Мертвенный лик луны скользит меж тонких облаков. Звезды то вспыхивают, то затухают, трепеща, словно безнадежные сигналы агонии в огромных холодных пространствах вселенной.

— Это ночь для заговорщиков! — восклицает актер, театральным жестом взбрасывая руку к небу.

Его товарищ некоторое время идет рядом, как всегда жуя недокуренный остаток сигары. Затем он злобно плюет на тротуар и разражается разносной речью против, банальных предрассудков современников.

— Как раз об этом я только что говорил! Типичный случай профессионального искажения! Ты воспринимаешь природу только как декорацию для третьего акта «заговора» или второй картины «казни» и тому подобное. Ты воображаешь, что у природы нет других забот, как фабриковать обстановку и декорации для наших насущных нужд. Но несчастье в том, жалкий ты скоморох, что природа остается бесстрастной. Она никак не участвует в возне таких червяков, как люди. Вспомни-ка сияющее солнце Аустерлица в то утро, когда погибли тысячи людей. Вспомни: солнце сияло, а люди корчились в смертельных муках, впиваясь ногтями в прах. Участвует ли природа в человеческой трагедии?.. Солнце Аустерлица светило тогда только для Наполеона. И, как тебе известно, оно недолго светило и Наполеону!..

— Что ни говори, а это ночь для заговорщиков, — стоял на своем актер.

Товарищ, видя, что спорить бесполезно, замолчал, обиженно жуя потухший окурок.

Луна склонила над городом мертвенный лик. Звезды посылали друг другу свои дальние сигналы, зовя на помощь через бескрайние холодные пространства.

Костя Липан никогда не видывал такого тумана. Редкие автомобили еле двигались, вслепую шаря фарами. Газовые фонари хрипло шипели, словно испуская дух. Липкая сырость, холодная, как предсмертный пот, пропитывала одежду, стесняла дыхание; казалось, она сгущается с каждой минутой, так что завтра прохожим придется, пробивать туннели, чтобы встретиться.

Вот тогда-то и повстречал он безымянную женщину, которую не может забыть.

Он шел по окраинной улице, останавливаясь на каждом углу, чтобы не заблудиться в неожиданно незнакомом и таинственном Бухаресте, как бывает в страшном сне, когда город вдруг становится нереальным и тревожным.

Близился рассвет. Один за другим погасали фонари. Ночь стала еще непроглядней и пустынней, как всегда в предрассветный час. Костя возвращался с тайного собрания, и на душе у него было тяжко от мыслей, таких же черных, как ночь, и таких же смутных, как туман, сквозь который он брел вслепую.

Всеми мыслями и чувствами он был в тесных лачугах, лепящихся вкруг города, утонувших в тумане и липкой грязи. Костя шел сейчас оттуда и думал о тамошних людях — мужчинах, женщинах, детях. Он долго прожил среди них и верил, что посвятит им свою жизнь. Большинство этих людей, по-видимому, смирилось со своей судьбой, как с роком, против которого всякая борьба бесплодна. Но некоторые — дерзкая горсточка — говорили именно о борьбе и готовились к ней… Сильные люди! Решительные! Их ничто не страшило. Но и для них цели и средства этой борьбы оставались такими же неопределенными и смутными, как и для него самого; такими же неясными, как призрачные очертания в окружавшем его тумане. Чего-то недоставало. Вожатого, который указал бы правильный путь. Костя прочел слишком много путаных книг, а его друзья — слишком мало или вовсе ничего. Потому они и бродят ощупью. А разгадка обязательно должна существовать. Но где и какая? Где и какая? — спрашивал он себя, шагая в ночи и тумане.

Он попал на пустырь, где никогда не бывал раньше (а может быть, ему только так показалось, потому что пустырь этот никогда не выглядел таким огромным и безлюдным). Здесь еще горел один-единственный бесполезный фонарь, словно на печальном вокзале, откуда ушел последний поезд. Из-за фонарного столба, из мрака и тумана появилась женщина.

Она окликнула его, как окликают уличные женщины.

Он не остановился, но женщина пошла за ним следом. Из улицы в улицу… Как бездомная собачонка тащится по следам первого прохожего, который не отогнал ее окриком. Подойдя к мосту через Дымбовицу, которая масляно поблескивала в тумане, Костя остановился и резко спросил:

— Чего тебе?

— Разреши мне поспать у тебя. Только два часа. Я боюсь…

— Отстань!

— Только два часа… Умоляю тебя… Мне страшно…

Костя пошел дальше. Шаги женщины отдавались за ним, словно эхо его шагов.

От этого упорного преследования ночь казалась еще более странной. В окнах повсюду темнота. Громады зданий стоят угрожающие, немые, как будто вся жизнь в них замерла. Ни пролетки, ни прохожего, ни отдаленного автомобильного гудка, ни сторожа: пуста улица впереди, пуста соседняя, пуст перекресток: бесконечный лабиринт пустых улиц, затопленных туманом. Будто идешь по фантастическому городу, где все вымерли. А они вдвоем — последние оставшиеся в живых. И они преследуют друг друга как призраки, еще оставшиеся на планете, заледеневшей после внезапного катаклизма.

— Чего тебе надо? Отвяжись от меня!

— Только на два часа… Возьми меня с собой только на два часа! Я боюсь. Я лягу на полу… Пойми, мне страшно…

Он двинулся дальше, а позади него шаги застучали по тротуару в такт его шагам, сливаясь с ними. На Каля-Викторией она догнала его.

— Позволь мне идти рядом. Пусть думают, что я с тобой…

— Кто думает? Не видишь, что никого нет! Про кого ты говоришь?

Рука женщины указала на здания, мглу, туман.

Костя Липан ускорил шаг. Заспешила и женщина. В нем закипела глухая злоба. Только этого ему не хватало после всех споров на потайной сходке! Привязалась незнакомая женщина, говорит с ним на «ты», и отделаться от нее невозможно.

Под аркой у входа он еще раз попытался прогнать ее.

— Иди! Иди! А то полицейского позову!

Он махнул несуществующему сторожу, но женщина судорожно вцепилась в его руку:

— Не надо! Не зови! Возьми меня с собой… Я боюсь… Ты же человек! Разве нет у тебя сердца?

В ее голосе прозвучала такая отчаянная мольба, что раздражение Кости разом утихло. Он мягко объяснил:

— Да негде у меня! Одна-единственная кровать…

— Я на полу лягу. Мне только бы до утра. Я боюсь!

— Да кого ты боишься? Что за глупости? Ты ошибаешься, если воображаешь, что… кого ты так напугалась?

— Его! Всех! Ты не знаешь… Никто не может знать… Пожалей!..

«Определенно сумасшедшая. А может быть, ее разыскивает полиция, — подумал Костя. — Попаду я в невесть какие неприятности. И именно теперь, когда я обязан всего и всех остерегаться».

Но женщина, пришедшая из мрака и тумана, ждала, застыв в позе такой безнадежной мольбы, что решимость Кости окончательно сникла.

— Ну ладно. Иди вперед… Смотри, там долго надо подниматься. Иди на цыпочках. Держи фонарик…

— Я знала, что найдется хоть один человек в этом огромном, жестоком городе! — Влажные, холодные пальцы женщины схватили его руку.

— Брось! — высвободился Костя. — Иди же!

Женщина стала подниматься первой, обшаривая тьму винтовой лестницы белесым лучом фонарика. Костя видел только серую юбку, серое пальто и поношенные туфли со сбитыми каблуками, на которые налипла уличная грязь.

С тех пор, как Костя поселился в этой мансарде на Каля-Викторией, оплачивая ее уроками, которые давал детям вдовой хозяйки дома, проживавшей на первом этаже, он уже не впервые принимал гостей. Дважды он укрывал у себя преследуемых беглецов, ибо все считали, что никому не придет в голову искать их здесь, и, кроме того, им было очень легко войти и выйти из этого дома, где на втором этаже жил зубной врач, а на третьем помещалась рекламная контора, так что здесь целый день шныряли взад и вперед люди. Получилось то же, что с украденным письмом из новеллы Эдгара По[72]. Никто не станет охотиться за подозрительными личностями в центре города, на глазах у всех, а бросается искать их на окраинах. Соседями Кости под железной крышей были только слуги и кухарки жильцов из нижних квартир; этих людей ему нечего было опасаться, да и им не было до него никакого дела.

— Еще выше! — сказал Костя. — Здесь! Подожди, я отопру дверь.

Лишь войдя и включив свет, он увидел лицо незнакомки. До этой минуты Костя думал, что имеет дело со взрослой женщиной, а она оказалась почти девочкой. Но с таким трагическим, безнадежным выражением лица под грубой размалевкой, что Костя почувствовал, как непростительно было бы оставить ее на улице, в ночи и тумане, на добычу «им».

— Кого ты боишься?

— Их… Всех…

Они посмотрели друг на друга. Вероятно, незнакомка поняла, какая простая, человеческая душа у этого юноши с жесткими волосами, угловатой внешностью и резкими манерами. Может быть, она слишком устала для того, чтобы скривить губы в профессиональной улыбке, предназначаемой в любое время любому мужчине. И она только сказала, снова взяв его за руку:

— Спасибо вам. А то бы… Без вас…

Теперь она называла его на «вы». Неясный жест руки должен был пояснить, что случилось бы, не найди она этого спасительного убежища. Он означал все: невыразимое и непоправимое… Может быть, смерть… Может быть, что-то пострашнее смерти… Потом рука ее упала, незнакомка повела глазами, словно теряя сознание, и опустилась на край кровати.

— Простите… Я все шла… шла. Не знаю уж, сколько часов не садилась…

Костя постарался говорить поприветливей.

— Ладно! Снимай-ка шляпу. И пальто — оно все мокрое…

Без шляпы она выглядела совсем ребенком. Голубые глаза, пушистые волосы и тонкий овал лица делали ее менее вульгарной, чем те женщины, которые зазывают ночных прохожих. Но гармония облика грубо разрушалась слишком большим ртом с толстыми, ярко накрашенными губами. Блузка под пальто была тонкой и прозрачной; формы тела еще окончательно не округлились. Человеческое начало в этом юном создании было раздавлено, бесповоротно принижено, доведено до животного состояния, прежде чем она стала женщиной.

— Здесь они меня не найдут… Но завтра? Вы никогда, никогда не узнаете, что вы сделали для такой, как я!..

Костя пожал плечами, показывая этим, что для него не важны благодарность и признательность, раз он уж так решил. Не стал он спрашивать и о том, кто ее здесь не найдет. И кого она опасается.

— Жаль, что я не могу напоить тебя чаем. У меня ничего нет. Я живу один и, как видишь, беден, как церковная крыса!

— Да я сейчас ничего и проглотить не смогла бы, — отозвалась незнакомка, думая о чем-то своем, далеком.

И внезапно она заплакала.

Костя Липан никогда не видел такого плача, горшего, чем любое рыдание, немого плача, исторгавшего ровный, непрерывный поток слез. Она сидела прямо и неподвижно на краю кровати, сложив руки на коленях и не удерживая слез, струившихся по неестественно застывшему лицу. Она не всхлипывала, не утирала глаз, не обращала внимания на то, что на мокром лице безобразно расплылась краска. Все, что накопилось за долгие часы скитаний затравленного животного — страх, отчаяние, неведомые страдания, — все теперь излилось в этом плаче; так плачут трупы мертвыми глазами.

Костя Липан не в силах был вынести этого плача. Он отошел к окну и стал глядеть вниз, во тьму и туман.

Пустынная, мертвая Каля-Викторией; никогда еще он не видел такой эту улицу, вечно кипящую, неспокойную с утра и до поздней ночи. Сейчас там ничего не видно и не слышно. В освещенном изнутри стекле Костя видел лишь отражение незнакомки за его спиной, плакавшей все так же молча и неудержимо, и решил подождать, пока она не успокоится. Долго простоял он так. Наконец туман поголубел, и город начал просыпаться.

Незнакомка спала, прислонившись головой к железной спинке кровати. То и дело она вздрагивала, слабо всхлипывала; страх, отчаяние, неведомые страданья не оставляли ее, и она вновь переживала их, бессильная забыться и во сне.

«Это несправедливо, — сказал себе Костя. — Хотя бы во сне она имеет право на покой».

Он легонько приподнял ее руку с холодной железной перекладины, подсунул под голову подушку, уложил с ногами на постель и укутал одеялом по самый подбородок. Изношенные туфли; судорожная дрожь тела; глаза, трепещущие в полусне под закрытыми веками; эти всхлипывания ребенка, инстинктивно ищущего защиты, теплого пристанища, — сколько горя во всем этом!

Костя смотрел на нее, снова и снова убеждаясь, что нет для человека более тревожного и полного тайны зрелища, чем сон другого человека. Газетным листом он заслонил ее глаза от света, потом придвинул свой стул к холодной железной печке и принялся вспоминать бесплодные споры этой ночи. Затем мысли его перешли на другое, не связанное непосредственно с этими дискуссиями: человек, тайно приехавший из-за границы, говорил о том, к чему он готовится, и упомянул, что ему понадобится помощь Кости.

Так он и уснул, положив голову на руки.

Утром, когда Костя проснулся, незнакомки уже не было. На клочке бумаги рука, непривычная к письму, вывела всего одно слово: «Спасибо».

Ни подписи. Ничего. Из своих безымянных недр жизнь послала ему навстречу безымянное страданье, которое через несколько часов вновь поглотила безымянная бесконечность. Но в этой встрече Костя видел теперь символ, предупреждение, новое подтверждение правоты тех непоколебимых, мстительных решений, с которыми прибыл иностранец из-за границы… Приезжий был прав: такие страдания кто-то должен искупить — один или сотня за тех бесчисленных, кто вечно и безропотно терпит муки.

Думая то о женщине, то об иностранце, то об обоих вместе, Костя искал незнакомку, но не нашел ее. Он ждал ее и у себя, но она больше не пришла. Днем, в кипении уличной толпы, ему иногда чудилось, что он узнает ее, но каждый раз он ошибался. По ночам он подходил ко многим женщинам, но все это были другие; они цинично, бессмысленно смеялись, бесстыдно зазывали его, предлагая свое прогнившее тело, свои оскверненные груди. Лишь та безмолвная, была послана, чтобы воплотить в себе все смиренное страданье, унижение и ужас, которые существуют на свете, где фальшивая справедливость создана только для сильных. Она живет здесь, в этом городе с миллионом душ, и ему казалось, что если он приложит ухо к земле, то среди тысяч и тысяч шагов отличит ее робкую, неровную походку, как черный маг за тысячу верст расслышал шаги Аладдина, затерявшегося в многолюдье улиц Багдада.

Она говорила: «Я боюсь!.. Их! Всех!» Всех тех, кто из подлости или малодушия способствует беззаконию, подкрепленному законами.

Ночью, глядя на свою кровать, Костя видит, как она молчаливо плачет без всхлипываний, словно льет слезы оттаявший мертвец. Как можно забыть это? Он теперь не одинок в своей комнате. Кто-то сжимает ему руку, когда он слабеет; укрепляет его стойкость, когда он колеблется. Даже лучше, что он не знает, откуда она пришла, как ее зовут, что привело ее сюда. Появившись из тьмы и тумана, она воплотила в себе все муки, которые имеют право на любое отмщение.

Он выбросил книги, стоявшие на полке. Освободился от них. Иностранец прав! Теперь Костя понял, что написанные и сказанные слова без деяния — это пустая трата энергии, наркотик! Это годится для плаксивых женщин и для болтунов, привыкших разглагольствовать в кофейнях.

Иностранец говорил, что таких, как он, очень мало. Всего горсточка. Но зато готовых на все, презирающих мягкотелые доктрины и бюрократические революции с председателями, приглашениями на собрания, агентами, делегатами, инспекторами, с заявлениями о приеме в партию, членскими билетами и с резолюциями, поставленными на голосование. У этих людей одна религия: Действие!

Человек, прибывший издалека, постепенно обратил Костю в эту веру, и Костя считал, что этот человек прав. Он отдалил его от старых друзей, сильных и смелых, но не знающих, чего они хотят, и бредущих ощупью в нерешимости, как брел вслепую и сам Костя в туманную ночь, после которой он окончательно перешел на сторону приезжего. За плечами у того был опыт ссылок, подпольной жизни во всех европейских столицах — повсюду, где требовались действия и откуда он уезжал только после выполнения долга.

Когда он говорит: «Действие!» — его слабая рука словно сметает невидимое препятствие. И чужой, странно притягательный человек начинает ходить из угла в угол, как в тесной клетке, а шея его подергивается в нервном тике, как будто ему не хватает воздуха.

Никто не знает его настоящего имени. В десяти странах у него десять фамилий и десять паспортов. В тайных посланиях он называет себя «Спартак». Под этой кличкой его все знают и ждут. И все бывают поражены, когда вместо гиганта с могучими кулаками и мускулистой грудью, способной разрывать цепи на балаганных представлениях, появляется худой долговязый старик с пожелтевшей от табака бородкой и бесцветными глазами, который вспыхивает, как от электрического заряда, только когда отрывисто произносит: «Действие! Насилие! Действие!»

После первой встречи с ним Костя был разочарован, и все показалось ему подозрительным.

Неужели это Спартак? Может ли этот жалкий заморыш держать револьвер, чтоб у него не дрожала рука? Неужели это Спартак, человек, открывший стрельбу в переполненных залах, закладывавший адские машины, разрывавшие в клочья человеческую плоть, мститель, бесследно исчезавший, словно герой фильма об анархистах?

Этого старикана может схватить за шиворот первый попавшийся агент тайной полиции и так рвануть, что он только ножками задрыгает, как жучок на булавке! Не самозванец ли это? А может быть, провокатор, полицейский шпион?

На вторую встречу он явился в сюртуке, еще более нелепом, чем костюм коммивояжера при первом свидании. Сюртук учителя на пенсии и пенсне со шнурком за ухом. Когда он поднимал руки, из рукавов вылезали огромные круглые манжеты с крупными запонками из старинных монет, какие надевают пенсионеры в провинциальных французских городишках, отправляясь в воскресный день сыграть партию в карты в «Café du Commerce»[73]. Он был доволен всем, что делал, всем, что узнал и чего ожидал.

Костя набрался смелости заговорить о доктрине, программе, об организации угнетенных масс. Иностранец повернулся к нему с презрительной усмешкой, обнажившей скверные позеленевшие зубы:

— Лучше бы ты подумал о том, что в эту минуту в тысячах городов на земле тысячи таких же реформаторов и пророков уверены, что готовят счастье для человечества, упиваясь болтовней о программах и бия себя кулаками в грудь. А потом эти пророки идут и преспокойно укладываются спать в удобные постели, где и помрут на старости лет, ожидая, что чудо свершится само собою. Я здесь не для программ. Плевать мне на программы и теории! Все это — для трусов! Я их всех знаю. Все они трясутся, когда надо переходить к делу. Дальше слов их мужество не идет. Таково мнение и некоторых здешних моих друзей, которых ты не знаешь и которых тебе и не надо знать. Я с ними виделся, и мы договорились. Они так же решительны, как и я. Это не трусы!

Он на ходу скрутил сигарету из черного привозного табака с резким необычным запахом и стал курить, то и дело сплевывая; его ботинки на каждом шагу раздражающе скрипели.

Костя не мог удержаться от ехидной мысли, находя этого человека все более нелепым и лишенным малейшего достоинства.

Спартак в скрипучих штиблетах!

И Костя невольно задавался вопросом, не участвует ли он, сам того не зная, в комедии, в которой этот персонаж, претендующий на главную роль, выставляет на смех славу настоящего Спартака. Мог ли он знать, что те же мысли и вопросы терзали и других неизвестных собратьев, о которых упоминал приезжий? Ему было невдомек, что после четырех-пяти тайных встреч этот человек без имени и без родины постепенно подчинял их всех своей власти, как подчинил и самого Костю. Ни один не смог противостоять непреклонной воле, которая постепенно, шаг за шагом, становилась тиранической, незаметно повелевала и раздавала страшные поручения, словно оказывая величайшую милость.

Однажды вечером, когда над городом стали зажигаться огни, он неожиданно пришел к Косте Липану. Это было тем более неожиданно, что до этого все встречи происходили в заранее назначенном месте и в обусловленные часы. Костя, по правде говоря, удивился, откуда приезжий знает его адрес (об этом никогда не говорилось), и время, когда его можно застать дома.

Спартак аккуратно положил на стол шляпу и стал снимать перчатки, загадочно усмехаясь в прокуренную бородку. Затем, подойдя к окну и посмотрев вниз, он заговорил:

— Чудесно ты устроился! Выбрал себе жилье как нельзя лучше! В центре города, где самое оживленное движение. На одном этаже — зубной врач, на другом — рекламная контора. Можно входить и выходить незамеченным — сразу теряешься в уличной толпе. Не так ли, мой юный друг?

— Я тоже нахожу, что вышло удачно, — ответил польщенный Костя, тщательно подбирая немецкие слова, поскольку его гость, в совершенстве владеющий семью-восемью европейскими языками, в рассеянности заговорил сейчас по-немецки.

Тот отвернулся от окна, хлопнул Костю по плечу своей костлявой рукой и засмеялся, дергаясь, как расхлябанный паяц.

— Потрясающая наивность! Очаровательная юность! Ты никогда не задавался вопросом, мой юный друг, нет ли среди стольких людей, которые здесь шляются, некоего человечка, который входит за тобой, поджидает тебя и выходит вслед за тобой именно потому, что здесь его никто не замечает и никому не приходит в голову поинтересоваться, чего он тут ищет?

— Иногда я подумывал об этом, — признался Костя Липан. — Но потом убедился, что слежки за мной нет. Я никогда не замечал никаких подозрительных субъектов.

— А что значит «подозрительный субъект»? В конечном счете — кто не подозрителен? Вот я, например?

Гость не стал ждать ответа, снова подошел к окну и, заложив руки назад, за фалды своего поношенного, старомодного, позеленевшего сюртука, стал глядеть на головы прохожих.

Созерцание улицы в этот вечерний час, когда освещенная огнями витрин Каля-Викторией кишит людьми, надолго захватило его; Костя Липан даже решил, что гость забыл о его существовании, и почувствовал себя оскорбленным. Но внезапно тот отошел от окна, гнусаво рассмеялся и, вытащив желтый пакет с табаком, стал скручивать цигарку.

— Интересное зрелище, если смотреть сверху! Ты не можешь себе представить, как в этот час один город похож на другой, на бесчисленные другие города. Я бывал примерно в сорока столицах и пародиях на столицу, вроде этого Бухареста, воображающего себя восточноевропейским Парижем! Повсюду в этот час загораются те же витрины, газетчики так же размахивают специальными выпусками, на пересечениях бульваров — такие же пробки авто… Повсюду из душных контор выползают одинаковые буржуазные червяки, а с заводов выпускают рабочий скот, который бредет во мрак окраинных кварталов… Они считают себя свободными, но свобода их — рабская! Поистине ужасно, мой юный друг, именно то, что они не понимают, что они — рабы. Рабы в древности, по крайней мере, знали это. Подойди и посмотри на них сверху… Разве не нелепость, что они считают себя свободными?

Костя послушно подошел к окну и глянул вниз, на давно знакомую ему картину вечерней улицы.

— А ты не замечаешь ничего заслуживающего особого внимания? — внезапно спросил его гость. — Во всяком случае, более интересного для тебя, чем мои банальные рассуждения?

Костя не узрел ничего, кроме обычной улицы с обычным людским потоком.

— Придется тебе помочь! — объявил приезжий. — Посмотри-ка на того типа, вон там, видишь? В черной шляпе и сером плаще. Ты, разумеется, никогда не замечал его. Или же, если тебе приходилось его увидеть, ты считал, что он поджидает кого-то из парикмахерской, потому что он толчется около нее, время от времени заглядывает внутрь, прогуливается и снова возвращается… Видишь ты его теперь? Когда он поворачивается к нам спиной, он может наблюдать всю улицу в зеркало у входа в парикмахерскую… Он не так-то глуп! Свое дело знает! И не удивляйся, если завтра он встретится с тобой на лестнице, поднимаясь к зубному врачу или спускаясь из рекламного бюро. Не удивляйся и тому, что он знает твою комнату, как свои пять пальцев. Есть ключи, которые отпирают все замки и запоры; есть люди, любопытство которых безгранично. Понял теперь? Кажется этот субъект тебе подозрительным? Обязательно ли, чтоб он таким казался?..

— Но я его никогда не видел! — стал поспешно оправдываться Костя Липан. — В Бухаресте полным-полно людей в черных шляпах и в серых плащах. Да ведь отсюда невозможно разглядеть даже его лица.

— Можешь сделать опыт, мой юный друг, если мой опыт тебя не убеждает. Спустись-ка на улицу, прогуляйся до угла и зайди в пивную или кафе. Уверяю тебя, ты с удивлением обнаружишь, что по странному совпадению из всех людей в черных шляпах и серых плащах, таскающихся по Бухаресту, именно этот тип войдет вслед за тобой в кафе или пивную, именно он усядется за столик, развернет газету и станет расплачиваться только после того, как ты сам позовешь кельнера и попросишь счет… Если только он не будет поджидать тебя у выхода, как сейчас.

— Не может быть! — отказался поверить Костя Липан.

— Ты, разумеется, уверен, что этого не может быть. Но моя уверенность основывается на данных, о которых ты и понятия не имеешь за отсутствием опыта. Ведь ты, что называется, дилетант. Неисправимый дилетант во всем, чего желаешь и ищешь. На тебе лежит клеймо твоего общества! Ты бунтуешь против него, но и твой бунт — того же калибра! Слова, слова… Ну, а теперь я возвращаюсь к тому, что привело меня к тебе. Одно связано с другим. Как я и ожидал, люди, к числу которых принадлежит и этот субъект под окном, весьма пекутся о тебе. Могу уверить тебя, что кое-где существует реестр, где записывается твоя жизнь с подробными указаниями часа, когда ты лег спать и когда встал месяц тому назад, с кем говорил; есть там и кое-какие копии с полученных тобою писем.

— Не может быть! — твердил Костя.

— Не только очень может быть, но, безусловно, так и есть. Однако из этого не следует, что ты должен впадать в панику. Такую же бухгалтерию завели на меня в десяти полициях разных стран, но меня это ничуть не стеснило… Поэтому тебе нечего пугаться! Я получил верные сведения. В вашей полиции, как и во всех полициях мира, сколько угодно дураков и болтунов. От одного такого дурака, который к тому же и самый большой болтун из всех, кого могла сыскать тайная полиция для сохранения тайны, я и узнал, где ты теперь живешь, где жил два года назад, кому и по каким причинам поручено вести о тебе столь примечательный реестр… Ты не можешь представить себе, как легко открываются двери и развязываются языки при виде удостоверения тайного агента, приехавшего, предположим, из Франции, и нескольких рекомендаций, даже когда они подделаны наигрубейшим образом. Таким путем я узнал об установленной за тобой слежке от тех самых людей, которые эту слежку ведут.

— Значит, все, что мы подготовили… — ужаснулся Костя, вытирая выступивший на лбу холодный пот. — Теперь можно всего ожидать… Мы… — Он хотел сказать «погибли», но испугался не то серьезности, не то смешной торжественности этого слова.

Гость засмеялся, показав позеленевшие зубы, и стал расхаживать взад и вперед, заложив руки за спину и оглашая комнату мерным противным скрипом.

Затем он остановился и поглядел на Костю, который, сраженный этой вестью, опустился на край кровати. В глазах его из-под пенсне со шнуром мелькнула жалость.

— Как ты молод и все еще играешь в конспирацию и заговоры! Скажи-ка, как ты себе все это представляешь?.. Значит, ты можешь устраивать тайные сходки, готовить целый ряд действий, направленных непосредственно против общественного порядка, и при этом ты воображаешь, что общество не имеет права принять меры самозащиты? Ты думаешь, что я вот так вслепую и приехал, чтобы сразу попасть в западню вместе со всей вашей братией? Знай же, мой юный друг, что прежде, чем встретиться со всеми вами, которых ты совершенно не знаешь, первой моей заботой было, сойдя с поезда, отправиться в вашу полицию и засвидетельствовать ей свое почтение.

— Значит, ты шпион! Провокатор! Ты обманул и других, тех несчастных, которых я не знаю! — Костя Липан вскочил на ноги, стиснув зубы и сжав кулаки, готовый вытрясти из расползающегося сюртука эти обтянутые кожей кости.

Гость поудобнее расселся на стуле, вытянул ноги и разразился хохотом, хлопая себя руками по костлявым коленям в приступе необузданного веселья, закончившегося приступом кашля.

— Ха-ха-ха! Ну и неистовый парень! «Провокатор! Шпион!» Что еще? Говори же, прошу тебя! Ну разве не прост и не безошибочен мой метод? Один и тот же прием повсюду. Первым делом я налаживаю отношении с полицией страны, куда приехал, от имени полиции страны, откуда явился. С самого начала все подозрения отпадают. Я могу наладить связь с кем угодно, где угодно и когда угодно в целях «секретного задания», с которым прибыл. Местная полиция, вместо того чтобы чинить препятствия, предлагает мне свои услуги. Просто, как детская игра. Я знаю то, что известно им, но они-то не знают того, чего хочу я! Могу заверить тебя, что когда мы с тобой вместе выйдем отсюда, то субъект в черной шляпе и сером плаще будет потирать руки от удовольствия, восхищаясь ловкостью, с которой агент иностранной полиции сумел так легко войти к тебе в доверие. Посмотри в окно, там ли еще этот господин. Ведь ты давеча в этом сомневался.

Костя подошел к окну и удостоверился, что агент действительно оставался на своем посту.

— Все это абсолютно не важно, — продолжал приезжий, снова принявшись шагать по комнате. — Могу заверить, что тебе не грозит ни малейшая опасность. Ни тебе, ни другим… как бы их назвать… нашим соратникам, которых ты не знаешь, хотя они живут в твоем городе. Вас никто всерьез не принимает. Вы даже полезны — в той мере, в какой правительство может забить тревогу по поводу ваших козней, преследовать вас и даже арестовывать, когда ему выгодно отвлечь общественное мнение от других, более неприятных событий… Вы, дорогой мой друг, — резерв. Если бы вас не было, полиция вас выдумала бы… И человек в черной шляпе и сером плаще там, на улице, как мне кажется, следит больше за тем, как бы с вами чего не случилось, а не за тем, как бы вы чего не натворили!.. Вы необходимы и потому имеете право на покровительство… Это я узнал у вашей восхитительной полиции. А еще я узнал от этих же любезных людей, что забастовка на угольных шахтах вспыхнет самое большее через две недели. И пора! Я уже стал скучать. Теперь наконец заговорит и эта штучка!

С этими словами гость с ловкостью фокусника извлек из-под полы револьвер и подбросил его на сухощавой ладони.

Тощая, хилая фигура, гнусавость, поношенный сюртук — все, вместе взятое, показалось Косте зловещим и карикатурным воплощением его революционных мечтаний. Совсем иным представлял он себе человека борьбы и действий. Вернее, людей борьбы и действий. Никогда не мог он вообразить их себе как одиночек, мечущихся по свету, словно коммивояжеры покушений. Контраст между этой незначительной внешностью пенсионера с бесцветным лицом, сгорбленной спиной и пенсне на шнурке и смертоносным оружием заставил его содрогнуться. Костя понял, что для этого человека, скрывавшего под безобидной внешностью дерзость и проницательность безумца, не существует никаких преград. В его двойной, темной игре никто не мог разобраться, и, несомненно, для каждого препятствия у него был в запасе десяток трамплинов, при помощи которых он каждый раз после прыжка оказывался на ногах, как ванька-встанька. Но разве это — революция? Разве это — подлинная борьба? И что представляла бы собой победа этого человека и его сообщников?

— Стрелять умеешь? — спросил гость, прицеливаясь в невидимую точку и щуря глаз под стеклом пенсне.

— Немного, — солгал Костя, боясь показаться мальчишкой; на самом деле он никогда не держал в руках револьвера.

— Обязательно надо упражняться! Я попадаю в ребро визитной карточки. Но особенно точно бью вот сюда. — Он дотронулся пальцем до виска Кости. — Сначала я целых два года упражнялся на манекене. И теперь никогда не промахиваюсь!.. Впрочем, для большей верности я всегда стреляю вторично. Револьвер — мой лучший товарищ! Самый верный друг! Тридцать лет мы с ним вместе странствуем по свету и не можем пожаловаться друг на друга…

Приезжий стал подкидывать револьвер из вороненой стали на ладони, словно измеряя его вес; делал вид, что роняет, и подхватывал на лету; вертел и балансировал на кончиках пальцев; нелепая марионетка в позеленевшем сюртуке забавлялась грозной игрушкой, несущей смерть.

В этой игре было столько ловкости и проворства, бесцветные глаза так заблистали, человек внезапно так преобразился, будто холодный металл влил в него жизненный флюид, заставивший кровь быстрее бежать по жилам, придавший эластичность одеревеневшим мускулам.

На мгновение Косте показалось, что весь этот облик — потухшие глаза, испорченные зубы, редкие волосы, грязновато-желтая бороденка — лишь обманчивая маска, надетая на молодое лицо, чтобы при помощи этой уловки отвести подозрения, представиться безобидным. И Костя ждал, что, быть может, маска спадет, как слетает с фокусника борода из пакли, и покажется подлинный борец, могучий, грозный и мстительный, как в легенде, предшествовавшей его появлению.

Но гость, устав от своей небезопасной забавы, прекратил игру, засунул револьвер, словно простую табакерку, под полу сюртука и, вновь обретя безликую внешность отставного учителя, по-стариковски покашлял и стал натягивать перчатки на костлявые пальцы.

Он опять подошел к окну и стал смотреть на головы прохожих.

— Ты думаешь, — заговорил он, не оборачиваясь, — стоит совершить что-нибудь для этих червей? В своей закоренелой тупости они даже не сознают собственного несчастья. Если ты хочешь их осчастливить, это надо делать без их ведома, насильно, вопреки их воле. Наперекор им! Лицо мира не смогут изменить ни новая религия, ни армия вдохновенных пророков. Дайте мне четыреста человек-роботов. Четыре сотни тупиц или кретинов, не способных соображать, потому что им это ни к чему… Пусть только слепо повинуются!.. Пусть эти четыреста в один и тот же час взорвут в четырехстах городах парламенты, министерства, почты и вокзалы… Но первое условие — чтоб они не рассуждали! Взять их из приютов для полоумных или глухонемых — и пусть выполняют приказ!..

Он добавил еще что-то на языке, не знакомом Косте Липану. Опомнившись, он обернулся и сказал с улыбкой, словно признаваясь в слабости, которая имеет право на снисхождение:

— Прости! Иногда я забываю, в какой стране нахожусь и на каком языке надо изъясняться, чтобы быть понятым. Да, впрочем, я и не стремлюсь к тому, чтобы меня поняли! — Он нахлобучил шляпу. Бесформенный котелок, который придал его облику последнюю черточку нелепости. И повторил: — Я не стремлюсь к тому, чтоб меня поняли!

Он посмотрел на голые стены, скошенный потолок мансарды, на железную печку, на кровать с грубым одеялом и снова заговорил, стоя неподвижно со шляпой на голове, словно тряпочная кукла, словно чучело, какое выставляют на сцену чревовещатели во время своих представлений.

— Знаешь, юноша, твоя комната напомнила мне кое-что, давно прошедшее… Другую комнату, в которой жил другой юноша. Где-то, не важно, в какой стране и в какое время… Там было такое же окно под потолком… Оттуда тоже можно было увидеть небо вверху и людей внизу. Червей внизу! Была и железная кровать, как у тебя. Койка молодого бедняка. Не важно, что случилось потом. Достаточно тебе знать, что юноша встал на колени возле этой кровати и поклялся, что не забудет и не простит. Поклялся, положив свою руку на похолодевшую руку!.. Потом спустился по ступенькам, чтобы не возвращаться более, и с тех пор скитается по свету и повсюду находит способы расплаты… Я всегда целю сюда! — Судорожными движениями механического манекена он указал пальцем на висок Кости. — И никогда не промахиваюсь!.. Я старик, но рука у меня не дрожит. Я еще не закончил! Я расплачиваюсь за всех — и со всеми… Я понимаю: ты считаешь меня безумцем… Ненависть никогда не была безумием! Так же как трусость вовсе не обязательно означает благоразумие. А теперь я окажу тебе услугу. На сегодняшний вечер я освобожу тебя от этого типа на улице. Я задам ему один-единственный вопрос и предложу сигарету. Я уверен, что он отправится со мной в ближайший трактир. Я испытываю непреодолимую тягу к полицейским всех наций и признаюсь тебе, что сам внушаю им отвратительное доверие… Ну, спокойной ночи. Упражняйся в стрельбе! На, я оставляю это тебе! — Он вытащил из кармана револьвер и бросил его на кровать. — У меня есть еще один в другом кармане. Упражняйся ежедневно! Учись всегда попадать сюда!

Гость рывком приподнял шляпу, вышел, аккуратно прикрыл за собой дверь и стал спускаться по винтовой лестнице, поскрипывая ботинками.

Костя остался сидеть на краю кровати, сжав ладонями виски.

Нет! Это не то! Не может это быть таким!

Но что же теперь?..