Ветреное утро. Свинцовые тучи то и дело проливаются холодным, мелким, осенним дождем.
Ранняя зима русских степей выслала вперед своих вестников — северные вихри, чтобы они встретили нас еще дома.
Как только мы вылетели, самолет сразу же поднялся выше туч. Мы тщетно пытаемся разглядеть сквозь окна землю, над которой летим. Тучи раскинули под нами плотный, белый, почти гладкий саван, скрывающий ее от нас. Я и мой спутник, сидящий в соседнем кресле, Джеордже Кэлинеску[85], вглядываемся в эти белые просторы, напоминающие снега, что покрывают полярные льдины. Кажется, пары лыж вполне достаточно, чтобы удержаться на их поверхности и продолжить путь, легко скользя на деревянных полозьях, как поступили когда-то Нансен и его спутники по экспедиции, о чьих подвигах мы с таким волнением читали в детстве.
Утешаю себя мыслью, что все ухудшающаяся непогода окажется в конечном счете полезной, так как поможет восстановить мрачную обстановку гитлеровского нашествия и картины недавней войны, которая обрекла советский народ на долгие годы страшных испытаний и мук, пока он не освободил полностью свою родину и не разгромил механизированные орды захватчиков.
Кстати, следы войны видны даже здесь, в самолете, который первоначально явно не предназначался для мирных полетов. Рядом с креслами для пассажиров вся остальная площадь самолета, совсем недавно служившего для иных целей, заполнена случайными предметами, тоже несущими на себе отпечаток войны. Красный, обтянутый репсом диван напоминает о домашнем уюте, вызывает всеобщее удивление и дает повод для всевозможных шутливых комментариев, не очень умных и уместных.
Бесспорно, диван не подходит к машине, летящей над облаками. Он уместен рядом с печкой, когда на нем можно удобно усесться в халате и комнатных туфлях, попивая чаек и листая газету. Но вскоре мы замолкаем, сконфуженные своими легкомысленными и несвоевременными шутками. Они доказывают, как плохо мы подготовлены, чтобы по-настоящему осознать конкретную реальность гитлеровской захватнической войны и способность советских людей противостоять любым обстоятельствам, использовать все средства, изыскивать, столкнувшись с очередными трудностями, реалистические и немедленные решения.
Теоретически мы в этом не сомневались, основываясь на том, что знали и о чем читали. Мы даже были в этом уверены. Но психологически нам трудно было представить себе, как выглядят эти решения.
Остановка в Киеве была рассчитана всего на час или два. Оттуда самолет должен был доставить нас в Москву.
Мы приземляемся прямо в поле, так как старая, бетонированная посадочная полоса изрешечена осколками и разбита воронками бомб. Мы очутились на равнине, продуваемой режущим ветром, неподалеку от маленького, весьма неказистого строения, временно возведенного на месте бывшего аэровокзала, разрушенного вражеской авиацией. Но даже и здесь мы, к своему удивлению, обнаруживаем «Комнату матери и ребенка». Наше удивление возрастает, когда мы убеждаемся, что в комнате действительно находится молодая мать с грудным ребенком — крестьянка в украинском национальном наряде, в красных сапожках и вышитой сорочке, ожидающая вылета самолета, который должен перенести ее бог весть куда, за многие тысячи километров. Подобная категория пассажиров, совершенно неизвестная в Румынии, впервые столкнула нас с необъятными, для нас непривычными пространствами Советского Союза.
— Ну как, вылетаем? — спросили мы спустя какое-то время, нетерпеливо поглядывая на часы.
— Еще нет. Москва не принимает.
— А почему, скажите на милость, она нас не принимает? — Мы утешаемся шутливыми гипотезами, подтрунивая над создавшимся положением, как привыкли поступать у себя в кафе Капша или на Каля-Викторией, Мы не достаточно фотогеничны? Или являемся носителями пагубного вируса мелкобуржуазного воспитания, которым нас заразил существовавший в Румынии общественный строй?
На эти довольно плоские образцы бухарестского остроумия мы получаем серьезный ответ. Оказывается, московский аэродром не может нас принять, так как и там, как по всей трассе, свирепствуют бури и небо затянуто густой пеленой тумана. Метеорологические прогнозы отнюдь не обнадеживают.
— Что же будем делать?
— Подождем.
— И долго?
— Неизвестно.
— Следовательно, вооружиться терпением и куревом?
— Именно так — вооружитесь терпением и куревом. Вот мы и закуриваем третью, четвертую, пятую сигарету.
Затем нам объявляют, что сегодня мы уже не вылетим и потому вынуждены изменить программу пребывания в Советском Союзе. Вместо того чтобы посетить Киев на обратном пути, как было предусмотрено первоначально, мы используем затянувшуюся остановку и пересмотрим распорядок нашей поездки. Тем лучше. Теперь никто не сможет сказать, что наше посещение Киева заранее организовано и инсценировано столь часто хулимым «Интуристом», которого западная печать и пропаганда давно подозревают в том, что он преподносит путешественникам картину жизни, препарированную и приукрашенную на потребу чужестранцев, по рецепту пресловутого князя Потемкина, фаворита Екатерины II. Мы же, нежданно-негаданно свалившиеся с неба, увидим по воле случая все, что существует в действительности, а не то, что подготовлено для показа.
— Но вас придется разместить по два человека в номере, — подавленно предупреждает представитель местного «Интуриста», прибывший, чтобы нас выручить. — Киевские гостиницы разрушены оккупантами, а перед нами стояли другие более срочные и важные задачи, чем восстановление гостиниц.
Мы разбиваемся на пары, по духовной близости. Я и Джеордже Кэлинеску получаем комнату в одной из немногих, чуть ли не единственной, частично восстановленной гостинице.
Столица Украины все еще является скорее нагромождением развалин, чем старинным, прославленным городом, с богатым историческим и культурным прошлым, городом, с которым в течение многих веков поддерживали тесные связи князья-правители и книжники Молдовы, ее властители, посланники, летописцы. Гитлеровские захватнические войска постарались полностью подтвердить свою гнусную репутацию. Они стерли с лица земли не только заводы, фабрики, вокзалы, аэродромы, казармы, военные или производственно-экономические объекты. В слепой ярости они превратили в страшные руины центральный район города — Крещатик и всемирно известную Лавру, место паломничества православных христиан со всех уголков старой России и из-за рубежа. Стоит напомнить, что и Крещатик и Лавра были разрушены не артиллерийским обстрелом, воздушной бомбежкой или в разгаре боев, а взорваны в последние минуты немецкого отступления, когда арьергард гитлеровцев отводил таким образом душу после тяжелых поражений. Фашисты действовали так же, как и у нас, когда смели с лица земли здание Национального театра в Бухаресте. Они тупо заботились о том, чтобы запечатлеть в памяти жителей городов, откуда их выгнали, свои преступления против цивилизации. Это, по-видимому, тоже своеобразная пропаганда. Вполне естественно, что мы повсюду наталкиваемся на эти свидетельства знакомых нам варварских методов мести. Но здесь, в Киеве, путешественники с первых же шагов убеждаются в непреклонной решимости его жителей возродить город из пепла, придав ему другой, современный, вид, дерзновенно стремясь создать нечто вроде нового римского форума.
Мы посещаем выставку планов восстановления города, разработанных виднейшими советскими архитекторами и градостроителями. Представленные проекты и разные их варианты свидетельствуют о единстве взглядов их авторов. На развалинах Крещатика будет возведен современный форум, созвучный нашему веку, могучему оптимизму строителей, достойный столицы республики. Представленные планы оставляют далеко позади архитектурные и градостроительные решения, предложенные в проектах восстановления городов, разрушенных войной в Западной Европе. Там все фрагментарно, не подчинено единому замыслу, не вписывается в общий ансамбль, так как зависит от интересов и жадности владельцев частной собственности, жаждущих выжать максимальную прибыль из вложенного в дело капитала. Стараясь в первую очередь нажиться на эксплуатации оставшихся без крова людей, заправилы восстановительных работ на Западе никогда не руководствовались чувством солидарности с пострадавшими, нисколько не заботились о будущем облике всего города, о красоте гармоничного целого.
Советские архитекторы и градостроители, разрабатывая планы восстановления Киева, не сталкивались с подобными препятствиями. Бульвары, улицы, площади, библиотеки, школы, театры, больницы, жилые дома, все новые сооружения естественно сливаются в единое целое на обширных пространствах. Одна-единственная помеха — время! Но и время уже точно измерено — пять лет!
Мы молча рассматриваем выставленные проекты и, не произнеся ни слова, догадываемся, о чем думает каждый из нас.
Кто сумеет, спустя пять лет, утолить свое любопытство и проверить, убедиться собственными глазами, насколько гармонично вписался дерзновенный форум макетов в старую архитектуру древнего Киева, кое-где сохранившуюся, спасенную от кошмара истребления и ожесточенных бомбежек?
Впрочем, это только так говорится «старую».
Столица Украины с ее храмами, насчитывающими многие столетия (Софийский храм существует с самого начала нашего тысячелетия), вовсе не выглядела мертвым городом-музеем. Памятники прошлого были органически вкраплены в живую жизнь. Площади и бульвары, оставшиеся нетронутыми или менее поврежденными осколками и снарядами, общественные здания и жилые дома, возведенные либо в прошлом веке, либо уже после установления народной власти, даже в том виде, как сейчас — искалеченные войной, дают представление о большом современном городе, живущем интенсивной жизнью.
Все планы и проекты сумели сохранить памятники прошлого, представляющие историческую или культурную ценность.
Нет слишком разительных и раздражающих контрастов. На выставленных макетах старые районы растворились в новых, свидетельствуя о прекрасном видении всего городского ансамбля.
В чем-то это напоминает естественную гармонию украинских хоров и балетов.
Небо, ветер, дождь и туман продолжают препятствовать нашему вылету. Метеорологические сводки все еще не обнадеживают нас.
И мы все еще бродим между развалинами или посещаем музеи.
Мы ходим по улицам группами по два-три человека, руководствуясь лишь собственным любопытством и, как правило, не сопровождаемые никем из киевлян. Опасность заблудиться нам не грозит, так как громады развалин служат надежными ориентирами.
Вечером мы восторженно, до красноты в ладонях, аплодируем прекрасной постановке оперы «Севильский цирюльник» по знаменитой комедии Бомарше. Опера Россини прочно укоренилась в русском репертуаре, тем более что ранняя версия оперы, принадлежащая перу композитора Пайзиелло[86], была поставлена впервые в Санкт-Петербурге в 1780 году и уж оттуда успешно прошествовала по всей Европе, пока ее славу не затмило вечно молодое творение Россини. Благодаря революционному духу либретто, то есть комедии Бомарше, опера Россини завоевала в СССР большую популярность, чем где-либо в Европе. Не случайно, в течение этого же месяца я прослушал ее еще дважды, с другими исполнителями, в Москве и Ленинграде.
На следующий день мы с любопытством, присущим завзятым книголюбам, рылись в букинистических лавках. Джеордже Кэлинеску разыскал прижизненное французское издание мемуаров Фуше в характерном для той эпохи кожаном переплете. Многие места в книге подчеркнуты выцветшими фиолетовыми чернилами, а поля испещрены заметками, сделанными, по-видимому, каким-то высокопоставленным чиновником старой царской охранки. Действительно, полицейский мог многому поучиться у такого непревзойденного мастера интриг, гнусностей и цинизма. Я также нашел мемуары на французском языке, но анонимные, повествующие о разгроме Наполеона в России и о боевых действиях тогдашних партизан, нанесших последний и смертельный удар уже значительно ослабленной «Великой армии». Невольно провожу соединительную черту между более чем вековой давности прошлым и прошлым совсем недавним — то есть гитлеровским вторжением. Эта аналогия дает пищу для размышлений…
Можно подумать, что история ничему никого не учит, и главным образом тех, которым необходимо поучиться на чужом опыте.
Слепота военачальников и мнимых вождей народов повторяется с прискорбным однообразием. Каждый из них считает себя исключением, единственным в своем роде чудом, с которого начинается вселенная. И каждый из них кончает точно так, как окончили его предшественники в сходных обстоятельствах.
Наполеон, опьяненный славой побед, одержанных на Западе, пошел навстречу катастрофе в России, забывая, что ранее на две тысячи лет армии Дария нашли свой бесславный конец на скифских равнинах. Гитлер со своими генералами ринулся по этим же следам, пренебрегая опытом двух предыдущих захватчиков, завершившимся одинаковой развязкой.
Продвигаясь вперед в почти безграничном пространстве, отрываясь все дальше от своих баз снабжения, погружаясь все глубже во враждебную неизвестность, гитлеровские орды, подобно армиям Наполеона и Дария, шли к верной гибели, так как заодно они теряли силу духа и психологическую веру в победу. Стратеги утверждают, что неожиданно лютые зимы, морозы, вьюги и туманы тоже несомненно ускорили ликвидацию этих авантюр.
Но не они обусловили ее, не они сыграли решающую роль.
С ними или без них, все равно захватчики по мере своего продвижения в глубь неведомого мира, где все поднималось против них, как это сказано в стихах Эминеску[87], переживали процесс внутреннего разложения. Ведь победы, одержанные гитлеровцами в начале войны благодаря вероломности нападения, оказались повисшими в воздухе, на следующий день после очередной победы перед солдатами снова простиралась бескрайняя равнина, необъятная и такая же пустынная, как и та, что осталась позади. Бесконечные однообразные дали в течение сотен дней простирались на многие тысячи километров до Урала и за Урал, до Енисея.
Ощущение, в чем-то схожее с тем, что испытывали матросы Христофора Колумба, тоскующие по дому, доведенные до отчаяния тем, что они плывут все дальше и дальше по безбрежному океану, над которым менялись лишь созвездия, а впереди маячила все та же недосягаемая линия горизонта.
Но это был только один из элементов, предопределивших психологическое разложение захватчиков и подготовивших почву для их разгрома, который должен был произойти и произошел с неминуемостью рока.
Хорошо известно, что немцы всегда обладали не только весьма внушительной корпорацией профессоров и докторов психологии, но и множеством научных школ, исключительно искусных в области теории. Все эти психологи оказались, однако, совершенно беспомощными на практике, соприкоснувшись с конкретной человеческой действительностью. (Быть может, этим же объясняется и отсталость немецкого романа по сравнению с романом английским, французским и русским.) В своих расчетах, лишенных реального психологического обоснования, сторонники гитлеровской авантюры надеялись в первую очередь на раскол единства и солидарности советских народов. Они рассчитывали использовать ими же выдуманные этнические антагонизмы и недовольства, забыв, что подобные расчеты были уже однажды проверены в конце первой мировой войны не кем иным, как немецкими генералами, которые, коварно нарушив свои обязательства, оккупировали после Брест-Литовского мира часть Украины. Они были изгнаны молодой Красной Армией и единодушно восставшими партизанами, так же как были изгнаны армии английских, французских и японских интервентов.
Переход на сторону захватнических войск, раскол политического единства, формирование местных марионеточных правительств, методическое запугивание народа средствами террора, коррупции и пропаганды — в основном на этом основывались первоначальные, сделанные еще дома, теоретико-психологические подсчеты и выкладки. Но очень скоро стало очевидным, что они не оправдались на практике.
Нашествие не только не подорвало духовного и политического единства советских народов, но, наоборот, сплотило воедино всю энергию народного сопротивления, воодушевило весь народ на борьбу. В тылу противника возникла вторая армия, невидимая и непобедимая. Первоначально она зарождалась стихийно, но затем формировалась организованно и действовала по четкому плану, постоянно согласованному с войсками соответствующего фронта. Произошла подлинная мобилизация всего народа, — возродилась и обрела новую жизнь старинная героическая традиция.
На невидимые, но повсеместно действующие партизанские силы возлагал надежды Кутузов в 1812 году. Боевые действия партизан учитывались и Красной Армией, готовящей в 1941—1942 годах операции по изгнанию агрессоров. Основные битвы, упомянутые в военных сводках, разворачивались в стратегических районах, намеченных руководящими штабами. Но денно и нощно в тысячах других мало кому известных точках не прекращались жестокие схватки, которые помогли материально и духовно ослабить и перемолоть грозную военную машину захватчиков. С гитлеровскими войсками произошло то же самое, что и с «Великой армией» Наполеона, которая, по существу, оказалась побежденной даже до того, как потерпела поражение на полях боев под Бородином, под стенами Москвы, на Березине.
Тогда, в 1812 году, Кутузов в письме к дочери, которое я нашел в французской книжке, купленной мною в крохотной киевской букинистической лавке, излагал в нескольких словах исконную тактику и стратегию русской обороны: «Тем, что я оставил Москву, я подготовил гибель врага… Наполеон не сможет долго там оставаться». И он действительно не остался! Кутузова интересовала не кратковременная эффектная победа, а полное истощение сил завоевателей, их деморализация и устрашение. Ему надо было убедить врагов в том, что их военная экспедиция осуждена на провал, вселить в них панический ужас перед окружающими, подстерегающими повсюду и объединившимися против них враждебными силами — людьми, дремучими лесами, лютыми морозами, вьюгами и голодом.
Отступление из России и полный разгром сильнейшего войска Наполеона в 1812 году породили целую литературу и предоставили сюжеты для многих сотен мелодраматических, патетических и мрачных картин, висящих сейчас в музеях. Но Гитлер и его генеральный штаб не извлекли из этого поражения никаких уроков.
Все в точности повторилось.
Страна, на которую вероломно напали, вместо того чтобы пасть духом из-за временных военных неудач, возродилась с новыми силами, а ее армии, которые после 1812 года дошли до Парижа, сейчас, после 1941—1942 годов, дошли до Берлина.
Само собой разумеется, что и после победы советские люди остались чуждыми духу агрессии. Им также чуждо шумное, крикливое веселье, характерное для толпы, снующей по улицам южных городов. Лица прохожих серьезны и полны внутренней озабоченности, подобно тому как шрамы войны еще не исчезли со стен, опаленных пожарами и взрывами бомб. Здесь нет человека, душа которого не кровоточила бы при воспоминании о погибших близких, о разрушенном очаге.
Одни лишь дети бегают, смеются и резвятся в сохранившихся уголках парков, где с израненных, побитых осколками деревьев облетела листва. Детям легко смеяться. У них впереди вся жизнь. А возраст бережно охраняет их от непосильного груза страшных воспоминаний.
На небе, между свинцовыми тучами, брезжит голубой просвет. Пробивается хрупкий солнечный луч.
Мы замечаем, что ребята не увлекаются теми воинственными забавами, которым мы отдавали дань в своем далеком детстве — не колотят в барабаны, не дудят в трубы, не палят из деревянных винтовок. Из щепочек, обломков досок, черепиц и обтесанных камешков они сооружают дома, дворцы, миниатюрный форум.
Несомненно, что и это характерная примета будущего.
Уезжая из Киева, мы снова оглядываемся на черные глазницы окон, на лежащий в развалинах Крещатик. Мы думаем об архитектурных и градостроительных проектах, представленных на конкурсе. Каким мы увидим Киев спустя несколько лет, если нам будет суждено посетить его еще раз?
Даже на прощание нам не удалось порадоваться безоблачному дню, полюбоваться освещенным солнцем берегом Днепра, мягкими изгибами реки, песчаными островами и прибрежными рощами. Скелеты железных мостов царапают наш взгляд своими черными костями, искривленными и покореженными огнем летающих машин уничтожения и убийства, опустошения и горя. Но они не сумели подорвать дух народа. Не довели его до отчаяния. Нет!
Преждевременная зима встречает нас и здесь. Небо такое же свинцовое, а тучи опустились еще ниже. Более того — мелкая, холодная, серая изморозь то и дело перемежается с порывами снега.
Так как московский аэродром в течение трех дней упорно отказывался нас «принимать», мы добрались от Киева до Москвы поездом. Это, конечно, не так быстро, как самолетом. Дорога длинная, но поучительная. Поезд дал нам возможность довольно близко познакомиться со случайными спутниками по вагону — врачами, инженерами, студентами, директрисой школы, военнослужащими и вышедшими в запас, то есть — с обычными советскими людьми. А кроме того, поездка позволила нам, правда только через окно, познакомиться с подлинно русским пейзажем, с его необъятными далями.
Благодаря этому мы вышли из поезда в какой-то степени лучше освоившись и разобравшись в том, что вчера еще было нам неизвестно, чем после трехчасового витания, в прямом и косвенном смысле слова, в облаках и над ними.
Советские пассажиры расспрашивали нас о нашей жизни. Мы, в свою очередь, с пристрастием выпытывали у них подробности их житья-бытья: как высока стоимость жизни и какую они получают зарплату, что они читают, в каких квартирах живут, какие у них трудности и о чем они мечтают… Такие стихийные беседы всегда изобилуют большим количеством незначительных деталей, которые раскрывают действительность полнее, чем многие страницы книг, насыщенных выводами и обобщениями. Даже просто улыбка, взгляд, короткое задумчивое молчание говорят иногда больше, обладают более глубоким смыслом, чем целая глава подобных выкладок, методически вполне обоснованных, но недоступных пониманию даже заинтересованного читателя.
Как жаль, однако, что Москва встретила нас свинцовым небом, хлещущим ветром, снежной круговертью, без ярких солнечных бликов на позолоченных куполах старинных церквей и кровлях исторических зданий и без белого горностая снега подлинной зимы. Будь это, мы могли бы легче понять и разделить оживление и волнение советских пассажиров, которые уже в ста километрах от столицы проявляли нетерпение, как герои романа Василия Ажаева «Далеко от Москвы». Для них, из какого бы конца Советского Союза они бы ни прибыли, Москва представляет высшее средоточие их мыслей, мечтаний и основных принципов, которыми они руководствуются. Для нас же Москва пока только цель вполне законного любопытства чужеземцев, обладающих сведениями, почерпнутыми из литературы.
По дороге с вокзала улицы и бульвары проносятся перед нашими глазами как в тумане, вереницей быстро чередующихся силуэтов и теней — смутных, расплывчатых и непривычных для наших глаз: здания, люди, площади и довольно редкие витрины. Позже мы разберемся во всем этом, но сейчас, столкнувшись впервые, удивляемся.
Гостиница «Метрополь» ничуть не похожа на наше скромное пристанище в Киеве, временно и наспех приспособленное под гостиницу. Комфортабельные номера из двух-трех комнат, с огромными ванными, просторные коридоры, холлы и рестораны на каждом этаже и, конечно, неизменные пальмы в кадках, мне кажется, — последнее и наиболее стойкое декоративное наследие царской России, упорно используемое и по сей день для украшения учреждений, вокзалов, дворцов, ресторанов, гостиниц и музеев. Само здание тоже сохранилось с тех лет. В расположении комнат и этажей оно все еще хранит четкие следы эпохи, когда крупные помещики прибывали сюда из своих огромных поместий, с чадами и домочадцами, с целой свитой слуг, лакеев, гувернанток и горничных. Для них и здесь были обеспечены условия, соответствующие их привычкам, — рядом с гостиничным номером были гостиные и залы для банкетов, с роялями и подмостками для оркестров.
Огромный письменный стол с такой же огромной мраморной чернильницей внушают мне робость. Очень уж они подходят для сановника царских времен — губернатора Смоленска, Тулы или Харькова, и я не осмеливаюсь сесть в кресло и набросать на простых листках бумаги без герба или официального бланка мои повседневные, скромные заметки.
Я окидываю глазами комнату и замечаю приткнувшийся в уголке столик меньших размеров, куда более подходящий для обдумывания и записывания свежих впечатлений, для размышлений и вопросов, на которые Москва ежедневно будет мне отвечать.
Утром небо оказалось милостивее. На голубом, блестящем, как стекло, небосклоне Весело сверкает солнце, заливая светом крыши и башни. Но солнце это «зубастое», как говорят у нас. Его металлические зимние лучи совсем не греют.
У выхода из гостиницы нас ждет вместительный, удобный, хорошо отопленный автобус, на котором мы объедем город для первого знакомства. К двум переводчицам, одна владеет румынским языком, вторая — французским, присоединился почтенный профессор архитектуры, который прервал сегодня свой курс лекций, чтобы компетентно и подробно ознакомить нас с достопримечательностями своего родного города. Этот старый сухощавый интеллигент, с острым проницательным взглядом, увлеченно говорит о старинных памятниках и монументах Москвы, не обходя, однако, вниманием и смелые обновления, которые, по-видимому, он прекрасно понимает и весьма ценит. И все-таки он неодобрительно качает головой, правда воздерживаясь от каких-либо комментариев, при виде некоторых экспериментальных зданий абстрактно-модернистского толка, явно импортного происхождения, со сплошь стеклянными стенами на бетонных пилонах, мало подходящих к местным климатическим условиям и приходящих в явное противоречие с обликом старого города. Эти здания — плоды исканий первых годов существования советского строя — были возведены по рецептам Ле Корбюзье. Чтобы мы лучше во всем разобрались, профессор подробно излагает нам историю происхождения Москвы и ее прошлое. Сперва мы едем по еще сохранившимся старым районам, застроенным деревянными домиками, выкрашенными в зеленый цвет, и почтенными каменными зданиями в стиле ампир, в которых когда-то жили герои Достоевского, Толстого, Островского, Чехова. Пока мы только объезжаем Кремль с его зубчатыми стенами, так как посещение его состоится в другой раз. Мы побывали на Воробьевых горах и на Поклонной горе, откуда Наполеон тоскливо, предчувствуя неминуемую катастрофу, взирал на вожделенную цель своего похода. Проезжаем по улице Горького протяженностью в три километра и шириной в сорок метров, на которой старые и новые дома гармонически слились в единое целое и где монументальные исторически ценные здания, слишком выступающие вперед, были отодвинуты вглубь, на второй план, с трогательной и редкостной заботой о сохранности священного наследия прошлого. Продолжая осмотр города, проезжаем мимо памятников Пушкину, Горькому, Чайковскому, Островскому, Маяковскому[88] — свидетельства огромной любви русского народа к выдающимся творцам его культуры. Памятник Тимирязеву был во время войны сброшен на землю взрывом бомбы, а затем восстановлен. Вот и памятник Ленину, затем конный памятник Юрию Долгорукому, основателю Москвы, а на Гоголевском бульваре — памятник этому великому писателю первой половины прошлого века, из творчества которого, как из ствола дерева, насыщенного жизненными соками, густо разрослись все ветви русского романа, завоевавшего мир.
Несомненно, что здесь, как и в Киеве, живы воспоминания о Великой Отечественной войне, о защите родины и изгнании захватчиков. В какой-то степени они отодвинули воспоминания об октябрьских боях 1917 года, о гражданской войне и об одержанных тогда победах.
В Москве раны, нанесенные гитлеровскими агрессорами, не так бросаются в глаза, как в Киеве. Отдельные здания, поврежденные авиационными бомбами, восстановлены, а пустыри, оставшиеся на месте полностью разрушенных домов, временно прикрыты асфальтом площадей и скверами. Это отнюдь не означает, что захватнические орды, ринувшиеся на завоевание «жизненного пространства», действовали под Москвой с меньшей свирепостью. Наоборот! Но именно здесь они впервые ощутили предчувствие начала конца. Именно здесь им был нанесен первый решающий удар.
Гитлеровские радиостанции объявляли о том, что Москва горит, объятая пламенем с пяти сторон. На двадцати языках вещали они всей Европе, что захват Москвы вопрос недели, дней, часов.
А в это время гражданское население — старики, женщины и дети, не поддаваясь панике, гасили вспыхнувшие пожары, неуклонно веря в то, что это хвастливое предвосхищение событий так и останется жалкой ложью. Десятки тысяч тех же москвичей — стариков, женщин и детей неустанно работали в соседних лесах на заготовке и перевозке дров, необходимых, чтобы дать тепло больницам и квартирам. Батальоны, затем полки и, наконец, целые дивизии ополченцев добровольно выступили на защиту подступов к городу. Эта единая целеустремленная воля разбила гитлеровские бронированные дивизии, все сминающие на своем пути танковые лавины, военную машину захватчиков. Зверь рухнул в изнеможении и стал зализывать раны. Гитлеровские радиовещательные станции замолчали — в сводках немецкого генерального штаба появилась неуверенность. Фашисты столкнулись с сопротивлением, какое они не встречали ни под Брюсселем, ни под Парижем, ни на линии хваленых укреплений на Западном фронте, рухнувших, как карточный замок. Но было ли это сюрпризом для тех, кто хорошо знал подлинную действительность?
Ведь здесь речь шла не о политических комбинациях или о страхе перед ответственностью, громких и пустозвонных заявлениях по радио, передаваемых, чтобы ввести в заблуждение народы и поддержать иллюзорную веру в спасительные чудеса, в которые не верили ни те, кто о них твердил, ни те, кто слушал. Советский народ защищал свою родину, землю и революцию, свой новый мир, который он героически и самоотверженно создавал, он отстаивал свою столицу, символ этой родины, земли, революции и нового мира, к которой были обращены взоры всего народа — охотников с Камчатки и пастухов с Кавказа, рыбаков с Северного Ледовитого океана и хлопкоробов Узбекистана, строителей гидроцентралей на Волге и сибирских реках, шахтеров Урала, ученых из научно-исследовательских центров и лабораторий и молодых или менее молодых писателей, ушедших воевать и умирать на фронт. Это уже была не Москва Кутузова, то есть вторая столица, которую можно было принести в жертву. С тех пор на родине Кутузова многое изменилось, и это новое укрепляло волю, решимость и самосознание советских народов.
Именно этим все и объясняется. Это самое простое и человеческое объяснение, и пусть стратеги и дипломаты, политиканы и профессиональные «спасители» старого мира, доморощенные историки и психологи взамен их опровергнутых пророчеств и ура-патриотических бредней попытаются выдумать другое объяснение.
Еще до Сталинграда, как неумолимая прелюдия сталинградской военной катастрофы, битва под Москвой начертала смертный приговор на ранее столь высокомерно задранном челе завоевателей. С этим приговором, с этим клеймом на низко опущенном теперь челе, оставшиеся в живых крестоносцы тысячелетнего нового «порядка» уползли затем обратно в Берлин.
В любой крупной столице с многовековой историей сохранились, иногда случайно, но чаще всего сознательно, древняя площадь и большое число монументальных зданий, которые оберегают от излишнего архитектурного обновления. Они символизируют связь между прошлым, настоящим и будущим.
Они хранители вечной исторической сущности народа.
Менялись их названия и функции. Постепенно, вследствие естественных преобразований, обусловленных изменением государственного строя, революциями, различного рода событиями, они становились символами. Я вспоминаю такие площади и монументальные здания в Париже и Лондоне, Вене и Риме, Праге и Мадриде, в итальянских городах эпохи Возрождения, которые сегодня уже давно перестали быть независимыми столицами — Флоренции, Венеции, Неаполе, Милане, Генуе, Пизе…
И все-таки мне кажется, что памятники векового прошлого нигде не сохранились более живыми, чем московский Кремль и Красная площадь. Нигде я не видел такого прочного единения народа с его столицей.
На Красной площади взгляд сразу останавливается на храме Василия Блаженного, на его странной и парадоксальной архитектуре, в которой самые разные и противоречивые стили сливаются воедино в приплюснутых луковках многоцветных куполов и в причудливых извивах башен. Сплав всевозможных стилей — византийского и готического, персидского и ломбардского, азиатского и русского, главным образом русского. Напротив храма, под зубчатыми стенами Кремля — Мавзолей Ленина, строгий, прямолинейный, предельно скромный, у входа в который струится бесконечная вереница пилигримов — охотники за песцами и рыбаки, пастухи и колхозники, шахтеры, трактористы и школьники, представители самых разных профессий и народов в своих национальных нарядах, прибывшие со всех сторон Советского Союза: из среднеазиатских степей и просторов Заполярья, от подножья Карпат и с берегов Балтийского или Каспийского морей, из Крыма или с вершин Кавказских гор.
Прошлое и настоящее; настоящее и будущее.
Рядом с храмом Василия Блаженного сохранилось со времен царей Лобное место, на котором, неукоснительно соблюдая «священный» принцип самодержавия, пресекались все попытки простого люда завоевать свободу. Сегодня на площади бесчисленные советские народы, пробужденные к жизни, выражают свою любовь и признательность к Ленину, который открыл перед ними путь в будущее, избавил их от безропотной покорности, рассеял тьму невежества и суеверия. По ту сторону зубчатых стен и древних сторожевых башен, в самом Кремле, мы обнаруживаем такое же странное для нас сочетание. Смешение стилей, зданий, храмов и башен, бывших арсеналов и казарм, часовень и монетных дворов, дворцов и крепостей, древних святилищ и помещений, где совсем недавно располагались органы советской власти. Кремль, сердце Москвы! Сердце народов, говорящих чуть ли не на двухстах языках и населяющих два материка. Тут каждый камень — свидетель истории. Любое здание, стена, лестница, дверь, зал воскрешают воспоминания о прошлом. Церковные и светские церемонии, дворцовые заговоры и трагедии, героические подвиги и закулисные интриги, завершающиеся убийствами, могильная плита тирана и памятник, прославляющий великое событие, сыгравшее решающую роль в укреплении единства и независимости русского государства после свержения ига монголо-татарских орд, хлынувших с Дальнего Востока, изгнания скандинавских завоевателей, вторгшихся с севера, выдворения польских панов, наступавших с запада, или успешного завершения войн с турками. Как это созвучно смешению архитектурных стилей! Такое же переплетение патриотической отваги и варварской тирании, духовно возвышенного и азиатской свирепости в духе Чингисхана, тончайших, хрупких деталей в филигранной арабеске орнамента и средневекового мистицизма и фанатизма на родине множества религиозных сект, схим, отлучений от церкви, притеснений и преследований. Контрасты поражают на каждом шагу.
Успенский собор, а неподалеку кабинет Ленина, чьи бумаги и книги лежат на столе в том же порядке, что и при его жизни. Обстановка кабинета отнюдь не холодно-торжественная, комната явно личная и потому еще более впечатляющая — скромная обитель мыслителя и ставка военачальника. Далее — Грановитая палата, бывший тронный зал царей, где проходили церемониальные празднества, и торжественная лестница, откуда провозглашались царские указы, а по соседству зал Верховного Совета СССР. Колокольня Ивана Великого, завершенная в годы царствования Бориса Годунова, и огромный Царь-колокол или громадная Царь-пушка, лишний раз свидетельствующие о вековом устремлении русского народа и его умельцев к свершениям, превосходящим обычные масштабы и соразмерным лишь необъятным просторам их родной земли. Оружейная палата, коллекции военных доспехов, фарфора и кованых кубков, мрачные опочивальни со сводчатыми потолками, огромные залы, где, скрытые толстыми стенами от простых людей, обитали тираны со стаей своих прихвостней — придворных, фаворитов, приживалок, шутов. Благовещенский собор. Архангельский собор. И множество других соборов и дворцов, непревзойденных творений великих художников давних веков, чьи имена мы так и не сумели запомнить, в чем я должен искренне признаться.
Ошеломляющему потоку нахлынувших на нас впечатлений необходимо осесть и закрепиться в сознании. Только после этого можно будет выявить их историческую последовательность и логику.
Еще один город — мученик и герой Сопротивления.
Уже по дороге с вокзала мы тщетно разыскивали глазами следы блокады и разрушения, причиненные бомбежками и обстрелами, районы, выжженные зажигательными бомбами и снарядами, которые гитлеровские войска обрушили в течение девятисот дней и, главное, девятисот ночей на город, заложенный Петром Великим. Они заливали его потоками огня и засыпали осколками стали и клокочущей лавы, но так и не сумели ворваться в его пределы.
После обеда мы долго бродили по улицам, бульварам, набережным и мостам через Неву, побывали во многих окраинных районах Ленинграда, разыскивая раны войны на стенах и порталах дворцов, на цоколях монументов, на куполах соборов.
Шрамы зарубцевались. Они почти всюду стерлись, словно стыдясь обнажать следы пережитых страданий. Необходимо призвать на помощь воображение, чтобы представить себе бессильную ярость пригвожденных на месте захватчиков и холодное, непоколебимое упорство осажденных, которые в конечном итоге сорвали планы хвастливых фашистских генералов, ежедневно возвещавших о том, что капитуляция и оккупация Ленинграда — вопрос дней, часов, минут.
Сами цифры, приведенные в сводках немецкого командования, красноречиво свидетельствуют о том, какая лавина железа, свинца, стали и огня была обрушена на мирное население и изумительные по своей красоте здания: более 148 тысяч снарядов и более 107 тысяч зажигательных и взрывных бомб. К этому следует добавить воздушные налеты и свирепую блокаду огромного, ничем не защищенного города.
Следов войны мы уже почти не обнаружили.
Частично поврежденные здания были восстановлены в рекордно короткие сроки. На месте домов, разрушенных до основания, временно, до более благоприятных времен, разбиты скверы и площади. Мы посетили ясли, в которых живут более тысячи малышей, главным образом сироты. Чудесные здания и парковые аллеи этого учреждения частенько служили излюбленной мишенью для садистских бомбежек фашистских воздушных асов. Чудом сохранилось Адмиралтейство, чья золоченая игла сверкает в лучах холодного осеннего солнца, дворцы Эрмитажа, всемирно известного музея, не пощаженного агрессорами, в соответствии с их пресловутой тактикой террора и уничтожения, примененной еще в годы первой мировой бойни. Эти дикари уже тогда испытывали свои методы, разбивая в прах неоценимые сокровища прошлого — средневековые памятники Бельгии и Реймсский собор, эту уникальную драгоценность из каменных кружев и витражей. Изуродованный осколками, он долгие годы оставался ослепшим и покалеченным, взметнув к небу обрубки башен, как постоянный упрек современникам и грозное обвинение преступным инстинктам, поднятым до высот великого искусства уничтожения.
Здесь, в Ленинграде, мы не увидели таких страшных следов войны. Восстановительные работы были проведены без тех скандалов, что разразились во Франции или в Бельгии, вызванные грязными аферами алчущих сверхприбылей концессионеров.
С изумлением и даже каким-то нелепым недоверием рассматриваем мы в холле сделанные совсем недавно фотографии простирающегося перед нашей гостиницей проспекта, на котором во время блокады и голода асфальт был снят, чтобы очистить место для капустных и картофельных грядок.
Мы выходим из здания, чтобы собственными глазами посмотреть — а что здесь сегодня? Перед нами блестит новый, гладкий асфальт.
Как, каким образом и когда удалось залечить нанесенные раны? Мы вглядываемся в лица прохожих, они не омрачены тягостными воспоминаниями. Более того — в отличие от москвичей и киевлян, лица которых озабочены и даже суровы, ленинградцы, вопреки северному небу и географической отдаленности от юга, как-то по-южному раскованны и беззаботны. Когда-то меня также удивила улыбающаяся толпа, весело снующая по улицам Эдинбурга. Эта толпа отличалась от жителей Лондона, откуда я выехал накануне, людей малословных, сдержанных и, по-видимому, менее восприимчивых к обыкновенным радостям жизни — дышать и наслаждаться лаской хрупкого солнечного лучика, проскользнувшего сквозь густой туман. Разные города, разная архитектура, разные темпераменты. Не всегда все зависит от погодных условий и градуса широты, на котором ты находишься.
Суть блокады и перенесенных страданий, героизм, лишенный пафоса, стали ясны нам своей сдержанной, непоказной трагичностью лишь в Музее обороны Ленинграда, где собраны свидетельства Сопротивления. Макеты разбомбленных районов, фотографии, документы, фильмы (о, как страшны эти бесхитростные, душераздирающие съемки улиц, исхлестанных вьюгами, и мертвецов, которых тащат на кладбище на детских саночках!). А крохотный глинистый кусочек черного хлеба — ежедневный паек осажденных ленинградцев! А Дорога жизни, проложенная по ледяному покрову Ладожского озера, по которой пробирались по ночам в Ленинград транспорты с продовольствием и лекарствами! А уголь, добытый водолазами со дна Невы в тех местах, куда когда-то корабли спускали отходы, не сгоравшие дотла в топках и печах! А дневник Тани Савичевой, ослепшей, а затем умершей от голода! Словно по какому-то наитию, она успела перед смертью описать муки и гибель своей семьи, подобной сотням и тысячам других ленинградских семейств: «Женя умерла 28 дек: в 12.30 часов утра, 1941 г.», «Бабушка умерла 25 ян. 3 ч. дня 1942 года», «Дядя Вася умер 13 апр. В 2 ч. ночь. 1942 г.», «Мама в 13 мая в 7.30 час. утра, 1942 г.», а спустя несколько дней: «Савичевы умерли, умерли все. Осталась одна Таня».
Лаконичные записи, без комментариев, без жалоб, корявые, нескладные буквы на синеватых страничках убогой, узенькой записной книжки, неровный почерк несчастного ребенка, истощенного голодом, истерзанного и оглушенного разверзшейся перед ним бездной. «Умерли все. Осталась только Таня»! Лаконичные записи без комментариев и жалоб, но и самый пламенный борец за мир не мог бы выступить с более потрясающим и беспощадным обвинением бессмысленных войн ради завоевания «жизненного пространства». «Умерли все. Осталась только Таня»!
Но жители Ленинграда не смирились с мыслью о том, что им не остается ничего другого, как покориться, ждать смерти, как это сделала беззащитная девочка Таня Савичева. Сопротивляясь и борясь за жизнь, они ежедневно выискивали все новые и новые практические возможности и пути для поддержания духа и закалки воли защитников города.
Инженеры, техники и рабочие ценой сверхчеловеческих усилий сумели связать осажденный город с Волховской электроцентралью по ту сторону блокады, уложив по дну Ладожского озера кабель и обеспечив светом и электроэнергией оборонные заводы. Писатели, художники и артисты, добровольно оставшиеся в Ленинграде, чтобы участвовать вместе со всеми жителями в его эпическом сопротивлении, старались поддержать веру осажденных в конечную победу. Там, в Ленинграде, написали свои глубоко драматичные и глубоко оптимистичные произведения Вера Инбер, Николай Тихонов, Всеволод Вишневский. Там, под аккомпанемент грохота взрывов и бомбежек, воя сирен воздушных тревог, гудков пожарных команд, стонов раненых, создал Дмитрий Шостакович свою Ленинградскую симфонию. Специалисты института биологии или агробиологии, точно не помню, которым доверили сберечь редкостные, ценнейшие экземпляры семян, добытых путем скрещивания разных растительных видов со всех концов земли, рискуя собой, вывезли их по Дороге жизни, укрыв от слепой, всеуничтожающей ярости захватчиков, пустившихся в поход, чтобы «облагодетельствовать» человечество своим «новым порядком».
Все взаимосвязывалось и переплеталось. Ленинградцы защищали не только свою жизнь. Они защищали жизнь в целом. Защищали принцип жизни против смерти.