Салли

Ва-банк

Закрывая за собой дверь спальни, я забираюсь в постель. Между ног чувствуется новая ноющая боль.

Уайатт и его волшебные пальцы. Он знал, где именно меня тронуть. Какое давление нужно приложить. Как дразнить меня, осторожно погружая притупленный кончик пальца внутрь, а затем использовать собранную влагу, чтобы поиграть с моим клитором…

Даже сейчас, полностью опустошённая, эмоционально разбитая, я вся горю, вспоминая, какие чувства вызывали у меня его прикосновения.

Хотела бы я относиться к этому спокойнее. Ненавижу зацикливаться на одном дне, одном оргазме, одном мужчине, как влюблённая школьница. Это унизительно.

Но в тот день произошло слишком много. Уайатт снова и снова даёт мне возможность заглянуть за маску, которую он носит, и теперь я хочу большего. Хочу увидеть его всего. Узнать его полностью.

«Конечно, я тебе доверяю. Всегда доверял.»

«Ты спасла мне жизнь.»

«Ты, чёрт возьми, идеальна, Сал.»

Я не могу перестать думать о его словах. О том, что он делал. Меня переполняют чувства, и я не в силах удержать их внутри.

Зарывшись лицом в подушку, я даю волю слезам. Это просто… больно.

Я веду себя жадно, хочу большего. А ведь Уайатт уже дал мне так много — столько внимания и терпения, сколько я просила. Мне нужно довольствоваться этим.

Я должна быть довольна этим. Но я не могу, и от осознания этого меня охватывает ещё большая ярость. К ней добавляется неуверенность в будущем, и от этого я плачу ещё сильнее.

Тук.

Сначала мне кажется, что я придумала этот звук. Раз уж заговорила о влюблённых школьницах, то на мгновение мысленно возвращаюсь в старшие классы. Тогда Уайатт забирался на крышу крыльца и постукивал костяшками пальцев по моему окну. Мы вместе ускользали из дома, садились в его пикап, который он прятал в паре сотен метров за зарослями корявых дубов. Иногда сбегали к реке — пили «Джек с колой» и плавали. Иногда просто катались по округе Харт, громко включая музыку и подпевали Mumford & Sons, Алану Джексону, Bon Iver.

Боже, как же сильно я тогда хотела, чтобы он остановился и сделал хоть что-то. В те годы я была безнадёжно в него влюблена — точно так же, как и сейчас. В каждой поездке я представляла, как он тянется через консоль и кладёт руку мне на бедро. Точно так же, как той ночью, когда подвозил меня домой после ужина.

Тук, тук.

Я замираю, задержав дыхание. Может, это не мне показалось?

Приподняв голову с подушки, поворачиваюсь к окну. На фоне пылающего заката виднеется тёмный силуэт.

Тук, тук, тук.

У меня внутри всё переворачивается. Ещё не осознав, что делаю, я срываюсь с кровати и неслышно перебираюсь через комнату, осторожно обходя половицу у стола, которая предательски скрипит.

Вытирая слёзы, моргаю, всё ещё не уверенная, действительно ли это происходит. Сначала мне кажется, что это просто тень, причудливая игра умирающего света. Но потом, вдруг — захватывающе, безумно — линии складываются в знакомый силуэт.

Боже мой. Это ковбой.

Мой ковбой. И я так, чёрт возьми, счастлива, что он здесь, что мне хочется закричать.

Он сидит на корточках на крыше, колени согнуты, пятки приподняты. На нём ковбойская шляпа, потому что Уайатт всегда в своей ковбойской шляпе. Поднятая рука, согнутый указательный палец касается стекла.

Даже его силуэт чертовски хорош. Потому что сейчас, когда солнце светит за его спиной, я вижу только очертания — широкие плечи, наклон мускулистой шеи, массивную дугу согнутого колена.

Когда он замечает меня, то чуть наклоняет руку, приветствуя меня коротким жестом.

Я не могу дышать.

Пульс бешено колотится, пока я отодвигаю задвижку окна и распахиваю его. В лицо ударяет порыв холодного воздуха. Без стекла, отбрасывающего блики между нами, я, наконец, вижу его глаза.

Они яркие. Полные.

В них читается кристально ясная тревога, когда он внимательно изучает моё лицо.

— Я знал, что ты расстроена. Почему ты мне не сказала?

Он говорит тихо.

Я тоже, когда шепчу:

— Почему ты здесь?

— Можно мне войти?

— Со мной всё в порядке.

— Перестань врать.

Я обхватываю его предплечье рукой.

— Конечно, можно. Думаешь, пролезешь в окно?

— Я не стал намного больше, чем в школе, — фыркает он, когда я помогаю ему забраться внутрь.

Но это неправда. Он действительно стал больше. Его плечи едва проходят в оконный проём, а когда он выпрямляется в полный рост, мне кажется, что он заполняет собой всю мою маленькую комнату с низким потолком.

Когда он был здесь в последний раз? Десять лет назад? Или ещё раньше?

Вслед за ним врывается очередной порыв холодного воздуха. Он пахнет мятой — той самой зимнезелёным жевательной резинкой, которую он наверняка жевал по дороге сюда.

Он закрывает окно и оборачивается ко мне. Сквозь плёнку слёз я вижу, как он берёт моё лицо в ладони и мягко смахивает их большими пальцами.

— Я пришёл, потому что чувствовал, что с тобой что-то не так, — шепчет он. — Пришёл, потому что вообще не должен был отпускать тебя в тот день. Я не позволю тебе плакать одной в своей комнате. С этим покончено, слышишь?

Он делает паузу, вглядываясь в меня.

— Я хочу заботиться о тебе, Сал, но я не смогу, если ты не будешь мне говорить. Я причинил тебе боль? У тебя что-то или…

Я не могу ответить. Не могу найти ни слов, ни воздуха. В крови звенит напряжение, сердце колотится в бешеном, рваном ритме.

Сейчас. Сейчас. Сейчас.

Уайатт раскрывается. Даёт мне ещё один шанс заглянуть за его маску.

Пришло время и мне вскрыть свои карты. Признаться, что я солгала, когда сказала, что мне нужен только секс. Я слишком влюблена в него, чтобы не быть до конца честной.

— Нет, мне не больно.

— Ладно…

— Я знаю, что просила тебя о чем-то… запредельном, — начинаю я, и Уайатт тихо смеётся. — Ну, запредельном в сексуальном смысле. Секс — это всё, что я хотела. И я правда думала, что смогу этим довольствоваться.

Я вздыхаю, с трудом подбирая слова.

— Но сегодня… этой ночью… не пойми меня неправильно, Уай, всё было прекрасно. Лучше, чем когда-либо. И всё же…

Я качаю головой.

— Этого оказалось недостаточно. А я ничего не сказала, потому что боялась выставить себя дурой. Или, знаешь, спугнуть тебя, став той самой девушкой. Той, которая после одного раза хочет отношений.

— После двух раз, — его челюсть чуть дёргается. — Мы были вместе дважды. И что, ты когда-нибудь меня отпугивала?

— Ну, нет, но…

— И это ничем не отличается.

Он внимательно изучает моё лицо. Кончиком большого пальца проводит по моим губам.

— Так что мы тут делаем, Салли?

Моё сердце делает сальто от той мольбы, что слышится в его голосе.

— Я не знаю.

Я так нервничаю, что кажется, вот-вот потеряю сознание. Но продолжаю, потому что устала от этой неразберихи. Устала оттого, что мой недосказанный ответ звучал как ложь. Я хочу сказать всю правду.

— Единственное, в чём я уверена, — я так счастлива, что ты здесь. Я хочу, чтобы ты остался. Хочу быть рядом с тобой всё время. Хочу, чтобы ты был моим. Не просто парнем, с которым мне весело. А тем, кому я звоню, кому доверяю, к кому возвращаюсь домой. Ты мой самый любимый человек, Уай.

Я всхлипываю.

— Никто даже близко не…

Он прерывает меня горячим, жадным, жгучим поцелуем, отбрасывая в сторону свою шляпу.

Я зажмуриваюсь, слёзы текут по щекам. Позволяю ему открыть мои губы языком, своим дыханием, своим жаром.

Это значит «да», правда? Это значит, что Уайатт тоже хочет большего?

Чёрт возьми. Я не могу поверить, что он хочет того же, что и я.

Но, наверное, могу. После всего, что он сказал, после всего, что доверил мне, после того, что произошло между нами — я верю, что Уайатт из тех мужчин, которые остаются.

Так вот что значит здоровые отношения. Я могу быть собой. Я получаю то, чего хочу, просто потому что мне можно.

Я свободна. Я дикая.

Я падаю в него, сжимаю его рубашку в кулаках. Рубашку из денима, выглядывающую из-под жилета. Облегчение накрывает меня с головой — ровное, тёплое, такое мощное после всех тех сомнений и тревог, что я чувствовала с тех пор, как уехала с ранчо, что мне становится немного дурно.

Я вцепляюсь в Уайатта, словно от этого зависит моя жизнь, пока мы оба не остаёмся без воздуха. Губы пульсируют, тело напряжено до предела.

— Я буду твоим, — он касается своим носом моего. — Если ты будешь моей. Я хочу гораздо большего, чем просто секс, Салли. Я врал, когда сказал это, и мне жаль.

Внутри меня разливается лёгкость, словно шампанское вливают мне прямо в кровь. Вместо ответа я дёргаю его за руку, и мы вместе, неловко, заваливаемся на кровать.

Я прикусываю губу, пытаясь сдержать смех, но замерзаю, когда под нашей тяжестью кровать жалобно скрипит.

— Салли? — доносится голос отца снизу. — Ты? Всё в порядке?

— Всё хорошо! — кричу я в ответ. — Прости, просто легла почитать!

— Ладно. Ужин скоро будет готов.

— Окей!

Уайатт перекатывается на бок, опираясь на локоть и подперев голову рукой.

— Если мы это делаем, то делаем правильно. Больше никаких тайных встреч. Я хочу сказать твоим родителям.

Я тоже поворачиваюсь на бок, оказываясь напротив него. Кровать такая маленькая, что нам едва хватает места.

— Сказать, что мы встречаемся?

— Да.

В его взгляде нет ни капли сомнений.

— Я уважаю твоих родителей, и правильно будет рассказать им.

— Ладно. Да.

Я касаюсь верхней пуговицы его рубашки.

— Думаю, это хорошая идея.

Я продеваю пуговицу в петлю, но Уайатт перехватывает моё запястье.

Его хватка — как железо.

— Нет-нет. Ты хочешь, чтобы я оттрахал тебя в этой милой маленькой кровати?

Он прижимает моё запястье к матрасу и наваливается сверху, проводя носом по моей шее.

— Тогда я оттрахаю тебя в этой милой маленькой кровати. Но сначала мы признаемся твоим родителям. Мне меньше всего нужно, чтобы Джон Би застукал нас и наставил на меня ружьё, решив, что я с тобой просто играю.

Я фыркаю.

— Папа бы не наставил на тебя ружьё.

— Давай не будем испытывать судьбу, ладно?

— Ладно.

— Я ещё хочу пригласить тебя на нормальное свидание, прежде чем мы…

Я ухмыляюсь.

— Пойти до конца?

Его глаза загораются.

— Ты так, будто отнимаешь у меня девственность.

— Если бы только ты успел.

— Тогда я не был готов к тебе. Я бы всё испортил.

— Правда? Мне кажется, я не могу с этим согласиться.

Его гортань слегка дергается.

— Это то, что я должен говорить себе, Сал.

Мой пульс пропускает удар. В его голосе звучит признание — что-то, что он пытается сказать, и, хотя я жажду узнать, что именно, я чувствую необходимость быть нежной. Терпеливой. Сейчас столько всего происходит.

Поэтому я мысленно отмечаю, что позже вернусь к его мысли, и провожу пальцем по его челюсти, решив сосредоточиться на том, что действительно важно в этом разговоре.

Важно обсудить будущее.

— И мы не испортим сейчас? То есть, нам стоит поговорить о том, что я уезжаю или…

Его челюсть снова дергается под моим пальцем.

— Не знаю, какое решение правильное, Солнце. Думаю, нам просто надо быть смелыми и продолжать разговаривать друг с другом. Жить настоящим. Наслаждаться временем, которое у нас есть. А потом посмотрим, что будет. Конечно, время складывается не идеально, но когда бывает идеальным оно вообще? Всё, что я могу пообещать — я сделаю всё, чтобы каждая секунда, проведённая с тобой, была лучшей, будь то месяц, год — как угодно.

— Год.

Уайатт говорит о том, чтобы быть вместе год.

Я прикусываю нижнюю губу, чтобы убедиться, что я действительно здесь, что это реально происходит.

Конечно, мой разум мчится вперёд на двадцать шагов. Придёт ли Уайатт со мной в Нью-Йорк? Правильно ли вообще просить его об этом? Его семья вся в Хартсвилле. У него здесь глубокие корни. И он безумно любит свою работу.

Насколько я знаю, в северной части Нью-Йорка нет скотоводческих ранчо. Даже если бы и были, ни один ковбой не смог бы сравниться с парнями из Риверс по мастерству, преданности и сердцу.

А как же маленькая Элла? Уайатт и его братья чрезвычайно близки с ней. И они только начинают обновлять часть ранчо Лаки Ривер принадлежащую семье Риверс. Я знаю, что у Кэша и Уайатта эти планы зреют уже несколько лет, и теперь они наконец могут позволить себе воплотить мечты о семейном имении.

Есть ли шанс, что я смогу остаться в Техасе?

Одна только мысль заставляет моё сердце сжаться, но не в неприятном смысле. Я могла бы быть счастливой здесь. Я счастлива здесь.

Но не станет ли это пустой тратой моего потенциала — отказаться от места в одном из лучших ветеринарных госпиталей мира ради жизни в маленьком городке?

В Хартсвилле для меня работы хватает. Но смогу ли я заниматься тем же, что и мой отец, всю жизнь и быть довольной? А если мне станет скучно?

А если, что ещё хуже, я начну злиться на себя за этот выбор?

— Эй.

Уайатт наклоняется ко мне, прижимая лоб к моему.

— О чём ты думаешь?

Я закрываю глаза и сглатываю.

— Я счастлива, Уай. Правда. Я на седьмом небе от того, что мы хотим одного и того же. Просто… я не очень хорошо умею верить в то, что всё просто как-нибудь сложится.

— Вера — это всё, что у нас сейчас есть, Солнце.

— Знаю. Я постараюсь, Уайатт.

Он прижимается губами к моим в мягком, быстром поцелуе.

— Будем стараться вместе.