Салли

Дробовик и копчёная индейка на гарнир

— Это то самое платье? — спрашиваю, слегка поворачиваясь перед Молли и Уилер.

Уилер присвистывает.

— Детка, это точно оно.

— Если и есть платье, в котором можно признаться в вечной любви своему лучшему другу, то это оно. — Молли радостно хлопает в ладоши, а потом крепко обнимает меня. — Я так счастлива, что ты остаёшься в Хартсвилле. Всё ещё не могу в это поверить. Конечно, я радовалась, когда ты получила работу в университете Итаки, но, честно говоря, надеялась, что ты останешься здесь. Мы тебя очень любим.

— И я вас люблю.

Отступив на шаг, я разглаживаю изящную ткань платья на бёдрах. Оно алое, как пожарная машина, точно в тон моим любимым сапогам Bellamy Brooks. На ощупь мягкое, словно шёлк, и приятно скользит по ногам.

Я улыбаюсь, разглядывая себя в высоком зеркале, стоящем в углу бывшей спальни Молли в Новом доме.

Когда несколько дней назад я официально отказалась от работы в университете Итаки, я решила устроить небольшую спонтанную встречу по случаю Дня друзей, чтобы поделиться этой новостью. Надеюсь, она будет радостной. Мне нужно объясниться перед всеми.

Мне также хочется, чтобы Уайат увидел, насколько серьёзно я отношусь к нашим отношениям. Своим решением остаться я хочу показать, как сильно я его люблю и как горжусь тем, что мы строим здесь, в Хартсвилле.

Честно говоря, я тысячу раз сомневалась, хорошая ли это идея. А вдруг отец устроит скандал? А вдруг я опозорюсь? Или, что ещё хуже, опозорю Уайатта?

Молли убедила меня рискнуть. Она была первой, кому я рассказала об увольнении, сразу после разговора с куратором. Когда я упомянула о том, что хочу сделать этот и без того смелый шаг ещё более грандиозным, она сразу поддержала меня.

— Кэш терпеть не может драму, — сказала она. — Но Уайатт? Этот парень согласился изображать твоего парня, хотя знал, что не сможет держать себя в руках. Он живёт ради таких вещей. Так что, если ты хочешь заявить о своих чувствах громко, делай это! Люби своего мужчину открыто, подруга. Живи так, как хочется.

Вот так я и оказалась в этом платье — эффектном, сияющем, которое я одолжила из гардероба Молли. Оно особенное и придаёт мне именно ту уверенность, которая сейчас так нужна.

— Ты потрясающе выглядишь, — говорит Молли. — И, кстати, не выглядишь слишком нервной.

— Вот это удивительно, потому что мне так страшно, что кажется, будто сейчас стошнит. Но обещаю, что постараюсь не испортить твоё платье, Молли.

Она только улыбается и заправляет мне прядь волос за ухо.

— О платье не переживай. Лучше беспокойся о том, как Уайатт разберёт тебя по кусочкам, когда заберёт домой.

— Этот парень просто дикий в постели, да? — мечтательно спрашивает Уилер.

Молли всё так же улыбается.

— Ну так, собственно, об этом и просила мисс Салли — веселья с дикими ковбоями. И посмотри, что вышло! Ты сказала вселенной, чего хочешь, и вот оно, пожалуйста.

— Только ты забываешь, что я двадцать лет хотела Уайатта, но даже пальцем его не тронула. Я была уверена, что ему никогда не понравится такая, как я. Более того, я боялась, что потеряю его, если мы вдруг станем больше, чем друзья.

— Но ты набралась смелости и всё-таки рискнула. — Молли щёлкает пальцами. — И вот что вышло.

— Да. — Меня захлёстывает волна восторга, радости, предвкушения и почти нереальности происходящего. — Такое ощущение, что я попала в какую-то другую реальность. Будто всё вокруг — один сплошной хаос. Я вообще не знаю, что делать с работой. Да, я почти живу у Уайатта, но мы даже не обсуждали, чтобы съехаться официально...

— Он хочет, чтобы ты переехала, — твёрдо говорит Уилер. — Ты же знаешь, что хочет.

Молли так же уверенно кивает.

— Все знают, что Уайатт Риверс готов был надеть тебе кольцо ещё вчера.

Я хочу возразить, отмахнуться от их слов.

Но вместо этого просто улыбаюсь. Они правы.

Всё это кажется таким... правильным.

— В общем, у меня был план — чёткий, разумный, хороший план. А теперь никакого плана нет, кроме одного: строить здесь жизнь с Уайаттом.

Уилер пожимает плечами.

— Звучит как вполне достойный план. С остальным разберёшься.

— Если вы хотите быть вместе, у вас всё получится, — добавляет Молли. — Я это знаю по своему опыту.

Я так счастлива, что, кажется, вот-вот лопну.

— Очень на это надеюсь.

— Мы дадим твоему отцу понять, что работа — вопрос, над которым мы активно работаем. — Молли подмигивает. — Я понимаю, что тебя беспокоит его реакция.

Беспокоит настолько, что я едва не теряю сознание.

— Я просто хочу, чтобы он мне доверял. Я никогда не принимала плохих решений, никогда его не разочаровывала. И сейчас я не совершаю ошибку.

Молли берёт меня за руку.

— Я горжусь тобой за то, что ты стоишь на своём.

Остаётся надеяться, что отец скажет то же самое.

* * *

Мама и я готовили еду для Дня друзей уже несколько дней, но этим утром я всё равно провела в кухне Нового дома, заканчивая последние приготовления — накрывала большой деревянный стол самой красивой посудой и бокалами, выжимала лимоны для кленово-бурбоновых коктейлей, доставала из холодильника индейку, которую мы закоптили вчера, чтобы она дошла до комнатной температуры.

Сейчас половина пятого, и я снова на кухне, уже в своём красном платье. Гости должны прийти к пяти. Уайатт провёл весь день на встрече с Кэшем и их подрядчиком, обсуждая планы строительства новой конюшни на стороне ранчо Риверс.

Я не могу дождаться, когда увижу его.

Точнее, не могу дождаться, когда увижу его лицо, когда скажу всем, что остаюсь в Хартсвилле. Он будет так, так счастлив. Интересно, предложит ли он мне переехать к нему.

И как мама отреагирует на реакцию папы? Она с самого начала поддерживала мои отношения с Уайаттом, но я знаю, как гордится моим образованием и будущим, которое я для себя выстроила. Хотя... та наша беседа на кухне... она ведь сама сказала, чтобы я слушала своё сердце. Значит, она будет рада за меня — за нас, верно?

Я надеваю фартук, чтобы не запачкать платье Молли. Руки дрожат, когда я натягиваю прихватки и достаю огромную восьмикилограммовую индейку из духовки. После повторного разогрева кухня наполнилась потрясающим ароматом дымка от гикори и карамелизированного лука. Желудок урчит, несмотря на нервное напряжение.

— Ух ты, как же это вкусно пахнет.

Я чуть не роняю противень от неожиданности. Поставив его на плиту, оборачиваюсь и вижу, как в кухню входит отец.

В руках у него два хозяйственных пакета. Я и без вопросов знаю, что там — маминый ореховый пирог, какой-нибудь подарок для Эллы в честь Дня благодарения и льняные салфетки, которые мама специально выгладила для меня, чтобы они сочетались с посудой.

Сердце сжимается, когда я замечаю, каким уставшим он выглядит. Круги под глазами — тёмно-фиолетовые. На мгновение моя решимость даёт трещину. Последнее, чего мне хочется, — это добавлять отцу ещё стресса. Он и так слишком много работает и слишком много волнуется.

Но это больше не моя проблема. Моё дело — жить свою жизнь, а не решать его заботы.

— Хорошо, что мама вложилась в этот гриль, — говорю я, имея в виду наш новый коптильный гриль. — Думаю, индейка получится потрясающей. Как ты?

Он ставит пакеты на стол.

— Нормально. Долгий день, но ничего нового. Мама попросила передать тебе это, пока она в душе. Я всю неделю ждал этого Дня друзей.

— Я тоже. — Развязывая фартук, я стягиваю его через голову. — Думаю, это может стать хорошей традицией, знаешь? Менее официально, чем День благодарения, но еда такая же вкусная, вино отличное. И плюс ты сам выбираешь гостей. В общем, лучшее из двух миров.

И тут я замечаю, что отец не просто смотрит на меня — он смотрит на моё красное платье. И выражение лица у него становится жёстким.

— Слишком нарядно для неофициального ужина, — замечает он.

Мой желудок падает куда-то в пропасть.

— Всё-таки особенный случай.

— Последний раз я видел тебя такой нарядной, когда ты собиралась на пикник с Уайаттом. Тогда ты убеждала меня, что вы просто друзья.

Господи. Папа всё понял. Конечно, понял. Он знает меня лучше многих.

— Что происходит, Салли? — Он опирается ладонями на столешницу. — И, пожалуйста, в этот раз не ври мне.

Я встречаю его взгляд. В горле пересыхает.

— Сегодня мы отмечаем новое начало. Я… — просто дыши — …я не буду работать в университете Итаки.

Тишина.

Ужасная, мучительная тишина, наполненная отцовским осуждением. Его разочарованием.

Лицо пылает от жара. Но пути назад уже нет. Раз уж ввязалась, нужно идти до конца.

— Выслушаешь меня? — спрашиваю.

На его челюсти дёргается мышца.

— Хорошо.

— С тех пор как я вернулась в Хартсвилл, я многое осознала. Всегда чувствовала, что в моей жизни в Итаке чего-то не хватает, но не могла понять, чего именно. Я любила свою работу, но… наверное, мне было одиноко? Или изолированно? Преподаватели требовали от нас всё больше операций, больше исследований, постоянно подталкивали нас становиться лучшими. Но ради чего? Всё сводилось к грантам, к прессе, к наградам. Это уже не было ни про животных, ни даже про людей. Да, для ординатуры университет Итаки был хорошим местом, но для жизни — нет. Я хочу взять всё, чему научилась там, и применить здесь…

— У тебя предназначение выше этого.

Гнев вспыхивает во мне мгновенно.

— Какое может быть предназначение выше, чем служить своему сообществу? Чем наполнять свою душу работой, которая имеет смысл, рядом с людьми, которых я люблю?

— Поверь мне, ты не хочешь такой жизни…

— Поверь мне, что то, что мы живём в одном городе, ещё не значит, что у нас будет одна жизнь.

Отец моргает, явно сбитый с толку моей настойчивостью. Я никогда так с ним не разговаривала.

А если задуматься, я вообще никогда ему не перечила. Даже в детстве.

— Ты должен мне довериться, — говорю я. — Я бы не осталась в Хартсвилле, если бы не верила, что смогу здесь что-то изменить. Но я люблю своих друзей и свою семью…

— Ты влюбилась в Уайатта, вот почему ты остаёшься. — Лицо отца искажается в болезненной гримасе. — Просто скажи это.

— Да, я влюбилась в него. Но он не причина, почему я остаюсь. Не единственная причина.

Кулаки отца сжимаются.

— Это ошибка. Я говорил ему…

— Я знаю, что ты ему говорил.

— Какой мужчина позволит своей женщине отказаться от возможности всей жизни?

— Уайат не знает…

— Не могу поверить, что он так меня предал.

— Никто тебя не предавал! — возмущённо фыркаю я. — Разве ты не понимаешь? Это хорошо, пап. Твоя дочь выбрала счастье — и это хорошо.

Он смотрит на меня, и в его взгляде сверкает такая ярость, что у меня перехватывает дыхание.

— Я не согласен. Ты знаешь, как сильно я жалею, что не сделал в жизни большего? Сколько возможностей упустил? Спасённые жизни, деньги… У тебя есть всё это, и ты отказываешься? — Он качает головой. — Ты вообще кем себя возомнила?

А потом резко разворачивается и направляется к двери.

— Папа…

Он поднимает руку.

— Оставь меня, Салли.

— Куда ты?

— Я сказал, оставь меня.

Он хватается за ручку и с силой захлопывает за собой дверь.

Это вышло намного, намного хуже, чем я ожидала. Я понимаю, почему отец разочарован. Но чтобы так разозлиться? Обвинять Уайатта, думать о нём в худшем свете? Это уже слишком.

Ноги подкашиваются. Я комкаю фартук, швыряю его на столешницу и бросаюсь следом. Но уже поздно. Когда я выбегаю во двор, папа уже выезжает с участка, поднимая гравий облаком пыли. Я пытаюсь собраться с мыслями. Куда он мог направиться? Не думаю, что он поедет домой — для этого он слишком зол. Скорее всего, он ищет Уайатта.

Господи, что он собирается с ним сделать?

Если я не ошибаюсь, Уайатт либо ещё в офисе ранчо, либо в конюшне, загоняет лошадей.

Я решаю бежать в конюшню.

Забегаю в дом, хватаю телефон, накидываю куртку и бросаюсь в сгущающиеся сумерки.

Всё это время я молюсь, чтобы не опоздать.