Салли

ЛЮБОВЬ — ЭТО КОВБОЙ

Я сплю как убитая, когда звонит телефон.

Открываю глаза — ничего не вижу. Полная, кромешная темнота.

Я ещё не подняла трубку, но уже знаю, кто это. Единственные номера, которые у меня не отключены на ночь — это папин, мамин и Уайатта.

— Ты уже не спишь, Солнце? — спросонья бормочет Уайатт рядом.

— Уже не сплю. Прости.

— Всё нормально. Что там за срочность?

Я срываю телефон с зарядки.

— Сейчас узнаю.

— Прости, что беспокою, милая, — говорит папа, когда я отвечаю. — Но на ранчо Уоллесов был пожар.

— Боже мой! — я прижимаю руку к груди. — Все в порядке?

— Похоже, огонь был небольшой, его уже потушили. Но две их лошади сильно пострадали, когда пытались убежать. Ава Бартлетт снова спрашивала о тебе.

— Я буду там как можно скорее.

Уайатт уже сел и включил лампу на своей стороне кровати. Он потирает лицо, а мышцы на его руках и спине напряжённо двигаются.

Сначала я разберусь с этим ЧП. А потом разберусь с тем, что вечно горит во мне рядом с моим парнем.

— Отлично, — отвечает папа. — Встречу тебя там. Всё необходимое уже подготовил.

Сердце сжимается. Несмотря на свои недостатки, папа хороший человек. Заботливый.

— Спасибо.

— Веди осторожно.

— Конечно. Люблю тебя.

— И я тебя, — говорит он, и я вешаю трубку. Уайатт уже встаёт с кровати.

— Что ты делаешь?

— Я еду с тобой.

Он голый, в последнее время мы часто бываем голыми, и я не могу не улыбнуться, заметив, насколько его задница бледнее всего остального.

Очень уж она у него хорошая — упругая, рельефная, с двумя родинками на левой стороне.

— Тебе не обязательно…

— Но я хочу. Там был пожар, наверняка нужны лишние руки. И вообще, ты не поедешь одна в такую темень. — Он кивает на окно. — Да и знаешь, что такое «компетентность как афродизиак»?

Я смеюсь, когда он обходит кровать и протягивает мне руку. Беру её, и он вытягивает меня из постели.

— О да. Думаю об этом каждый раз, когда смотрю на тебя.

— А ты — воплощение этого, когда работаешь, — говорит он, обхватывая меня за зад. — Так что оставь немного сил для меня, когда всё закончится, потому что, чую, мне потом будет очень жарко.

— Думаю, я справлюсь.

Мы одеваемся и выходим за пять минут. Уже на грунтовке, ведущей от ранчо Лаки Ривер к шоссе 21, Уайатт протягивает мне стеклянную бутылку «Кока-Колы».

— Знаю, что это не кофе, но хоть как-то поможет взбодриться, — говорит он.

Я улыбаюсь, открываю бардачок и нахожу там старую латунную открывалку — мы пользуемся ею с… Боже, даже ещё до того, как начали мешать Колу с Джеком.

— Спасибо, красавчик.

— Всегда пожалуйста, Солнце.

Я бросаю на него взгляды во время поездки. На нём бейсболка, надетая козырьком назад, и джинсовая куртка с меховой подкладкой. Его кадык плавно двигается, когда он пьёт.

Я люблю этого мужчину. Люблю, что он сейчас рядом. Я всё время представляю нас вот так. Не вот это ночное пробуждение, конечно — это ужасно. Но саму идею, что мы можем работать вместе.

Надо только понять, чем именно я хочу заниматься.

— Что? — спрашивает Уайатт, поймав мой взгляд.

Я качаю головой.

— Просто люблю смотреть на тебя.

— Большинство людей любят.

Закатываю глаза, улыбаюсь и шлёпаю его по плечу.

— Зря я тебя похвалила. Твоё эго явно не нуждается в подпитке.

— Может, и не нуждается, но я точно не против, — ухмыляется он, убирая пустую бутылку в подстаканник между нами. — Ты в порядке?

Господи, как же я ненавижу, что он так легко чувствует мои настроения. Что он замечает. Что заботится.

И как же я это люблю. Люблю всё в нём. А то, что у нас нет чёткого плана на будущее, разрывает меня изнутри.

— У нас ведь всё будет хорошо, да?

Грудь Уайатта мощно поднимается на вдохе. Он меняет руки на руле и кладёт правую ладонь мне на ногу. Этот жест уже стал привычным — он делает так часто в последнее время. Но сердце всё равно замирает, как в тот самый первый раз.

— У нас всё будет хорошо, Сал.

Запах гари доносится до нас ещё до того, как мы сворачиваем к ранчо Уоллесов. Уайатт хмурится, направляя грузовик к конюшне. Света нет, несколько окон выбиты.

Повсюду люди, с фонариками и телефонами в руках.

Мы с Уайаттом выскакиваем из машины. Он тут же находит Бека, который объясняет, что случилось. Оказалось, пожар начался из-за неисправной проводки в одном из стойл. Персоналу удалось быстро потушить огонь, но амбар серьёзно пострадал.

Отдельная мысль: приятно видеть, что их с Беком вечное соперничество наконец-то сошло на нет. Как и полагается ковбоям, они молча договорились, что сейчас не время для обид и неловкости. Работа на ранчо всегда важнее.

Папа уже здесь. Он стоит у входа в амбар вместе с Авой и Вэнсом.

— Каркас цел, — кивает он в сторону здания. — Но внутри повреждений полно.

Ава кивает.

— К счастью, всех животных успели вывести. Кроме этих двух лошадей, все в порядке. Если вы не против, давайте поторопимся. Мы держим раненых в арене на холме.

— Мы за вами, — кивает Уайатт.

Мы снова садимся в машину, и небольшой колонной, вместе с папой и Авой, двигаемся через ночную тишину.

Арена огромная — и невероятно впечатляющая. Когда я спрыгиваю с подножки грузовика, в нос ударяет запах свежего дерева и краски. Я бывала на родео не раз и всегда восхищалась бочковыми наездницами, которых там видела. Судя по всему, Уоллесы серьёзно вложились в свою программу, раз построили такое тренировочное сооружение.

Уайатт без слов берётся помогать мне и папе выгружать оборудование из кузова.

Встречаться с ковбоем — одни плюсы, думаю я, надевая налобный фонарик и заходя в просторное полутёмное помещение. Особенно с таким умным и опытным, как Уайатт. Мне не нужно говорить ему, чтобы он взял портативный рентген. Не нужно напоминать, что приближаться к испуганным раненым животным надо бесшумно.

Ава кивает на стойло слева.

— Этот бедняга не может опереться на переднюю ногу. А у того, — она показывает на следующее стойло, — похоже, проблема с задней левой.

Я закидываю стетоскоп на шею.

— Кто-нибудь видел, что случилось?

— Нет, но можно догадаться. Они запаниковали, и этих двоих затоптали.

— Ожоги есть?

— Я не заметила.

Живот сжимается от тревоги. Я встречаюсь взглядом с Уайаттом.

Он первым подходит к пострадавшему жеребцу. Это не грубость — он просто хочет убедиться, что меня тоже не затопчет раненое, напуганное животное размером с машину.

— Привет, дружище, — голос Уайатта низкий и мягкий.

Конь потрясающий — его чёрная, гладкая шерсть переливается в свете ламп. Но частое, судорожное дыхание выдаёт, насколько ему больно.

— Мы только помочь пришли. Болит, да? Всё будет хорошо.

Уайатт двигается медленно, подняв руки. Он тянется к лошади, но та тут же шарахается назад, дико вращая глазами.

Но мой ковбой просто так не сдастся.

— Ты в лучших руках, приятель. Самый лучший хирург здесь, чтобы позаботиться о тебе. Вот так. Тебе станет намного легче, как только она тебе поможет.

Он медленно, осторожно гладит коня по спине, и понемногу тот успокаивается.

А я... я просто разрываюсь изнутри. От тревоги за лошадь. От восторга перед Уайаттом.

От счастья, что занимаюсь любимым делом рядом с любимым человеком.

Я принадлежу этому месту. Глубоко внутри я всегда это знала, но мечты отца заслоняли моё желание вернуться в Техас и устроить здесь свою жизнь.

Через несколько минут Уайатт уже буквально кормит жеребёнка с рук. Потому что, опять же, Уайатт — настоящий ковбой и, выходя из дома, сообразил набить карманы куртки яблоками.

Поглаживая лошадь по морде, он бросает мне взгляд через плечо.

— Думаю, он готов, доктор Пауэлл.

Моргая, я вставляю кончики стетоскопа в уши.

— Благодарю, мистер Риверс.

Краем глаза замечаю, как Ава наклоняется к отцу и спрашивает:

— Они всегда так друг к другу обращаются?

— Похоже, это… что-то новенькое, — отвечает он.

Мне некогда разбираться с его тоном. Я берусь за работу, слушаю сердце и желудок жеребёнка, пока Уайатт продолжает гладить его, не давая вновь заволноваться.

Когда я приседаю, чтобы осмотреть повреждённую ногу, жеребёнок дёргается.

Уайатт кладёт руку ему на шею, успокаивая. Затем наклоняется и говорит:

— Похоже на открытый перелом.

Я хмурюсь.

— Как ты понял?

— Несколько лет назад лошадь Райдера сломала ногу в трёх местах, когда пыталась перепрыгнуть забор. — Уайатт кивает на травму. — Выглядело почти так же — отёк, этот смещённый осколок.

Рентген подтверждает его догадку: на снимках видно жуткое разрушение передней правой лучевой кости.

— Отличное чутьё, Уай, — говорю я, мысленно прикидывая, сколько наркоза понадобится животному такого размера.

Даже отец замечает.

— Ты, похоже, чёртовски хорошо в этом разбираешься.

— Учился у лучших, — отвечает Уайатт, глядя на него. — То есть у вас. И у Гарретта.

Я улыбаюсь.

— Ты получил мирового уровня образование в ковбойском деле, это уж точно.

— Не такое впечатляющее, как твоё…

— Но не менее важное, — бросаю взгляд на отца. — Так, ребята, понадобится помощь всех. Чтобы собрать ногу, нам понадобятся пластины, винты и кабели, но я почти уверена, что мы справимся.

Ава выглядит так, будто сейчас расплачется.

— Даже не представляете, как мне это облегчение. Спасибо, Салли. И вам всем спасибо, что приехали.

Я встречаюсь взглядом с Уайаттом.

Мы всегда так друг на друга смотрим, да? Находим друг друга глазами через всю комнату. Проверяем, как у другого дела.

Это лучшее и самое нелепое, что только может быть.

— Всегда пожалуйста, — говорит Уайатт. — Мы в своей стихии.

* * *

Когда жеребёнок дают успокоительное, Уайатт присаживается рядом. Вместе мы обсуждаем мой план операции. Он задаёт кучу вопросов. Почему шуруп надо ставить именно сюда? Что могут сделать кабели такого, чего не может пластина? Время пролетает незаметно, пока я отвечаю.

Папа и Вэнс присоединяются к нам в стойле, когда я начинаю операцию. Мы спокойно болтаем, пока работа идёт своим чередом. Когда я начинаю потеть, Уайатт каким-то образом находит бутылку воды и вставляет в неё трубочку, так что я могу пить, не снимая перчаток.

Когда я вворачиваю шурупы дрелью, он хмыкает.

— Теперь понятно, почему тебе нравятся все эти сериалы про убийства. Ты бы отличным маньяком стала.

Я смеюсь, и напряжение в коленях и глазах чуть отпускает.

— Я занимаюсь обратным расчленению. — Жестом указываю на ногу лошади. — Видишь? Я буквально собираю тела обратно.

— А значит, и разбирать их умеешь, да?

Я кручу дрель.

— Продолжай нести чушь, и сам узнаешь.

Он ухмыляется, и я тоже.

Когда операция заканчивается и я начинаю бинтовать жеребёнку ногу, я настолько вымотана, что кажется, упаду на месте. Но при этом меня переполняет энергия — я смеялась и говорила столько, что внутри всё вибрирует от счастья.

Вот что такое настоящее счастье, думаю я, когда Уайатт протягивает мне огромный картонный стакан с кофе и горячий бутерброд с яйцом и сыром из кухни миссис Уоллес.

Думаю об этом же, когда он находит в себе силы вжать большие пальцы в затёкшие мышцы у основания моей шеи, пока папа и Вэнс готовят к операции следующую лошадь. От этого короткого массажа по коже пробегает дрожь.

Тем временем Ава рассказывает мне о выздоровлении Пеппер. Она идёт на поправку так хорошо, что я разрешаю выпустить её из стойлового отдыха.

И тут меня осеняет.

Это ощущение принадлежности, значимости, общности — вот чего мне не хватает в Итаке. Эта связь с местом и людьми делает мою работу здесь такой осмысленной.

Папа никогда не работал в других местах, поэтому, может, он и не понимает, как тяжело заниматься хирургией там, где престиж важнее людей, а успех ставится выше спасённых жизней.

В Хартсвилле люди заботятся о правильных вещах.

Они тратят время и силы на то, чтобы поддерживать соседей, семьи, животных.

Они гордятся этим, и правильно делают. Здесь по-настоящему ощущается, что все мы в одной лодке, и это придаёт работе особую значимость. Здесь я чувствую, что моя работа важна. Что я сама важна.

В крупных университетах, где я работала, всё сводится к борьбе за место под солнцем — каждый сам за себя.

Но это не моё. Не то, чему меня учили мама и папа. И, может, если я выберу сообщество и принципы вместо громкого титула, они будут мной гордиться.

Я-то точно горжусь.

И в конечном итоге именно это и должно иметь значение, правда?

— Тебе нужна мотивационная речь в духе Рокки или справишься? — спрашивает Уайатт. — Ты уже работаешь на чистом упрямстве.

— Справлюсь. Ты тоже, наверное, выжат, Уай. Можешь не оставаться, я знаю, твои братья…

— В порядке. А я люблю смотреть, как ты закручиваешь… шурупы.

— Остроумно.

— У тебя всё получится.

Я улыбаюсь.

— Знаю.

* * *

Ава смотрит на кобылку, медленно покачивая головой.

— Ты творишь чудеса, Салли.

— Не будем спешить с выводами. Я пока осторожно оптимистична…

— А значит, эта милашка точно поправится, — кивает Уайатт в сторону лошади.

К счастью, операция у кобылки была проще, чем у жеребёнка. Оказалось, у неё сломаны рёбра и трещина в большеберцовой кости, но пластин для фиксации не потребовалось.

Я в восторге от того, как всё прошло. Но при этом я валюсь с ног, наблюдая, как папа и Вэнс убираются в стойле.

— Я правда не знаю, как вас всех отблагодарить, — Ава встречается со мной взглядом. — Ты невероятно талантлива. Когда Уоллесы попросили меня запустить здесь их программу подготовки…

— Программу подготовки? — перебивает её Уайатт.

— Они хотят выйти на соревнования по бочковому бегу, — объясняю я. — Разводить лошадей, тренировать наездников. Всем понемногу.

Если задуматься, это может быть возможностью, которую стоит рассмотреть. Я ведь не раз оперировала скаковых лошадей.

— Но да, — продолжает Ава, — я даже не представляла, какой высокий уровень ветеринарной помощи в Хартсвилле. Честно, ничего подобного раньше не видела, а мне кажется, я видела уже всё.

— Долго ты участвовала в соревнованиях? — спрашиваю я.

В глазах Авы мелькает ностальгия.

— Пять лет, но я чувствую, что готовилась к этому всю жизнь.

— Скучаешь?

— И да, и нет. Я была готова уйти. Когда забеременела дочкой, поняла, что пора.

— О! — Уайатт тут же оживляется. — Сколько ей лет?

— Три.

Я смотрю на Уайатта.

— Нам нужно познакомить её с Эллой, правда?

— У моего брата тоже есть трёхлетняя девочка, — объясняет он. — Классный возраст.

— Очень. И очень непростой.

— Надо будет устроить вам встречу.

Ава улыбается.

— Я бы не отказалась.

— Ты что, пытаешься сосватать Аву Сойеру? — спрашиваю я, когда мы с Уайаттом оказываемся в машине, достаточно далеко, чтобы нас никто не услышал.

Он ухмыляется.

— Чёрт возьми, ещё как пытаюсь. У них обоих трёхлетние дочки. Они оба одиноки.

— Откуда ты знаешь, что Ава одинока? Нет, стоп. Откуда ты вообще знаешь, что она не замужем?

Он пожимает плечами.

— Кольца нет, да и мужа или парня рядом не видно. Готов поспорить, что она свободна.

А я — нет.

И, похоже, в моей голове постепенно складывается план, как сделать так, чтобы это никогда, никогда не изменилось.

* * *

Позже тем же утром мы с Уайаттом и папой возвращаемся на ранчо Лаки Ривер. Обедаем со всеми в Новом доме. После того как я буквально вдыхаю мамин куриный пирог, моё тело сдаётся, и я приваливаюсь к плечу Уайатта. Мне кажется, что без зубочисток глаза просто не смогут держаться открытыми.

Кэш вытирает рот и поднимается из-за стола напротив нас.

— Почему бы вам не поехать домой? Мы справимся с табуном.

Я чувствую, как Уайатт замирает. То, что Кэш предлагает прикрыть брата, чтобы он мог отдохнуть со мной — это нечто.

— Точно?

— Пока эти болваны не устроят цирк. — Кэш сбивает бейсболку с головы Дюка.

— Эй! — возмущается Дюк. — Не трогай кепку. У меня сегодня ужасные волосы.

Молли усмехается из-за стола. У неё на коленях сидит Элла, и Молли терпеливо заплетает её длинные светлые волосы в две косички.

— Это не просто плохие волосы, а настоящая «прическа после кровати».

— Подожди, а с кем это ты в кровати валялся? — интересуется Райдер.

Дюк только ухмыляется.

— Джентльмены не целуются и не рассказывают.

— Хорошо, что ты не джентльмен, — фыркает Уайатт.

— А кто такой джентльмен? — спрашивает Элла.

Кэш наклоняется и целует её в щёчку.

— Я. Я джентльмен.

— Не всегда, — ухмыляется Молли.

Кэш сжимает её затылок.

— Не буду углубляться в подробности при порядочных людях, но ты не ошибаешься, милая.

Уайатт опускает голову и смотрит на меня. Глаза у него покрасневшие от усталости, но он всё равно улыбается, ловя нашу с ним тихую, личную шутку.

Ты превращаешь меня в животное, говорят морщинки у его глаз.

И я бы не хотела, чтобы было иначе, отвечаю, поворачивая голову и целуя его руку через рубашку.

— Но да, Салли заслужила передышку за свои сегодняшние чудеса, — продолжает Кэш.

— Уайатт тоже творил чудеса, — замечаю я.

Кэш приподнимает бровь.

— Мне стоит узнать подробности?

— Он подготовил лошадей, успокоил их, так что я смогла сделать свою работу без проблем, — объясняю я. — Лучший ассистент, который у меня когда-либо был. Ну, кроме папы, конечно.

— Серьёзно? — Кэш удивлённо смотрит на брата.

— Никогда раньше у меня не было ассистента, который приносил мне завтрак или выглядел так хорошо в процессе, так что да, серьёзно.

Уайатт оттягивает манжеты.

— Вы меня смущаете.

— Домой, — машет рукой Кэш. — Вы сегодня отлично поработали.

Дома у Уайатта мы быстро принимаем душ. Я настолько измотана, что даже не могу соблазниться горячим душем с моим невероятно горячим парнем, несмотря на то, что именно он помог мне сегодня понять, что счастье — это не карьера и не огромные зарплаты, а сообщество, забота и… свидания с милыми ковбоями.

Этот конкретный ковбой перевернул мой мир с ног на голову. В самом лучшем смысле.

Мы падаем в постель и проваливаемся в сон.

Следующее, что я осознаю, — в комнату льётся мягкий свет позднего полудня.

Уайатт уже не спит. Он лежит, повернув голову на подушке, и смотрит прямо в мои глаза.

Его взгляд такой пронзительный, такие синие, бездонные глаза, что у меня переворачивается сердце.

— Голодная? — его голос хриплый после сна.

Я тянусь к нему.

— Да.

* * *

Позже, после ужина, мы заваливаемся на диван с ноутбуками, чтобы разобраться с работой.

Как управляющий, Уайатт занимается масштабными изменениями на ранчо вместе с братьями, а значит, его работа включает в себя тонны писем, таблиц, счетов и прогнозов.

Я записываю заметки по сегодняшним операциям и отправляю их папе, Вэнсу и Аве. Проверяю статус поставки хирургических материалов, которые заказывала на этой неделе.

А потом…

Я пишу заявление об уходе и ставлю цифровую подпись с сегодняшней датой.

Желудок сжимается, когда я прикрепляю его к письму для своего научного руководителя и нажимаю Отправить.

Закрываю ноутбук и выдыхаю.

А потом улыбаюсь.

У меня ни черта нет чёткого плана на будущее. Создать официальное партнёрство с папой? Открыть собственную клинику? Попросить Аву взять меня к себе?

Я не знаю.

Знаю только одно — моя работа, моя жизнь теперь здесь.

Моё сердце всегда принадлежало Техасу. Мне просто нужно было открыть глаза и увидеть это самой.

Уайатт бросает на меня взгляд, свет от экрана освещает прямой изгиб его носа, полные губы.

— Кто-то у нас довольный.

Сказать ему, что я только что сделала? Можно. Наверное, даже нужно.

Но часть меня хочет сделать из этого сюрприз.

Уайатт так старался, чтобы наше первое свидание стало особенным. Это было мило, как много значения он придал этому моменту. И он просто потерял голову, когда я подарила ему Домик в прериях.

К тому же мой научный руководитель наверняка устроит истерику, когда получит письмо. И мне, скорее всего, придётся разбираться со всем этим дерьмом, прежде чем заявление окончательно примут.

Ну и да, мне ещё нужно сказать родителям. Будет легче, если я хотя бы наметила план, пусть даже предварительный, о том, чем займусь дальше.

Так что пока я никому не расскажу.

Сегодня я просто хочу насладиться хорошим днём, проведённым с прекрасными людьми, и заняться тем, что люблю больше всего.

А именно — своим ковбоем.

Хотя… можно и немного криминальной документалистики включить, почему нет.

— Очень довольный, — отвечаю я, и это чистая правда. — Хочешь посмотреть Криминалистов?

— Если я не буду твоей следующей жертвой, то почему бы и нет.