Придет ли час моей свободы?

Пора, пора! Взываю к ней…

Четыре десятилетия прошли со дня Октябрьской революции 1917 года и установления советской власти в бывшей царской России — стране безграмотности, дворцовых камарилий и бюрократической косности, кастовости и произвола, последней в Европе твердыни самых невежественных легенд, мракобесия и феодально-средневековых порядков. Четыре десятилетия со дня создания первого в мире государства рабочих и крестьян на почве, очищенной от застоявшихся, гнилых болот и мертвого шлака; первого в мире государства, чей общественный строй, уклад и культура, чьи успехи, материальные и духовные достижения поставлены исключительно на службу трудовому народу, который в прошлом страдал от постоянного недоедания, невежества и предрассудков, от ужаса кнутобойства.

Первое в мире социалистическое государство.

Государство? Только ли государство? Достаточно ли сказано одним этим словом? Не слишком ли узко это слово, взятое из так называемых классических учебников и созданное на основе старых понятий и определений?

Ведь, взрывая сферу этих старых понятий и узких определений, СССР является единственным в мире государством, не имеющим себе равных ни по географическим масштабам, ни по своему политическому, общественному, нравственному и идеологическому значению! Государство, которое простирается вдоль и поперек двух материков, занимая одну шестую всей земной суши нашей планеты; государство, которое своими неиссякаемыми экономическими ресурсами, своей мощью и невиданно быстрыми достижениями предопределяет будущее развитие человечества; государство, которое своим примером, опытом, решаемыми проблемами, обновляющим пересмотром прошлого и устремлениями неодолимо влечет к себе со всех концов земли бесчисленные страны и народы, живущие на других широтах, под другими созвездиями.

В глазах и думах нынешнего молодого поколения все это выглядит весьма простой и элементарной истиной, само собой разумеющейся и всеми принятой. Возможно только, что эта истина формулирована слишком лаконично и неполно.

Действительно, успехи и ведущая роль Советского Союза на историческом распутье человечества значительно превосходят во всех отношениях столь краткое, сужающее горизонт, перечисление.

Огромное влияние, оказываемое Советским Союзом, непрерывно растет из года в год, распространяясь все дальше в пространстве и времени. СССР одерживает все новые и новые победы во всех областях жизни, начиная с экономических и общественных и кончая культурой и наукой, завоеванием решающего приоритета в борьбе за разоружение и за мир — великую и древнюю мечту человечества, осуществление которой неизменно срывали те, кто наживался в захватнических и поработительных войнах.

Банальные истины, не так ли? Истины, давным-давно прекрасно известные тому поколению молодежи, которое вновь проявило свои чувства и веру в будущее на Всемирном фестивале молодежи в Москве.

Но для поколения уже пожилого, для моего поколения, жившего вне бывшей царской России, поколения, находившегося далеко от событий Октябрьской революции 1917 года, а впоследствии оказавшегося современником всех переживаний, бурь, знаменательных вех, опытов и достижений Советского Союза, вплоть до сегодняшнего его упрочения и завоевания им гигантского авторитета, факты эти не казались столь простыми и ведущими прямиком к конечной победе. Наоборот. Мы снова переживаем эти события в их последовательности, в резких рывках, в стремительном вихре противоречий, поисков, кризисов, схваток, опасностей, продвижений вперед и отступлении.

Наше поколение настороженно следило за этим беспрецедентным в истории человечества явлением, располагая тогда только относительно верными или даже искаженными сведениями, распространяемыми теми, кто изобрел так называемый «санитарный кордон», чтобы оградить остальную Европу от опыта и идей Советского Союза. Сегодня эти подробности уже не представляют особенного значения. Достаточно отметить, что, несмотря на пресловутый «санитарный кордон», непрочный и неэффективный, ни один литератор не мог оставаться чуждым и полностью равнодушным ко всему тому, что рождалось в муках на этой шестой части света.

Подобные свидетельства современных литераторов не лишены значения подлинных человеческих документов, даже если эти свидетельства приходилось тщательно отбирать из хаотического нагромождения сведений, нарочито искаженных или просто ошибочных, и авторы документов не всегда еще правильно понимали и обобщали естественную взаимосвязь причин и следствий. Какой литератор а мыслитель не принимал, вольно или невольно, участия в этом, не имеющем себе равного, историческом событии? Кто из людей, заинтересованных в судьбе своей эпохи, ограничивался лишь пассивной констатацией событий, принятием их к сведению, забывая о самых злободневных и неумолимых законах исторической взаимозависимости, как будто бы он просто перечитывал древние анналы, повествующие о восстании римских рабов под водительством Спартака, происшедшем еще до нашей эры, или иероглифы, расшифрованные Шамполионом и Масперо, либо строки, начертанные древним Геродотом о сооружении египетских пирамид времен фараонов Хеопса, Тутмоса или Рамзеса?

Хотя люди моего поколения располагали информацией, не вызывающей доверия, они не могли не искать в ней ежедневно хоть какого-либо объяснения происходящих событий. Являются ли эти события знамением настоящего или будущего? Как было им не искать ответа, коль скоро и перед ними стояли неразрешенные вопросы, а многое они не понимали и не принимали.

В таком положении очутились после октября 1917 года тысячи и тысячи начинающих литераторов, живущих не в России. Такова была географическая и политическая обстановка. Весьма неопределенными были и идеологические воззрения этих литераторов. Они жили в ту же эпоху, но по разным традициям и укладам, в другом общественном строе и на иной стадии развития.

О действительной жизни русского народа и целях, к которым этот великий и никогда не становившийся на колени народ упорно стремился, до нас доходили лишь неясные, разрозненные, отрывочные сведения, доносимые главным образом русской литературой, главенствовавшей в общеевропейской культуре второй половины прошлого века. Мы, конечно, преклонялись перед непревзойденным и глубоко волнующим гуманизмом бессмертных русских писателей Гоголя, Тургенева, Достоевского, Льва Толстого, Чехова, Горького. Мы несомненно знали, что за ними, за страницами их всемирно известных книг, метался в страданиях закованный в цепи великий народ, обладающий неиссякаемыми внутренними возможностями и ресурсами. Ведь оттуда, из гущи народной жизни, из его истории и загубленных надежд, его мук и метаний, из бесконечных запасов его человечности и художественных способностей, черпали суть своего творчества русские писатели. Ну, а дальше?..

Ведь все эти послания были для нас туманными и малопонятными, они не предоставляли возможности познать всю глубину экономических, общественных, исторических и политических фактов жизни непокорившегося русского народа, его революционного динамизма. Мы довольствовались лишь тем внутренним откликом, который книги пробуждали в нашем сознании, не раз глубоко взволнованном и потрясенном после прочтения великих творений великой русской литературы.

Недостаточность информации болезненно ощущалась многими интеллигентами, живущими за рубежами старой России.

Только этим можно объяснить то обстоятельство, что часть европейской интеллигенции, даже та, которая преклонялась перед русскими писателями и русской литературой критического реализма, с неподдельным изумлением и явной растерянностью встретила Октябрьскую революцию и ее молниеносную победу, одержанную за «десять дней, которые потрясли мир», как писал очевидец событий, американский журналист Джон Рид.

Не хватало конкретной информации, накопленной впрок и в течение продолжительного времени тщательно и всесторонне осмысленной каждым из нас.

Недостаточно были известны географические, экономические, общественные и исторические предпосылки, не было сведений о тех глухих боях, которые в течение века подготавливали революцию и обеспечили непреклонную стойкость революционеров вплоть до конечной победы.

Действительно, все это происходило на шестой части нашей земли, но казалось, что на каком-то слишком отдаленном и недосягаемом в пространстве и времени шестом материке, хотя, по существу, и пространство и время не были столь неизмеримо огромными ни на карте, ни на листках календаря.

Кое для кого, как это явствует даже в наши дни, все это происходило и еще происходит словно на другой планете, а не только на другом материке.

Как иначе можно объяснить полное непонимание самой очевидной действительности, полное и априорное отрицание всех бесчисленных и гигантских успехов? Чем еще объяснить тупое оспаривание множества коренных преобразований, осуществленных за сорок лет непрерывных, напряженных усилий, исканий и бесспорных побед в самых различных и неожиданных областях, побед, одержанных в исключительно суровых условиях, наперекор самым зловещим коалициям, сплетениям интересов, чувствам ненависти, блокадам, вооруженным интервенциям, «санитарным кордонам», дипломатическим махинациям или коварным экономико-финансовым бойкотам?

Оставим, однако, это на совести страусов, прячущих голову в песок от вихрей самума и тупо полагающих, что таким образом они устраняют или хотя бы отодвигают угрозу. История изобилует подобными аналогиями с оборонительной тактикой страусов. Десятки и сотни раз десятки и сотни самодержцев и генералов, вождей и дипломатов, и, что еще более странно, ретивых теоретиков отмирающих систем не давали себе труда разобраться в том новом и предостерегающем, что несло наше время, тешась глупой и кичливой уверенностью в превосходстве своей проницательности. А затем внезапно их свергала и волокла в пропасть лавина общественных и политических взрывов, хороня их под могильной плитой истории, хотя в действительности гром гремел не с ясного неба, события происходили не внезапно, а подготавливались постепенно на их же глазах, которые не умели или не хотели видеть. А разве по-иному поступали и завершали свое существование империи, общественные системы, классы, высокомерные, божьей милостью, монархи со всеми своими советниками, льстецами и паразитами? Римская империя и Византия, Карл I английский и Людовик XVI французский, правление и придворная клика двух призрачных королей Реставрации в той же Франции или оба императора — Наполеон I и Наполеон III, мнившие себя диктаторами и судьями Европы, вплоть до своего низвержения в небытие.

Перечисление можно продолжить.

Октябрьская революция 1917 года ознаменовала начало самого стремительного, никогда ранее не виданного падения тронов и обветшалых политических систем. Многие из них рухнули за считанные часы, другие, разъедаемые изнутри давним, неизлечимым загниванием, продолжают рушиться еще и сегодня, очищая будущее от смрада смерти, в котором они вызревали, и освобождая молодые энергии народов, один за другим сбрасывающих с себя цепи ради построения новой жизни в новом, принадлежащем всем мире.

Весьма полезно, хотя это и вызывает гомерический смех, просмотреть пресловутый «Готский альманах», изданный еще до 1917 года, где перечислены имена и генеалогические дрова целого сонма императоров, королей, принцев и мелких князьков, тешивших себя иллюзией, что именно тем, что они налаживают всевозможные браки и родственные связи, что их канцелярии плетут хитроумные интриги, или тем, что они гневаются и расточают шумные угрозы, они распоряжаются, как им заблагорассудится, судьбами народов и всего мира. Где они все? Куда они сгинули? Что представляют собой сегодня? Они исчезли, осужденные на смерть самими законами жизни, подобно анахроническим чудовищам, представителям фауны других геологических эр, гигантским и отвратительным на вид, умственно отсталым и неразвитым, сохранившимся в нашей памяти благодаря лишь реставрированным ископаемым, что выставлены в музеях. Тождествен был и процесс их исчезновения.

А сейчас оставим ненадолго все это и возвратимся к октябрю 1917 года, сыгравшему решающую роль в истории человечества и предопределившему его будущее.

Экскурс в прошлое абсолютно необходим.

* * *

Я думаю, что в этом экскурсе в прошлое, чтобы оставаться максимально честным по отношению к читателю, да и к самому себе, целесообразно использовать преимущественно свои собственные воспоминания, пусть полустертые и обрывочные, беспорядочно наслаивавшиеся изо дня в день, из года в год, без какой-либо преднамеренной цели. Думаю, что так правильнее, чем прибегать к архивам и историческим материалам, опубликованным спустя какое-то время после свершившихся событий, после того, как Октябрьская революция постепенно приносила свои плоды и закрепляла свои победы.

Ведь если в точных текстах документов, изученных и проверенных специалистами, факты говорят сами за себя, то не менее важными для глубокого понимания эпохи являются личные свидетельства о том, как эти факты воспринимались повседневно и часто случайно, но в хронологической последовательности молодым писателем, живущим за рубежом бывшей царской России. Это свидетельства литератора, который тоже постепенно взрослел и набирался опыта за те сорок лет, увенчанных полным торжеством Октябрьской революции, приведших к тому, что Советский Союз является сегодня путеводной звездой для всего человечества, жаждущего мира, социальной справедливости, работы, прогресса, созидательных и творческих свершений, после массовых убийств двух чудовищных войн, которые опозорили наш век, истребили цвет двух поколений, ввергли человечество в одичание, погрузили его в мрак отвратительного варварства, вооруженного техникой, и, к великому несчастью, навсегда уничтожили несметное количество священных памятников тысячелетней культуры.

Иначе эта книга была бы бессмысленной.

Она составлена не по строгим правилам исторических или других специальных наук и не глубоким знатоком той или иной доктрины. Эта книга не апология какого-либо принципа или доктринерского катехизиса.

Это книга, которая констатирует.

Это искренняя книга, которая создавалась сама собой, год за годом, по мере наблюдения и накопления фактов, их сопоставления и осмысления. Книга современника, беспартийного, но, как любой интеллигент, стремящегося проникнуть в суть переживаний и устремлений века, в котором он вырос и сформировался. У себя на родине он был свидетелем правления четырех монархов и двух диктатур, пережил, еще школьником, крестьянское восстание 1907 года, перенес ужасы двух мировых войн. За эти же четыре десятилетия он изъездил Европу, вдоль и поперек, от Балтийского моря до мыса Матапан, от Эдинбурга до Мальты, от мыса Финистер до Волги, ради того, чтобы познавать и сопоставлять жизнь народов, политические уклады, географические и исторические условия, общественные системы, этапы цивилизации и культуры, с присущим им национальным колоритом.

Я задался целью представить в этой книге главным образом свидетельства и размышления литератора, который по своему писательскому призванию и деятельности публициста не мог оставаться чуждым и равнодушным к величайшему событию своей эпохи и, несомненно, всей истории человечества.

Другой цели у меня нет.

Я думаю, что этого вполне достаточно для оправдания тех упорных усилий, которые, повинуясь чувству долга перед собственной совестью, я приложил, чтобы сгруппировать отрывочные воспоминания, впечатления и размышления, накопившиеся за четыре десятилетия, сплавить их в некое единое целое и выявить ту путеводную нить, что, возможно, существовала и ранее, еще в период накапливания сведений и впечатлений, но которая прояснилась для меня не сразу, а лишь спустя много лет, по мере того, как я становился старше, много размышлял и обретал больше опыта.

Кто из современников, и в первую очередь, из современников, живущих за «санитарным кордоном», мог бы утверждать, что он сразу же, как бы во внезапном озарении осознал значение и притягательную силу Октябрьской революции, масштабы ее воздействия на другие страны и народы? Кто, за исключением непосредственно участвовавших тогда в борьбе, имел основание верить, что в столь короткий промежуток времени — меньше, чем средняя продолжительность одной человеческой жизни, — Советский Союз так проявит себя и будет играть решающую роль в истории человечества, которую, как правило, измеряет время, необходимое для того, чтобы преобразовательные процессы принесли свои плоды, веками, а не такими ничтожными единицами измерения, как годы или десятилетия?

Для всего необходимо время, ясная перспектива. Так было в прошлом, так оно и сейчас.

А сколько людей, к сожалению, и теперь не дают себе труда разобраться в событиях из-за царящей в их голове путаницы или под воздействием предвзятых идей, из-за лени или просто нежелания подумать?

Мои поездки в Советский Союз, первая — в 1946 году, затем, спустя десять лет, — в 1956-м и совсем недавно — в июле — августе 1957 года, помогли мне уяснить себе некоторые вопросы в большей степени, чем самое внимательное и придирчивое прочтение сотен томов с красным карандашом в руке, чтобы подчеркнуть иную бесспорно красноречивую цифру или записать на полях напрашивающийся вывод.

Это вполне естественно, если принять во внимание, что я писатель по призванию и по роду своей работы.

Ведь то и другое — призвание и продолжительная писательская практика — всегда побуждали и наконец приучили меня делать выводы непосредственно из самой жизни, из ее сложной разноголосицы, выразительных подробностей, путем естественного отбора бросающихся в глаза и впечатляющих типических элементов, независимо от умозрительных настроений и догматических абстракций, согласно которым нас учат тому, что именно является типическим в данную эпоху… Эти догмы еще никогда ни одного писателя не научили тому тончайшему творческому процессу, к которому он прибегал для безошибочного обобщения, для того, чтобы на сером и невыразительном фоне множества лиц, дат, статистических данных объяснить то неуловимое, что действительно типично, действительно характерно.

Поэтому я преднамеренно избегал ссылок на абстрактно-априорные принципы, на научный аппарат показательно дешевой эрудиции, способные лишь утомить читателя. На этих страницах я отдал предпочтение путевым заметкам, так как они, и главным образом они, передают мой прямой и непосредственный контакт с советской действительностью в ее развитии в течение нескольких лет. Правда, все мои три поездки в СССР были слишком кратковременными и ограниченными, чтобы охватить во всей полноте все неимоверное богатство и разнообразие этой действительности, существующей на таком огромном географическом пространстве.

Несомненно, мои наблюдения не полны и поспешны, но они непосредственны. Их достоверность и подлинность засвидетельствованы моими собственными глазами, моим собственным ви́дением событий.

Затем я дополнил книгу некоторыми размышлениями о книгах и писателях эпохи русского критического реализма и эпохи советского социалистического реализма, ибо литература расширяет перспективу и позволяет использовать и другие методы зондирования, ознакомления и изучения. Естественно, что для литератора творчество других писателей и познание действительности через их творчество так же оправданно, как непосредственное знакомство с жизнью. Это тем более правильно, когда речь идет о русских и советских писателях, о их творчестве, широко разветвленными корнями глубоко уходящем в народную жизнь своей эпохи.

В книгах русских и советских писателей нашло отражение то непреложное обстоятельство, что их авторы переживали, страдали и радовались со своим народом и, подобно чутким и тонким антеннам, воспринимали его жизнь глубже и постояннее, чем представители любой другой литературы.

Читатель сможет легко в этом убедиться, если он еще не убежден.

* * *

Итак, возвратимся к событиям решающего октября 1917 года и к моим личным воспоминаниям о том, что за ними последовало. Я ограничусь только беглым обзором, так как ни объем, ни цель этой книги, ни моя весьма незначительная компетенция не позволяют мне изложить это подробнее и претендовать на строгую историческую верность и точное соблюдение хронологии. Но не это главное, и не эту задачу я перед собой поставил.

Для того чтобы разобраться, необходимо воскресить в памяти события тех лет, напомнить читателям о коалиции, сколоченной в лагере плутократических государств сразу же после октября 1917 года, с целью задушить революцию в колыбели и помешать установлению советской власти; о эпопее гражданской войны, которая подтвердила жизнеспособность нового строя советских народов, так отважно и упорно защищавших право на жизнь и будущее; о плачевном и катастрофическом поражении интервентов, их изгнании за рубежи страны у Полярного круга и на Дальнем Востоке, на Кавказе, в Крыму и в Средней Азии; о политике блокады и изоляции Советского Союза, которого лагерь денежной олигархии в течение многих лет отпевал по двадцать четыре раза в сутки. Не напомнив обо всем этом, нельзя было бы сейчас представить гигантскую борьбу советских народов с оружием в руках на фронтах либо в упорном и настойчивом труде за построение новой жизни, наперекор всем реакционным союзам и козням, чинимым магнатами монополий и империализма, наперекор ура-патриотической демагогии болтливого парламентаризма из этого же лагеря, наперекор дипломатическим маневрам и стратегическим попыткам голодом принудить советских людей к капитуляции.

Как можно иначе измерить путь, пройденный Советским Союзом за четыре десятилетия, в течение которых он из униженной и гонимой Золушки, каким был в 1917 году, превратился в ведущую державу и достиг тех высот, на которые его подняли его же достижения, победа его же принципов? Как можно иначе во всей полноте осознать светлый смысл его успехов, завоеванных кровью, страданиями, по́том, жертвами, неуемным упорством? А чем можно объяснить те оголтелые коалиции, которые сегодня вновь и вновь сколачиваются в лагере фабрикантов пушек, снарядов, летающих крепостей, телеуправляемых ракет, удушающих газов, атомных бомб, коалиции, что проводят провокационные и преступные опыты, отравляющие даже воздух, которым мы дышим, и тем самым ставящие под угрозу само существование человечества, как это ежедневно, с большой тревогой отмечают самые авторитетные ученые нашего времени?

Эти безрассудные, малоэффективные методы шантажа и запугивания, используемые в стане тех, кто чувствует, что почва ускользает у него из-под ног, и пытается отогнать от себя чувство жалкого страха, очень напоминают вопли того анекдотического вояки, который орал: «Уберите его от меня, а то я его убью!» А чем иным занимаются стратеги холодной войны, которые с пеной у рта угрожают с так называемой «позиции силы», дислоцированной вокруг Советского Союза? За последние четыре десятилетия крестоносцы плутократии ничем иным не занимались, видоизменяя лишь голос и зычность угроз.

За эти четыре десятилетия угроз и воплей, непрерывного перекраивания своего же лагеря они добились лишь того, что последовательно теряли один за другим все новые и новые псевдонеприступные бастионы, крепости, колонии, зоны влияния, рынки сбыта, доминионы и целые страны, теряли доверие других народов. И этот процесс все усугублялся, пока к упорному труду Советского Союза во имя построения социализма и к его борьбе за мир, развернутой в таких тяжелых условиях и обстоятельствах, не присоединился сегодня почти миллиард людей, более трети всего населения нашей планеты.

Все это не достаточно убедительно?

Разве это не определяет, где находится лагерь тех, кто охвачен паникой, а где — лагерь тех, чьи чаяния осуществляются? Разве это не указывает, где непреодолимо зарождается завтрашний мир, который самоотверженно, в муках и страданиях, но полный оптимизма, стал создаваться еще четыре десятилетия назад, в октябре 1917 года?

Тогда, за десять дней, всего за десять дней, горсточка людей, готовых на любые жертвы и твердо верящих в свою миссию, правоту и силу, потрясла основы старого мира, гниющего и обветшалого, и навсегда изменила ход истории.

Тогда, за десять дней, всего за десять дней, эта горсточка людей, готовых на любые жертвы и сознающих, что они представляют народ и что народ их поддерживает, разбила в пух и прах вконец растерявшееся Временное правительство, пришедшее к власти благодаря сумятице, царившей в феврале того же года после свержения Николая II, и неспособное, по самой своей сути, принять за восемь месяцев анархии хотя бы одно-единственное положительное решение, хотя бы одну-единственную конкретную меру, чтобы облегчить судьбу бедняков и удовлетворить требования трудовых масс.

Отважные сыны русского народа, прошедшие суровые и горькие испытания многих десятилетий борьбы и революции 1905—1906 годов, потопленной в крови и удушенной в петле виселиц, закаленные, а не павшие духом и не сбитые с толку этой горькой и суровой школой жизни, тогда, за десять дней, всего только за десять дней, бесстрашно участвуя в боях и преодолевая такие трудности, которые современному читателю невозможно себе даже представить, заложили основы первого в мире социалистического государства в обстановке самой страшной изоляции, окруженные и осажденные непримиримо враждебной им коалицией. На их крови замешан цементный раствор, скрепивший нерушимые основы, казавшиеся кое-кому такими хрупкими и недолговечными, что маловеры ничуть не сомневались в том, что они разлетятся вдребезги от первых же залпов артиллерии интервентов — немецких, английских, французских, японских, американских…

Современному читателю просто трудно себе представить, что многие наивные слепцы были не в состоянии тогда осознать значение этого исторического события и единодушно недооценивали Октябрьскую революцию.

Происходящие события нам были представлены в самом нелепом, самом несуразном виде и освещении.

Я вспоминаю, да, я вспоминаю, будто это было вчера, тогдашний хаос «новостей» и еще больший хаос экстравагантных их толкований, телеграммы, «последние новости» и комментарии, состряпанные на скорую руку (вспомните страуса, прячущего голову в песок), чтобы скрыть очевидность происходящего. Я вспоминаю ощущение полной растерянности, владевшее тогда нами. Вспоминаю и тех, кто пожимал плечами, и тех, кто иронически и всезнающе улыбался, и тех, кто конфиденциально делился дополнительной информацией из «самых верных и авторитетных источников».

Сегодняшнему читателю необходимо, однако, помнить, когда все это происходило. В противном случае ему многое будет непонятно.

Происходило это в разгар первой мировой войны, когда оккупированная немцами больше чем наполовину Румыния страдала, раздавленная под колесами захватнической военной машины, брошенной на нее Вильгельмом II и его пресловутыми «взламывателями фронтов» — Гинденбургом, Людендорфом, Фалькенгайном. Наступление не менее известного фельдмаршала Макензена было остановлено летом 1917 года. Оно разбилось о живую стену румынских бойцов, ставших грудью на защиту еще не занятой немцами родной земли на Серете, в Карпатах Молдовы, у Мэрэшешти, Ойтуза, Кашина, Мунчелу, Вранчи. С замирающим сердцем не сводили мы глаз с этой стены, состоявшей скорее из человеческих тел, а не из укреплений, оружия и боеприпасов. Сдерживая дыхание, мы смотрели только туда, на эту последнюю плотину, защитники которой еще пытались остановить бешеный натиск врага, плотину, от целости которой зависела судьба нашего государства, а возможно, и всего нашего народа и нашего будущего, бог знает на сколько времени.

Из-за создавшегося положения, обусловленного грозившей тогда нам смертельной опасностью, мы, вполне естественно, все события воспринимали и расценивали исключительно в свете одного-единственного, жизненно важного для нас вопроса: выстоим ли мы перед новым наступлением, которое готовил непобедимый «взламыватель фронтов» Макензен, чтобы реабилитировать себя за свою первую, и единственную, неудачу и избежать той немилости, в которую, несмотря на всю его славу, он попал после своего летнего поражения? Кто придет нам на помощь, как и откуда, с какой стороны фронта?

Необходимо, я повторяю, обязательно необходимо это уточнение исторической обстановки, создавшейся в ходе войны, и конкретизация топографии данного участка нашего фронта для того, чтобы объяснить подоплеку множества противоречий в оценке событий, в вопросах, нас волновавших, и даже в понимании совокупности явлений. Эти противоречия рассматривались, как правило, слишком поверхностно и абстрактно.

В октябре 1917 года русская армия, уже имевшая за собой восемь послереволюционных месяцев, смотрела только в сторону своей родины, стремилась к ее необъятным просторам, обуреваемая вполне оправданным нетерпением заключить мир и вернуться домой, чтобы осуществить революционные идеи у себя дома. Это нетерпение было абсолютно естественным и по-человечески понятным, созвучным логике и последовательному развитию революции. А наша армия, в свою очередь, озабоченно смотрела только перед собой, далеко за линию фронта, на ту половину Румынии, что была оккупирована врагом, где пашни, дома и семьи множества бойцов находились под пятой захватчиков и откуда враг собирался возобновить свое наступление, чтобы поработить всю страну.

Русские солдаты, почти в такой же степени крепостные крестьяне, как и солдаты румынские, были ввергнуты в войну, развязанную ненасытной алчностью империалистов и соперничеством их интересов. И те и другие оставили дома одинаковые заботы, горести и обиды, ту же нищету, страдали от одних и тех же, почти средневековых методов закрепощения. В обеих странах те, кто извлекал выгоды из жестокого притеснения народа, принадлежали к таким же эксплуататорским классам, со всей своей кликой сообщников и паразитов. Это положение ощущали, хотя не разбирались в нем ясно, даже крепостные из наших сел, одетые в солдатские мундиры. Из их памяти еще не изгладилось крестьянское восстание 1907 года, вспыхнувшее десять лет тому назад, как отклик на русскую революцию 1905—1906 года, и потопленное в крови с такой же жестокостью, теми же эксплуататорскими классами.

Но тогда же, вопреки столь очевидной аналогии и сходству общественно-экономических условий и циничных политических систем, основанных на циничном порабощении народа, сказывались и существенные различия. Наши пролетарские массы в промышленности и главным образом в сельском хозяйстве понятия не имели о ленинском учении о революции, примененном в новых исторических условиях, основанном на реалистическом подходе к событиям и непрерывно изменяющимся обстоятельствам. Что могли знать обо всем этом румынские крепостные крестьяне, одетые в солдатскую форму, бывшие жертвы событий 1907 года, или их сыновья? А что знали интеллигенты, разделяющие передовые воззрения, но незнакомые с революционной теорией и революционной практикой? В тогдашней Румынии еще не существовала партия, подобная ленинской.

Вот почему, вопреки уже отмеченной аналогии, страшным бедствиям, голоду и массовым эпидемиям, унесшим цвет самых отважных соединений и населения сотен сел и целых областей в Молдове, вопреки истощению жизненных сил и страстному стремлению к миру, вопреки ненависти к высшему обществу и тем, кто наживался на войне и укрылся вместе со своими болонками, шкатулками с драгоценностями, пачками валюты и золотыми слитками в безопасных укрытиях Одессы, Киева, Ростова-на-Дону, вплоть до далекой Японии, вопреки всему этому румынский народ, органически связанный с кровоточащей землей родины, урезанной более чем наполовину, еще не мог пойти по революционному пути.

Я вспоминаю эти дни, будто это было вчера, так как все это пережил лично, а не узнал из книг.

Русские солдаты, провоевавшие долгих три года, с недоумением смотрели на румынских солдат — тщедушных и голодных, которые все еще упорствовали, пытаясь продолжать войну. А румынские солдаты, тени румынских солдат, пережившие бои под Мэрэшешти, Ойтузом, Кашином, Мунчелом и в горах Вранчи, одетые в лохмотья, какие им выдавали вместо обмундирования, истощенные недоеданием, так как интенданты румынской армии, в сообщничестве с ура-патриотическими демагогами, скармливали им полусгнивший горох, смотрели с таким же недоумением на русских солдат, которые жаждали мира любой ценой и говорили исключительно о мире, революции и республике, находясь во власти одной мысли — вернуться домой и отстоять свой мир, свою революцию и свою республику. Но немало и румынских солдат уже тогда начали правильно оценивать события и даже выступили с оружием в руках на стороне русской революции…

А как рассматривало события и что ждало от их развития гражданское население, люди, находящиеся в тылу, ютившиеся в ужасающей скученности в голодающей Молдове, истерзанной эпидемиями? Что думали интеллигенты и полуинтеллигенты, всевозможные книжники всех возрастов? На что они надеялись? Что они знали об Октябрьской революции, которая за десять дней потрясла навечно основы мира, и как они ее расценивали?

Большинство руководителей социалистического движения Румынии тяготело к позиции и воззрениям западной социал-демократии с ее оппортунизмом и реформизмом, капитуляцией и рабским подчинением интересам развязавших войну империалистов, с ее активным участием в правительствах воюющих стран.

Но в рядах нашего рабочего движения были и люди, хорошо знакомые с борьбой русского пролетариата в прошлом. Они знали Ленина и распространяли в наших краях его учение, которое открывало светлый путь в кромешном мраке тех лет. Рабочие массы это учение поняли и увидели свет. Но затем штыки хозяев стали колючей стеной между теми, кто приносил ленинское слово, и теми, кто жаждал его услышать и увидеть указанный им путь.

Вот почему очень многие оказались в полном неведении и стали легкой добычей для демагогов, что размахивали лозунгом сопротивления врагу и справедливой войны. Люди пробавлялись самыми фантасмагорическими новостями, искаженными иногда невольно, без определенной цели тем самым механизмом слухов, который издавна делает из мухи слона. Иногда они попадали на удочку сообщений, специально фальсифицированных телеграфными агентствами, заинтересованными в том, чтобы сегодня например, представить реальные события как малозначительную, бесплодную авантюру, обреченную на верный провал в ближайшие двое суток, а назавтра — охарактеризовать те же реальные события как «наглую узурпацию подлинной революции», происшедшей в России в феврале того же года, «узурпацию, которую русский народ и русская армия несомненно ликвидируют». На третий день реальные события характеризовались как деморализующий и разлагающий маневр, замышленный генеральным штабом германских завоевателей, а назавтра все те же реальные события уже превращались в дьявольскую и сенсационную инсценировку вражеской разведки, которая замаскировала своих агентов-шпионов, то есть офицеров генерального штаба, придав им облик старых, испытанных бойцов революции. Абсурдность этих топорных и уже давно скомпрометированных версий сегодня слишком очевидна, чтобы теперь им хоть на малую толику поверил кто-либо, обладающий крупицей здравого смысла.

А тогда очень многие из нас принимали эти небылицы на веру. Ведь у нас не было достоверных сведений о положении и боях в России, о существующих там политических партиях и их программах, и потому мы не могли, хотя бы интуитивно, постичь, как следует разобраться в деяниях Октябрьской революции и осознать ее историческое значение. Разве могли мы вылущить хотя бы микроскопическую долю правды из хаотического нагромождения всевозможных слухов?

Я вспоминаю, да, я вспоминаю все, будто это было вчера. Что значили для многих из нас названия партий и фракций, концепций, группировок и программ, имена отдельных людей, руководителей и генералов, министров и бывших министров, ловцов в мутной водице и непреклонных борцов за дело революции, призраков прошлого и вестников будущего? Разве мы знали, что собой представляли флегматичный князь Львов и болтливый адвокат Керенский, заговор генерала Корнилова и театральное самоубийство генерала Крымова, эти то и дело распускаемые Думы и Советы рабочих, таинственные кадеты и эсеры, большевики и меньшевики, Милюков и Маклаков, — и должен сказать правду, — Ленин и Свердлов? Кем были, по существу, министр Протопопов, этот мечущийся параноик, или баснословное ничтожество — председатель совета министров Штюрмер? Кто такие были свирепые черные сотни, периодически организовывавшие погромы, и, наконец, что за цели преследовал террорист и авантюрист Борис Савинков?

Для многих моих современников, наблюдавших события на расстоянии, все это сливалось в хаотической неразберихе апокалипсических низвержений, как и события им предшествовавшие, напоминавшие скорее сенсационные измышления бульварного чтива, чем действительность, и подготовившие таким образом благоприятную почву для принятия на веру самых чудовищных вымыслов. Все ведь происходило после истории с Распутиным, который помыкал царем и царицей, после того, как похотливый сибирский старец снимал и назначал министров, ставя свою корявую подпись на простом клочке бумаги, после зловещей и столь неправдоподобной роли, которую он в течение нескольких лет играл во внутренней и внешней политике России, после его убийства князем Юсуповым, одним из великих князей, и пресловутым глашатаем самодержавия и массовых преступлений Пуришкевичем, — убийства, сопровождаемого мелодраматическими перипетиями, будто позаимствованными из детективного фильма, который и сегодня вызвал бы зависть голливудских сценаристов.

Неудержимое воображение людей, не утруждающих себя какой-либо проверкой и лишенных малейшей конкретной и правдивой информации, автоматически прибегает к дешевым и внешне оправданным историческим аналогиям, пытаясь найти какое-то объяснение происходящим событиям. Это воображение проводило параллель между прелюдией к русской революции и прелюдией к революции французской, находя близкое сходство в симптомах идентичного вырождения монархии — тождественные роковые влияния, оказанные королевой Марией-Антуанеттой, австрийкой по происхождению, на безвольного Людовика XVI, и мистически экзальтированной царицей Александрой Федоровной, немкой по происхождению, на безвольного и безличного самодержца Николая II. Проводилась аналогия и между властью, завоеванной такими авантюристами оккультных наук и каббалы, предсказателями по звездам, как самозванец граф Сен-Жермен, как вульгарный проходимец Жозеф Бальзамо, прозванный Калиостро, при дворе Людовика XVI, как мнимый ясновидец и магнетизер Филипп или, наконец, как бородатый и похотливый, мнимый святой чудотворец Григорий Распутин, который полновластно распоряжался и вершил все при дворе царя Николая II, приводя в экстаз и упоение царицу Александру.

Несомненно, подобные параллели и аналогии несерьезны. Можно подумать, что обе революции, хотя между ними прошло почти полтора века, имели одну и ту же подоплеку и привели к одним и тем же последствиям. Будто бы за этот промежуток времени в сознании людских масс ничего нового не зародилось и на свете ничего не произошло. Будто исторические ситуации во Франции конца XVIII века, века энциклопедистов, и России 1917 года идентичны.

Но чем иным могли тогда, в октябре 1917 года, утолять свою любознательность люди, стремящиеся понять так называемую «тайну русской души», которая буквально терзала живших вне России современников этих событий, тем более что многие из них были введены в заблуждение потоком противоречивых и экстравагантных новостей, распространяемых телеграфными агентствами в сумбурном хаосе всеобщего неведения? Ключевым вопросом для всех был исход войны, развязанной империалистической алчностью и соперничеством в тайной тиши дипломатических канцелярий и на картах генеральных штабов, войны, терзавшей все народы, косившей ряды солдат, удобрявшей землю фронтов кровью и устилавшей ее бесчисленными могилами безымянных жертв, наполнявшей Европу стонами раненых и изувеченных, рыданиями матерей, вдов и сирот.

Несомненно, что эти ужасы не могли служить предлогом для напыщенных сравнений с эпическими и давно ушедшими в прошлое героическими подвигами Троянской войны, прославленными Гомером в его «Илиаде». Страшные события первой мировой войны ежедневно переживались во всей Европе, невидимо для других, безвестно, но тем более трагично, несчастными горемыками, которые расплачивались за них кровью, нервами, безысходным отчаянием. Несчастные люди не мнили себя ни Ахиллом, ни Гектором, ни Аяксом, ни Патроклом, ни иными прославленными и легендарными гомеровскими героями. Таким образом, «тайну русской души», которая выдвинулась из тумана и тьмы, ее окружавших, или, правильнее, из тумана и тьмы нашего невежества, как основной фактор, призванный ускорить или замедлить заключение мира, никто больше не рассматривал как явление, существующее на потребу любителей отгадывать загадки. Эта «тайна русской души» разрослась до огромных размеров, ставя перед всеми мучительные вопросы, требуя безотлагательного их решения. Отчего все произошло? В каком направлении развиваются события? Что нам сулит происходящее и чем оно грозит завтрашнему дню?

…Да, я все помню, будто это было вчера. Я тоже отыскивал ответ на все эти вопросы, лихорадочно листая книги, журналы, старые подшивки газет. Владимир Ильич Ульянов? Откуда возник этот человек со столь глубокой и зрелой теоретической подготовкой, подкрепленной умением необыкновенно остро проникать в самую суть окружающей действительности и таким изумительным тактическим талантом, позволившим ему возглавить борьбу и привести свой народ к молниеносной и полной победе за десять, всего только за десять дней? Какое прошлое у этого борца и теоретика? Откуда, как и когда сумел он накопить такой опыт и завоевать такой авторитет?

Так уж случилось, что я оказался не самым жалким невеждой в вопросах идейных исканий нашей эпохи. Еще будучи студентом первого курса, я стал сотрудничать в прогрессивном журнале «Факла», издаваемом журналистом-социалистом Н.-Д. Кочей, который хорошо ко мне относился. У меня, начинающего писателя, было много друзей среди молодых литераторов, пока еще как скромные сателлиты вращавшихся вокруг ясского журнала «Виаца ромыняскэ», где я тоже регулярно публиковался. Там еще сохранились по традиции и благодаря интеллектуальной закваске наиболее видных деятелей редакции старые связи с бывшими руководителями социалистического движения в Румынии и, следовательно, как я думал, — с революционным движением бывшей царской России. И вот, надеясь обнаружить хоть какие-то сведения, я ринулся к библиотечным полкам и стал рыться в подшивках журнала «Виаца ромыняскэ», с уважительным трепетом поставленных мною еще в бытность гимназистом на почетное место. Я перечел теоретическую статью «Социал-демократизм или попоранизм»[81], которая вызвала в свое время много шума, и последующую полемику с Доброджану-Геря[82] по этому же спорному идеологическому вопросу.

Но я не нашел там даже малейшего упоминания о рабочем движении в России, о Ленине или хотя бы о Плеханове, чьи книги уже были переведены на Западе.

Повсюду, в теоретических и полемических статьях, опубликованных на страницах журнала «Виаца ромыняскэ», в ответах Доброджану-Геря и в его работе «Неокрепостничество», упоминались только социалистические теоретики и борцы Запада — Каутский и Бебель, Жорес и Адлер, Бернштейн и Вандервельде, старый Либкнехт, Зомбарт и многие другие. Приводились примеры и давались ссылки только на положение и общественно-экономические условия, существующие в Англии, Германии, Франции, Голландии, Бельгии, Дании, даже за океаном — в Соединенных Штатах Америки, повсюду, кроме России. Говорилось только об эволюционной борьбе, о социалистической теории и тактике в этих странах, столь далеких от нас по экономическому и политическому положению и уровню. Будто мы живем не в ближайшем соседстве с Россией и не близки ей не только географически, но главным образом по одинаково позднему развитию. Будто спор проходил не между двумя литераторами, которые владели русским языком, а в молодости, будучи революционерами, прошли через испытания русских тюрем и ссылки в Сибирь[83]. Вполне естественно, что оба хорошо разбирались в социальных конфликтах, раздирающих эту страну, и столь же естественно, что они пристально следили за спорами и разногласиями, происходившими в России, именно из-за того, что ее специфические условия и уровень развития общества были разительно схожи с румынскими. Но нет, о России в статьях даже не упоминалось! Оба — и Доброджану-Геря и Константин Стере — отвернулись от опыта и уроков, почерпнутых в России. Сказывалось преклонение перед социалистическими теориями Запада, единственно достойными быть принятыми во внимание. Так считал Доброджану-Геря и рекомендовал нам терпеливо и безмятежно ждать в течение десятилетий и веков постепенного развития буржуазно-капиталистического строя в Румынии, чтобы час пролетарских побед пробил только после того, как наша «исключительно сельскохозяйственная страна» обрастет силуэтами заводских труб. По мнению же второй стороны, спасение крылось в «попоранизме», чьи апологеты, следуя за Стере, умышленно или по странному равнодушию не замечали и недооценивали положительные плоды первой русской революции 1905—1906 годов, удушенной, но не побежденной. Они не принимали во внимание то обстоятельство, что Ленин пересмотрел боевую теорию и тактику революционеров и приспособил их к специфическим условиям государств отсталых с точки зрения экономической, социальной и политической. Он ясно указывал на это в своих многочисленных книгах, исследованиях и полемических статьях, развивая и углубляя марксистскую философию, закладывая основы партии нового типа, которая в тех странах, где большинство населения занято в сельском хозяйстве, не отметала, как непримиримо реакционный балласт, боеспособные крестьянские массы, пролетаризированные или стоящие на пути к пролетаризации. Но все это я узнал и понял позже, когда ленинские работы, которые с грехом пополам проникали в Румынию, стали нам доступными благодаря редким переводам их на французский язык.

Но тогда, сразу после октября 1917 года, мне пришлось отодвинуть в сторону книги и груды журналов, так любимых и почитаемых мною в молодости, которые сейчас не могли мне ничего объяснить и ничем помочь. Я ограничился лишь тем, что принимал к сведению хаотический поток событий в том сумбурном виде, в каком нам преподносили их телеграфные агентства, предварительно пропуская сквозь сито цензуры.

Я рылся в книгах и печатных изданиях, пожелтевших от времени на полках букинистических магазинов, тщетно пытаясь обнаружить хоть кончик путеводной нити в более старых источниках, повествующих о первой русской революции, о периоде войны в Маньчжурии и о последующих событиях.

Все мои попытки лишь усугубляли хаос и путаницу, царившие в моей голове, так как эти «материалы» являлись, по существу, выдумками, всевозможными «вариациями на тему» и представляли читателям какую-то «беллетризованную революцию», уделяя основное внимание сенсациям, замазывая истинный смысл и цель непрекращающейся борьбы русского пролетариата. В своей борьбе этот пролетариат бесстрашно прибегал к политическим забастовкам, оказывал властям упорное сопротивление и вел интенсивную и эффективную пропаганду, поддерживающую постоянную боевую обстановку, в разительном контрасте с колебаниями и капитуляциями многих более слабохарактерных социал-демократических деятелей, которых Ленин никогда не щадил.

Разве могла мне что-нибудь объяснить история пресловутого провокатора попа Гапона, который в «кровавое воскресенье» 9 января 1905 года повел по Петербургу на расстрел толпы народа с иконами и хоругвями, а впоследствии бежал на деньги царской охранки, стал завсегдатаем европейских домов терпимости и притонов, позируя в роли героя и мученика, и закончил жизнь на заброшенной даче в Финляндии, казненный как предатель? Или история другого агента, провокатора Азефа, мерзкого устроителя террористических заговоров, задуманных и оплаченных той же охранкой, чтобы поставлять десятки жертв виселицам, зловещим «столыпинским галстукам», как их тогда называли? Или что мне объясняли покушения, организованные Борисом Савинковым, великим специалистом пистолета и динамитных бомб, который впоследствии описывал свои деяния в романах, претендующих на революционную литературу?

Все это оказалось дешевой беллетризацией революции в апокрифических мемуарах и репортажах, опубликованных иллюстрированными журналами на потребу западных любителей сенсационного чтива, облаченных в домашний халат и шлепанцы и удобно посиживающих у камина. Революции, от которой так легко отказались многие социал-демократические руководители и теоретики, тоже вернувшиеся к печке, чтобы безмятежно подремать перед ней в домашнем халате и шлепанцах. Революции, нарочито сбитой с пути провокаторами — агентами правящего строя и повернутой в сторону театральных террористических покушений. А делалось это для того, чтобы приуменьшить угрозу русского рабочего движения в глазах Европы и тех, кто покупал акции русских внешне-государственных займов, периодически подогревая жадность мелких рантье, главным образом французских, соблазняя их огромными ростовщическими процентами. Заодно эти же литературные опусы стремились поддержать за границей убежденность в том, что о подлинной пролетарской революции не может быть и речи в России царя Николая II, последнем оплоте самодержавия.

Кто и откуда мог знать в Европе о том, что как раз тогда рабочий класс России, на которого обрушилась лавина жестоких репрессий, и именно вследствие этих репрессий, получал такую политическую и революционную закалку и подготовку, на которую в иных условиях потребовались бы десятилетия? Кто был заинтересован в том, чтобы предать гласности то обстоятельство, что политические забастовки солидарности множились в России из года в год, принимая масштабы, неизвестные Западной Европе, — например, забастовка протеста против кровавой бойни на золотых приисках на Лене, или следовавшие одна за другой стачки и демонстрации в Петербурге, которые достигли высшего накала как раз накануне войны 1914 года, когда председатель Французской республики Пуанкаре приехал, чтобы скрепить союз между французской плутократией и помещиками России. Упомянул ли кто в социалистической печати Запада о том, что в эти же годы революционные деятели на многочисленных съездах и совещаниях постепенно признали авторитет мировоззрения и методов борьбы, выдвинутых Лениным с такой непреклонной твердостью и необыкновенной прозорливостью? Ведь эти смелые теории и эффективные методы борьбы досаждали и причиняли бездну беспокойства тепленькому и беззубому оппортунизму западных эпигонов марксизма, удобно угнездившихся в своих капитуляциях и компромиссах, будто мыши в изъеденном изнутри сыре.

Я вспоминаю, да, я вспоминаю, будто это было вчера, посланца французского социализма, пожаловавшего накануне октябрьских событий 1917 года в Россию, к тем, кто представлял тогда правительство: к безвольному князю Львову и болтливому Керенскому.

Это был румяный и цветущий субъект, отменно откормленный преуспевающим оппортунизмом, весьма довольный собой, всем, что видел и слышал, всем, что в России происходило, восторженно внимавший разглагольствованиям Керенского и чрезвычайно презрительно и скептически расценивавший деятельность Ленина; личность по имени Альбер Тома, министр, уж не помню точно, с портфелем или без оного. Во всяком случае, он всегда таскал под мышкой портфель неимоверного объема и никогда с ним не расставался. Я его тоже мельком видел, приблизительно в то же время, и слышал его речь, наблюдал, как он отчаянно жестикулировал в своем несколько тесноватом рединготе, чуть не лопнувшем по швам в пылу низвергаемых этим трибуном напыщенных тирад. Хотя по молодости лет я был тогда весьма малоопытен и слабо разбирался в людях, однако одного его вида было вполне достаточно, чтобы понять: он в точности иллюстрировал, в прямом и косвенном смысле слова, пустопорожнюю и громыхающую болтовню определенного «реформистского» социализма, участвующего, в парламентах и правительствах, социализма, который в наши дни еще активен в том мире, откуда Тома прибыл, чтобы подбодрить нас и обратить в свою веру.

Но тогда мне было значительно труднее разобраться в событиях, происходивших в России.

Все мои попытки и старания оказывались тщетными.

До нас доходили только передаваемые шепотом и искажающие действительность слухи, домыслы, выдумки и бесчисленные телеграммы, сообщающие о неминуемом и немедленном «изгнании самозванцев, узурпировавших революцию Керенского, этого блестящего выразителя подлинно русской души и великих принципов социализма», как патетически вещал Альбер Тома. Можно было подумать, что Февральскую революцию свершил лично Керенский, а не русский народ, его пролетариат и солдаты; будто бы не тот же Керенский вскарабкался на вершину революции, хотя на два дня ранее, чуть ли не накануне революционного взрыва, он заявил, что не верит в революционные возможности народных масс, а кроме того, что еще не наступила подходящая минута для подобных рискованных авантюр.

* * *

Таким образом, от телеграммы к телеграмме, от слуха к слуху, от вымысла к вымыслу, изо дня в день, из месяца в месяц, а затем — из года в год, подобно многим другим простым смертным, живущим вне России, я принимал к сведению, но все равнодушнее и безучастнее, новые известия о последующих этапах Октябрьской революции и о тех мучительно болезненных схватках, в которых выковывалось ядро нынешнего Советского Союза.

События гражданской войны. Ликвидация всевозможных белых армий и интервентов: Корнилова и Алексеева, Каледина и Скоропадского, Краснова и Мамонтова, Деникина и Колчака, Юденича и Врангеля, гетмана Семенова и барона Унгерна, банд Петлюры и Махно, свирепствовавших от Дальнего Востока и Полярного круга до Кубани и Кавказа. Постепенное освобождение всей территории страны и пробуждение к новой жизни народов, населявших окраины бывшей царской России и обреченных ею на колониальную эксплуатацию, отсталость и мрак невежества. Первые шаги на пути восстановления и налаживания народного хозяйства. Затем планирование великих строек, чтобы ликвидировать вековую отсталость и нагнать упущенное время во всех областях жизни — экономической, общественной и политической.

Сегодня все это уже принадлежит истории и легко понятно в своем последовательном развитии.

Но для многих из нас, далеких свидетелей событий, происходивших в Советском Союзе, история этой шестой части земного шара продолжала оставаться весьма туманной и хаотичной, не только из-за «санитарных кордонов», воздвигнутых стратегией дипломатии и милитаризма. Это происходило от несметного множества причин, которые рассеивали и распыляли наше внимание, переключая его на другие события и факты. Крушение германской империи и империи габсбургской, торг на Версальских переговорах о мире, приведший к новой перекройке границ и зон влияния в соответствии с интересами победившего монополистического лагеря. Разочарование и отчаяние бывших фронтовиков, которые ранее тешились иллюзией, что благодаря их жертвам наступит новая эра мира и сотрудничества между народами. Финансовое и экономическое разорение. Забытая сегодня страшная эпидемия испанки, разросшаяся до размеров средневековой чумы, опустошавшая Европу, истощенную годами лишений и голода. Она унесла двадцать миллионов жертв, то есть больше, чем первая мировая война. Все это, вместе взятое, обусловило тот психологический процесс, вследствие которого внимание отвлекалось от «таинственной русской души», превратившейся в «таинственную советскую душу», что продолжала формироваться где-то далеко, на шестой части света, на другом материке, в Евразии.

Шли годы, и я, в редкие минуты покоя и размышления, как каждый любитель книг, обращался к свидетельствам очевидцев — к путевым заметкам и воспоминаниям, чтобы хотя бы таким образом, с опозданием, восстановить картину события, происшедшего на наших глазах, но, несмотря на это, такого же далекого, как восстание Спартака или времена пирамид Хеопса, Тутмоса и Рамзеса.

Но и эти попытки были тщетными, хотя к немногим книгам и публикациям советских авторов, которые очень редко проникали тогда в Румынию во французских переводах, в моей библиотеке прибавилось около сотни томов воспоминаний, написанных очевидцами из другого лагеря. Однако из книг этих нельзя было извлечь ничего ценного, даже отсеивая всевозможные любовные истории, их заполнявшие, и субъективные оценки, как удавалось, например, на основании мемуаров Сен-Симона, кардинала Реца или непревзойденных «Замогильных записок» Шатобриана восстановить историческую обстановку Фронды, эпохи Людовика XIV, или целых трех исторических событий — Французской революции, диктатуры Наполеона I и Реставрации. Я имел дело с убогими воспоминаниями, написанными убогими людьми, с помощью самых тусклых чернил, соответствующих тусклому облику их авторов: Александр Керенский и сэр Джордж Бьюкенен — посол Англии в Петрограде, Извольский и Морис Палеолог — посол Франции, Родзянко и Сазонов, Локкарт — консул Великобритании в Москве и Анна Вырубова, пресловутая фрейлина царицы и поклонница не менее пресловутого Распутина; воспоминания царя Николая II и несметного числа генералов, бывших министров, дипломатов, главарей охранки… Стоит ли… Audiatur et altera pars?[84] А какой смысл выслушивать и что можно узнать от людей, которые не хотели или не могли осмыслить, на каком они свете живут, вместе с каким миром ушли в небытие?

Сегодня эти книги хранятся в моей библиотеке главным образом как документы человеческой глупости, а не как исторические свидетельства. Возможно, именно в этом плане я иногда использую их в своих дальнейших заметках.

* * *

Говорят, что две с половиной тысячи лет тому назад эллинский философ Гераклит Эфесский будто бы воскликнул:

«Все течет, все изменяется. Невозможно дважды войти в одну и ту же реку».

И еще говорят, что один из его учеников отважился поправить его:

«Нет, учитель, он ее не переплывет даже один-единственный раз, так как, пока пловец достигнет второго берега, река уже не та. Она другая…»

Как не вспомнить слова Гераклита и реплику его ученика, когда мы окидываем мысленным взглядом и восстанавливаем в памяти путь, пройденный Советским Союзом за четыре десятилетия?

Достижения, которые еще вчера изумляли одних и яростно опровергались другими, теперь уже дело прошлого. На очереди новые, стремительно сменяющие друг друга успехи. Перевыполнение планов является органическим законом всех этих побед, основным законом жизни. Ежедневно делается шаг вперед в какой-либо новой области. Вот ключ к «тайне советской души», которая занимала и изумляла сорок лет тому назад часть моего поколения, живущего в Румынии. К сожалению, кое-кто из этого поколения застыл на месте, оказавшись не в состоянии что-либо увидеть, понять или оценить.

Для характеристики подобных личностей мне придется прибегнуть к вздохам и стенаниям иного толка. На этот раз я обойдусь без цитат из Гераклита, а воспользуюсь мемуарами одного дипломата, а именно — посла Франции в Петрограде в 1917 году Мориса Палеолога. К моменту отъезда из революционного Петрограда он завершил три тома своих воспоминаний следующими мрачными и горестными строками, которые стоит процитировать:

«Бросая последний взгляд назад, я повторяю горестные слова несчастного юродивого из оперы «Борис Годунов»: «Лейтесь, лейтесь, слезы горькие… Плачь, плачь, душа православная… Скоро враг придет, и настанет тьма… Темень темная, непроглядная. Горе горькое Руси… Плачь, плачь, русский люд… Голодный люд…»

То, что никто не пророк в своем отечестве, известно давно. Но когда проницательный и здравомыслящий дипломат начинает заниматься пророчеством в чужой стране, он оставляет далеко позади себя всех убогих духом на свете, которым, а это уж верх наглости, он в своем горестном и благородном «милосердии» еще находит возможность сочувствовать.

Это пророчество, написанное черным по белому для последующих поколений и столь бесспорно опровергаемое ежедневно и ежечасно на протяжении четырех десятилетий огромными успехами Советского Союза, не отражает ли оно умонастроение большого слоя людей и не заставляет ли краснеть от стыда множество других подобных прорицателей? Не является ли оно в своем скудоумии отказом от признания очевидности, к которому пропагандисты плутократии вновь и вновь прибегают, подобно тому как библейский пес возвращался на свою блевотину? И не освобождает ли оно от необходимости иных комментариев?

Надеюсь, что последующие страницы это докажут.