно кинуться и задавить его, как только он капитулирует, мириадами проворных лапок и тошнотворными жирными брюшками.

Он бросил на стол шляпу. Новую, с узкими полями, которую он лишь сегодня купил вместо своего калабрийского сомбреро, признав правоту Бикэ, советовавшего ему избавиться от этого символа принадлежности к корпорации провинциальных поэтов. Затем Ион подошел к зеркалу и с естественным любопытством и похвальной самокритичностью оглядел анфас и в профиль свой облик, обновленный и приглаженный, словно английский парк. Опять-таки под влиянием приятеля, уже приспособившегося к столичному духу, он пожертвовал своими длинными космами, которые чересчур вызывающе выделяли его среди прочих смертных.

Ион едва узнал себя. Из позеленевшего затуманенного зеркальца на него острым проницательным взором глянула чужая вытянутая физиономия с непристойно оголенными висками; коротко остриженные волосы прилипли к черепу, словно жокейская шапочка без козырька.

Изменившаяся внешность отнюдь не привела Иона в восторг. «Тьфу, — сказал он сам себе. — Гол, как ощипанный цыпленок, как бесперая сорока, как лысый ястреб!»

Он отступил на два шага, чтобы осмотреть себя с головы до ног. Однако его отражение в полированном стекле оказалось ампутированным повыше колен. В незапамятные времена при каком-то происшествии зеркало разбили. Отсутствующая нижняя половина его была заменена листом выцветшей зеленой бумаги, которую предшествующие жильцы превратили в блокнот для памятных записей и расчетов.

Сделанная красным карандашом надпись крупными буквами главенствовала над остальным текстом: «Суббота, в 5 часов, Гизела». Далее, тем же почерком запись менее важная, судя по уменьшившимся размерам букв: «15 янв. — платить портному». Ниже следовал список белья, отданного в стирку, затем некий загадочный подсчет и, наконец, заметка телеграфной краткости: «Вексель Гогу».

Вначале Ион Озун по своей старой привычке мгновенно воссоздал — как это делал Кювье по нескольким ископаемым костям — весь образ жизни своего незнакомого предшественника, прозябавшего в этом логове жирных тараканов. В его воображении сложился маленький роман, который он даже думал было написать.

Теперь он был бы рад видеть вместо всех этих надписей на цветной бумаге просто цельное стекло. Его больше не волновали события, пережитые другими, но целиком поглотили собственные злоключения. Их было предостаточно, и они становились угрожающими.

Ион вывернул на стол содержимое карманов, выложил из бумажника оставшиеся банкноты и составил точный итог. Для этого ему отнюдь не понадобился опытный бухгалтер, специалист по составлению балансов из цифр, заканчивающихся восемью-девятью нулями. Подсчет был недолог, и сумма оказалась катастрофической: триста семьдесят семь лей, в том числе разорванная двадцатка, склеенная из двух половинок разных выпусков. С прибавкою двухсот лей, которые Бикэ Томеску занял у него в первый же день встречи; эти деньги означали неделю — максимум десять дней, жесткого прожиточного минимума: пара сосисок с хреном, мясной салат, стакан пива и редиска с хлебом, причем как можно больше хлеба!

А что будет потом?..

Ион Озун вытер холодный пот с висков, не прикрытых более длинными прядями.

Грандиозные проекты и дерзновенные порывы внезапно исчезли вместе с кудрявой гривой.

Можно было бы сказать, что, наподобие некоего Самсона, — не столь эпического масштаба, а по меркам наших прозаических времен, — вместе с волосами, отрезанными ножницами парикмахера, ничуть, впрочем, не схожего с библейской Далилой, Ион утратил все мужество, вдохновлявшее его на схватку с враждебной столицей. Он мечтал о том, как будет сокрушать на своем пути огромные глыбы препятствий, обдирая кулаки и вышибая ударами искры. А теперь ему казалось, что он вязнет в чем-то клейком, засасывается жирной тиной, куда все глубже и глубже уходит нога, как в коварной топи, которую с ужасом обходит путник, словно зловещее кладбище.

На следующий день после приезда Ион разыскал своего друга. Тот еще сладко спал.

Бикэ Томеску извинился, что не сдержал обещания и не пришел на вокзал. Но неожиданный ангажемент — первая роль с дюжиной реплик — задержал его в театре на весь вечер. А потом надо же было спрыснуть дебют. Бикэ явился домой лишь утром. Он был еще явно с похмелья, во рту у него жгло.

Однако он не забыл про Иона! Он снял для него комнату! Он повел приятеля по всем главным улицам и бульварам, чтобы тот смог запомнить несколько ориентиров в незнакомом городе. Затем он с неотразимой грацией вытянул у Иона двести лей всего на один день. С тех пор прошло уже двадцать дней. И с тех пор Ион стучится в закрытые двери…

Не так, совсем не так представлял он себе завоевание столицы. Он хотел, чтобы его подвергли испытанию, оценили его возможности и силы. Но никто не собирался испытывать его, никто не нуждался в его силах.

Он бросился, как был, одетый, на постель и лег на спину, заложив руки под голову.

Сколько ни старался он сосредоточиться на какой-нибудь цельной, ясной идее, мысли его разбегались, рассеивались. Все существо его болезненно сосредоточилось в слухе. Ухо с беспощадной остротой и навязчивым преувеличением схватывало малейшие подробности жизни в соседних комнатах.

Шипение примуса стихло. Соня Виишоряну вышла из комнаты в домашних туфлях на мягкой подошве. Ион знал, что она идет к крану в конце коридора, чтобы принести себе воды. Послышалось журчанье. Потом стукнула дверь, прихлопнутая ногой. На одном фланге все стихло. Теперь стало слышно, как в самой дальней комнате глухо тарахтит швейная машинка: портниха продолжала работать и ночью. Затем с перерывами и паузами из третьей комнаты стало доноситься бормотанье студента — заики с низким лбом, зубрившего вслух перед экзаменами. В комнате у лестницы зацарапался фокстерьер, запертый его хозяином, чиновником министерства финансов.

Все это были ночные шумы.

Днем прибавлялись трели флейты, хлопанье выколачиваемых половиков, патефон Сони, стук почтальона, звяканье кувшинов и кружек, звонки посыльных, разыскивающих неразборчиво нацарапанный адрес. Никогда Ион Озун не мог бы поверить, что на таком тесном пространстве может скопиться столь шумное, столь разноликое и грустное человеческое общество.

— Захозу, цтоб позмотреть звою берлогу, — говаривал хозяин дома, почтенный Панайоти Кацафанис, инспектируя комнаты не менее раза в неделю, дабы удостовериться, что никто не поломал кровати, не покалечил стулья и не присвоил что-либо из обстановки.

Поистине, более подходящего названия нельзя было подобрать! Настоящая берлога. Под стать ей были и жильцы, которые, как казалось Иону, по утрам вылезали из своих логовищ, словно барсуки, прижимаясь к стенкам, прокрадывались наружу, разбредались по своим таинственным делам и уже затемно тайком пробирались обратно на ночлег, с тем чтобы на следующий день начать все сначала.

Слухом, привыкшим различать каждый шорох, Ион уловил шаги, выделившиеся из глухого шума города; кто-то поднимался по ступенькам, постоял на площадке третьего этажа, отправился выше и теперь ощупью брел по коридору.

Ион научился безошибочно узнавать походку всех одиннадцати сожителей по берлоге. Это были шаги Бикэ Томеску, остановившегося у двери с замком-шифром.

Пауза.

Затем — разочарованное прищелкивание языком.

При всей осторожности, с которой Ион обращался с остатками своих финансов, он смело держал бы пари на все триста семьдесят семь лей, что приятель, пошарив в кармане, не нашел необходимой ему коробочки спичек.

Отрывистый стук в его дверь подтвердил, что Ион Озун выиграл бы такое пари.

— Ты дома, Жан?

— Входи, — пригласил Ион, чуть привстав с постели.

— Не могу найти спичек, черт бы их побрал, лопнуть бы этому скупердяю Панайоти с его экономией света! Вставь его в свой роман, Жан, отомсти хотя бы за нас, — пожаловался, входя, Бикэ Томеску.

Он тут же заметил радикальные изменения во внешности будущего писателя и обрадованно приветствовал их, словно свою собственную важную победу:

— Браво! Это совсем другое дело! Я же говорил тебе… Что у тебя был за вид? Космы, шляпа мексиканского бандита, бант на шее, — в наши дни так ходят только неудачники-поэты и провалившиеся актеры. Это их форма!

Говоря это, Бикэ сделал несколько шагов и обнаружил новенькую фетровую шляпу с узкими полями. Он осмотрел ее с видом знатока, прочел марку фирмы на донышке, повертел так и сяк и наконец, надев на голову, посмотрелся в зеркало и восхищенно поднял брови.

— Шикарно! Ты начинаешь приобщаться к цивилизации, Жан! Ты прогрессируешь гимнастическим шагом, рысью, галопом! Браво и еще раз браво!

Ион Озун горько усмехнулся.

В глубине души он с завистью признал, что новая шляпа гораздо больше идет приятелю, чем ему самому, хотя он и выбирал ее целых полчаса, перерыв все прилавки магазина.

Бикэ Томеску был, что называется, красивым малым. Вульгарным, с незначительной физиономией, но красивым! За те три года, что они не видались, столица обработала его, превратив в стандартный тип хлыща, одетого по последней моде, какие в количестве нескольких сот одинаковых экземпляров появляются в определенный час на Каля-Викторией и на бульварах.

Бикэ повернулся на каблуках.

— Нужно и мне купить такую. Это мое больное место, дружище! Шляпы и галстуки меня в конце концов разорят. Покупать галстук отправимся вместе… У меня особый нюх! Посмотри-ка на этот. Пощупай!

Бикэ вытянул шею, наклонился и ткнул под нос приятелю полоску малинового шелка с голубыми горошинами.

Ион Озун подчинился и пощупал, хотя из всех возможных проблем на свете качество чужого галстука менее всего волновало его в данную минуту.

— Ну, что скажешь? Чистейший шелк… И обрати внимание на длину! Хотел бы я посмотреть, где бы ты нашел подобный галстук да еще за такую цену?

Ион Озун объявил себя абсолютно неспособным отыскать подобный галстук и еще того менее — за ту же цену, что уплатил Бикэ Томеску. Подобное отсутствие тщеславия искренне умилило его приятеля.

— Вот почему я тебя люблю, Жан! Ведь каждому — свое… Ты, возможно, знаешь толк в литературе… Но в трех вещах позволь мне руководить тобой: в области театра, галстуков и Бухареста. Поверь, никогда не пожалеешь! Кстати… Нужно бы тебе написать пьесу. Ведь ты владеешь диалогом, значит, успех обеспечен… Тогда ты потребуешь, чтобы главную роль играл обязательно я, и если тебе не понравится, что я из нее выжму, — не зваться мне больше Бикэ!

Ион Озун покачал головой и поджал губы, выражая полное отсутствие энтузиазма.

— Что с тобой, дружище? Черт возьми, да ты не в своей тарелке? — подивился его пасмурному виду приятель. — Все устроится… Я тебе гарантирую…

— Твои гарантии…

— А что мои гарантии? Я тебе говорю это, потому что знаю Бухарест как свои пять пальцев. Вначале все не ладится, все не клеится. Неделя, месяц, год… Ну а потом вдруг ветер начинает дуть в твои паруса — и фюить! Тебя несет так, что и не догонишь. Посмотри на меня! Я никогда не падал духом. И заметь: три года тащил саночки посуху. Терпел, молчал, смирялся — но не сидел сложа руки. Вот отметь сегодняшнее число в календаре, и через год мы вспомянем этот денек и поговорим!

— Что там год, есть даты и поближе! Через неделю надо внести плату за квартиру — хоть из-под земли достать… А у меня деньги приходят к концу… Через десять дней есть будет нечего…

— В Румынии еще никто с голоду не умирал, — авторитетно заверил его Бикэ с высоты накопленного опыта. — Да черт с ней, с квартирной платой! Найдем! Я за эти три года каждый конец месяца думал, что дошел до ручки и папаша Панайоти вышвырнет меня на улицу со всеми пожитками. И каждый раз, когда я исчерпал как будто все ресурсы, вдруг что-нибудь да подвертывалось… Главное, не раскисать, не сидеть сложа руки!..

Сам Бикэ Томеску отнюдь не складывал рук. Говоря, он весьма выразительно жестикулировал.

Он расставил ноги, подбоченился и, оглядев с головы до ног распростертого на кровати Иона, устремил на него критический взгляд учителя, подвергающего опросу своего ученика:

— Что тебе сказал Теофил Стериу?

— Да его нет в городе. Он приезжал, пробыл всего два дня и опять уехал. Я все время захожу и жду… Прислуга считает, что он вернется не раньше, чем на той неделе.

— Напиши ему!

— Я уж думал. Да что толку в письме? Если все рассказывать, придется накатать послание подлиннее его собственных романов. Он и читать не станет! Воображаю, как он сыт по горло подобными эпистолами, которыми его заваливают другие Ионы Озуны со всех концов «Великой Румынии». Их ведь немало!

— Да тебе-то какое дело? Как будто Бикэ Томесков поменьше! Конец — делу венец! Будущее принадлежит тем, кто умеет бороться и не сдаваться…

— Будущее! — с досадой фыркнул Ион Озун. — Важнее разделаться с проблемой насущного дня!

Бикэ Томеску сделал красноречивый жест, словно отметая тревоги на этот счет. Будущее принадлежало им; настоящее — тем более.

— Ну, а Альказ? Почему он тебя за нос водит?

— Почему?.. Откуда я знаю, почему Альказ меня водит за нос? Выходит, я же и виноват…

— Конечно, ты! Ты виноват, потому что не умеешь держаться с ним достаточно настойчиво. У Альказа большие связи… Он всех может обернуть вокруг пальца. Если захочет. Я бы на твоем месте сел перед ним и ясно сказал: «Слушай, я не двинусь с места, пока ты мне не поможешь». Если захочет — сделает. Я тебе гарантирую!

— Он пригласил меня позавтракать с ним завтра. Говорит, что иначе у него нет времени поговорить не спеша.

— Так что ж ты молчишь, дружище? — неумеренно возрадовался Бикэ. — Если он пригласил тебя закусить, положение меняется. Считай, что дело уже сделано! Я тебе гарантирую!

Ион Озун не придавал слишком большого значения гарантиям приятеля. Глубоко вздохнув, он вытащил из кармана голубоватую пачку табака и принялся скручивать цигарку, ибо из соображений экономии отказался от покупки готовых сигарет.

— Ты стал курить табак, как дворник, — презрительно удивился Бикэ Томеску. — К черту твое курево, возьми сигаретку. «Особые»!.. Я курю только «Особые». Я тебя научу: покупай только в специальном табачном ларьке на Каля-Викторией напротив дворца. Исключительный товар: свежий, огромный сбыт, реклама для заграницы… Учись у Бикэ тайнам Бухареста и искусству «крутиться-выкручиваться»!

Он протянул Иону полный портсигар. Закурил и оставил себе коробку спичек.

— Ну, а теперь — бай-бай! — сказал он. — А завтра займи деньжат у Альказа. Ты меня слушай, я старый воробей. После завтрака, когда вы с ним обо всем договоритесь, прижми его и вытяни тысячу лей. Не откладывай этого дела. Он не сможет тебе отказать.

Уходя, Бикэ узрел высыпанное на стол богатство Иона: триста семьдесят семь лей, считая двадцатку, склеенную из разных половинок. Он искренне восторженно удивился:

— Так у тебя есть деньги, дорогой? Чего же ты плачешься?.. Одолжи-ка ты мне сотняжку до получки в театре. Всего, значит, за мной будет триста… Не беспокойся! Я веду точный счет, кому и сколько должен!

С ловкостью фокусника он подцепил за уголок кредитку в сто лей, встряхнул ее и упрятал в карман, не дожидаясь согласия владельца.

Затем он поднес палец к губам:

— Пока! Доброй ночи! Так не забудь завтра занять тысчонку. Помни, что надо платить за комнату. У тебя еще и останется. Тогда пойдешь со мной, и на эти деньги мы купим тебе шикарный галстук. Крутись-выкручивайся!

Он повернулся на каблуках, закрыл за собой дверь и скрылся в одной из нор берлоги папаши Панайоти.