Салли

Ложь, ложь, ложь

Его поцелуй на вкус как мы.

Я на его губах, он на моих, и этот вкус — грязный, земной, невероятно интимный. В сочетании со звуком его учащённого сердцебиения в моих ушах это просто ошеломляет.

Я начинаю дрожать.

Хотя, если честно, я дрожу с тех пор, как Уайатт рассказал мне про свою татуировку — ту, которую я никогда раньше не видела.

— Мне нужно было оставить тебя рядом. По-своему.

Джек с колой — это не просто татуировка. Это признание. Признание, которое так сладко, так значимо для человека, который всегда держит всё в себе, что я не могу не чувствовать, что он действительно хочет меня. Так, как я никогда не думала, что он сможет.

Он раскрывается, понемногу, шаг за шагом, и я не хочу, чтобы он останавливался.

Наверное, поэтому я и поддалась своему безумию, этому жгучему любопытству, которое не решилась бы показать никому другому. Его смелость заставила меня стать смелее. И вместо того чтобы оттолкнуть меня или смутиться, Уайатт кончил у меня во рту.

Он был настолько в этом, настолько в нас, что не смог сдержаться.

Ему это действительно нравилось. Нравилось, что я захотела его связать. Мне самой это понравилось, так что я подумала — вдруг ему тоже?

А теперь он целует меня — глубоко, нежно, проводя шершавым подушечкой большого пальца по уголку моих губ, стирая следы.

Он целует меня так, словно мы не занимались только что самыми непристойными вещами.

Он целует меня так, будто ему не всё равно.

Этот поцелуй… он на вкус как любовь.

Сердце бешено колотится, колени подгибаются, а жажда внутри меня становится невыносимой. Неужели это любовь?

Неужели татуировка, его честность, эта собственническая нотка в его голосе и действительно потрясающий оральный секс складываются в одно — в то, что Уайатт любит меня так же, как я его?

У меня перехватывает дыхание. По отдельности это, может, и не значит многого. Ну, татуировка, конечно, кое-что значит, но у Уайатта их много. А если собрать всё воедино… Может, Сойер прав? Ведь у Уайатта на предплечье есть татуировка с восходящим солнцем. Может, это тоже намёк на его прозвище для меня?

Должно быть. Я нутром чувствую, что он сделал это для меня.

Чёрт возьми… А вдруг он тоже хочет большего? Но ведь он сам сказал, что это всего лишь секс. Может, он лгал так же, как и я тогда?

Я не знаю. Но всё равно целую его в ответ. Что мне ещё остаётся?

Я могла бы целовать этого мужчину часами, днями, и всё равно мне было бы мало.

И я уже знаю, что из-за этого уезжать из Техаса будет в тысячу раз труднее.

Сегодняшний день был идеален. Такой день, о котором я мечтала, сидя над учебниками или занимаясь с животными в клинике университета в Итаке. Весь день меня не покидало ощущение, что я нахожусь именно там, где должна быть.

Я любила пить кофе с Уайаттом. Любила кататься верхом с ним. Любила работать с крупным рогатым скотом и быть рядом с его братьями.

Уайатт прикусывает уголок моих губ, проводя большим пальцем по моей щеке. Я начинаю понимать, что химия поцелуев — это не выдумка, она реальна, и встречается редко. Но у нас с Уайаттом она есть и в избытке.

Лучший способ снять стресс. Лучший способ провести субботний день. И пятничную ночь. И, надеюсь, часть воскресенья тоже.

Господи, я уже хочу увидеть его снова, хотя ещё даже не уехала.

Я хочу остаться. Провести с ним остаток дня и вечера.

Если бы мы были просто друзьями, только друзьями, я бы осталась.

Но тогда я, наверное, вообще не приехала бы сегодня на ранчо Лаки Ривер. Мой бесконечный список дел точно победил бы утренний кофе с Уайаттом на его крыльце.

Именно потому, что мы стали больше, чем друзья, я здесь.

Страшно думать о том, что мы рискуем.

Но также захватывающе думать о том, что я получаю, сделав этот шаг навстречу.

Я чувствую, что наконец-то живу, а не просто работаю, готовлюсь, организовываю, отвечаю на письма или занимаюсь миллионом скучных задач, которые обычно заполняют мои дни.

Я не знаю, чем мы с Уайаттом будем заниматься дальше. Останемся у него? Вместе примем душ, посмотрим что-нибудь, займёмся головокружительным сексом?

Я знаю только одно — я хочу быть с ним.

Уайатт прерывает поцелуй, обхватывая меня руками.

— Солнце, ты всё ещё дрожишь…

Ты любишь меня, Уайатт Риверс?

Но что потом?

Если его ответ будет «да», что тогда? Где это нас оставит? Я не уверена, что готова столкнуться со всеми сложностями, которые нас ждут впереди.

Да если честно, я даже не готова услышать его ответ. Он сам сказал, что это просто секс. Оставить раздувать из мухи слона.

Так что я натягиваю на лицо улыбку и говорю:

— Немного замёрзла, да.

Его брови хмурятся, когда он проводит большими ладонями вверх по моим рукам.

— Давай тебя оденем. На, возьми мою куртку.

— Всё в порядке.

— Нет, не в порядке. Ты замерзаешь. Надень, чёрт возьми, куртку, Салли.

Он натягивает на себя джинсы, затем помогает мне натянуть футболку через голову и аккуратно просовывает мои руки в рукава моей куртки. Потом укутывает меня в свою — плотная подкладка из шерпы уютно обволакивает, согревая.

Она пахнет им. Сандалом, костром, свежим бельём.

Желание внутри меня обостряется до боли.

Какой он использует стиральный порошок? И почему меня вообще беспокоит, что я этого не знаю? Я ведь думала, что знаю о нём всё.

Но я же не его девушка.

Я бывала у него, но у меня никогда не было повода заглянуть в его прачечную.

Если я уже думаю о том, как выглядит его прачечная, то всё — пропала.

Он переехал в старый фермерский дом на ранчо Лаки Ривер — тот, что был построен более ста лет назад прадедом Молли. Дом давно отремонтирован, но если бы мне пришлось угадать, я бы сказала, что у него даже нет отдельной прачечной. Скорее всего, стиралка и сушилка стоят где-то в шкафу или спущены в подвал.

Мне срочно нужно заняться своей жизнью.

Мне нужно просто спросить Уайатта, не хочет ли он сейчас снова раздеться у него дома. Но я этого не делаю.

Сегодняшний день был слишком хорош. Я не хочу его испортить, требуя большего.

Когда мы заканчиваем одеваться, я всё ещё дрожу.

Уайатт хмурится.

— Скажи мне, что не так?

Давление внутри груди нарастает, глаза щиплет.

Сейчас был бы идеальный момент, чтобы попросить моего лучшего друга взять меня с собой домой.

Но я не могу.

Мы не можем.

— Это было потрясающе, Уай.

— Конечно, было. Тогда скажи, почему ты всё ещё дрожишь?

— Всё в порядке. Правда. Это просто… оргазм, Уайатт. Чёрт.

Он усмехается.

— Ага, без сомнений. Я до сих пор не чувствую своих чёртовых ног.

— Хочешь, проверю за тебя?

Он громко смеётся.

— В любое время.

Я ловлю его взгляд.

Наши глаза встречаются, и между нами возникает напряжённая пауза.

Попроси меня остаться.

На мгновение мне даже кажется, что он это сделает.

Его выражение смягчается, и я готова поклясться, что вижу в его глазах ту же тоску, что ощущаю внутри себя.

Но потом он откашливается, запихивает руки в карманы.

— Я тебя никуда не отпущу, пока не пообещаешь, что с тобой всё в порядке.

Внутри всё рушится. Дыхание застревает в горле. Но я всё же удерживаю улыбку.

— Серьёзно, Уайатт, мне хорошо. Спасибо.

— Прекрати меня благодарить. Ты отдаёшь ровно столько, сколько получаешь, Солнце.

Он ухмыляется — широко, с фирменной белозубой улыбкой.

— И да, я это имею в виду в самом пошлом смысле.

— Всё, что ты говоришь — сплошной эвфемизм.

Его улыбка становится ещё шире.

Я тоже улыбаюсь, и на этот раз искренне — мне нравится, что у нас столько общих шуток.

Мы смотрим друг на друга так, улыбаясь. Один удар сердца. Два.

— Давай провожу тебя до машины.

Голос Уайатта звучит иначе. Глубже. Грубее.

Я качаю головой.

— Мне пора бежать. Нужно многое наверстать.

Уайатт кивает.

— Да. Мне тоже.

Ещё одна пауза.

Грудь жжёт в местах, где верёвка оставила следы на коже. Они, скорее всего, останутся ещё надолго.

Уайатт всё продолжает оставлять на мне метки. Это ещё один знак, что он чувствует ко мне что-то большее?

— Увидимся.

Я разворачиваюсь и бегу к двери.

— Передай Элле, что я отлично провела с ней время сегодня.

— Хорошо.

Я тянусь к засову и бросаю взгляд через плечо.

Уайатт смотрит на меня, его глаза прищурены. Улыбка исчезла. Между бровями появились две глубокие морщины — как будто он сбит с толку. Или ранен.

Я поступаю правильно. Это то, чего он хочет. Это то, чего, как я говорила, хочу я. Только я хочу большего. И понятия не имею, что с этим делать.

Я рыдаю, едва оказываюсь в своей машине. Завожу двигатель, включаю обогрев и опускаю голову на руль.

Еду домой в каком-то оцепенении. К счастью, к тому моменту, как подбираюсь к дому, мне удаётся взять себя в руки — не хочу, чтобы мама с папой заметили, что что-то случилось. Тем более что мне совсем не хочется это обсуждать. А папа и так зациклен на том, чтобы я была зациклена на своей карьере. Он даёт мне свободу, но я сомневаюсь, что он одобрит, что я трачу время не на подкасты и научные журналы, а на то, чтобы Уайатт меня связывал.

Как только я переступаю порог, в нос ударяет аромат маминого чили с белым куриным мясом. Наверняка целая кастрюля стоит на плите, тихо булькая. Сердце сжимается. Ну хоть одно хорошее в том, что я вернулась домой сегодня — не пропущу ужин.

Я знаю, мама готовила его специально для меня. Сметана, кусочки авокадо, хрустящие полоски тортильи, тёртый сыр — её чили, наверное, моё любимое блюдо на свете.

— Привет, милая. — Мама отрывается от книги на диване в гостиной и смотрит на меня. — Как прошёл день?

Я уже пугающе хорошо научилась натягивать улыбку.

— Отлично. — Опускаю глаза и скидываю сапоги. — Пахнет потрясающе, мам.

— Я надеялась, что ты вернёшься к ужину. Как там Уайатт?

Я говорила ей, что собираюсь провести день с Уайаттом? Кажется, утром я просто сказала, что у меня есть кое-какие дела.

— Я была с ним вчера.

— Я знаю. И ты была с ним сегодня.

В животе неприятно холодеет.

Я оглядываюсь по сторонам. Папы не видно. Его грузовика перед домом тоже не было, но, возможно, он просто загнал его в гараж.

Нахмуриваюсь, понижая голос:

— Откуда ты знаешь?

— Просто знаю.

Она кивает в мою сторону.

— Да и куртка на тебе его.

— О. Да.

Опускаю взгляд.

— Мне… было холодно. Он дал мне её.

— Как мило с его стороны.

Я сглатываю.

— Ага.

Её улыбка чуть меркнет.

— Ты в порядке, милая?

Я хватаюсь за перила. Киваю.

— Просто устала. Позови, когда ужин будет готов?

— Конечно.

Пауза.

— Ты же знаешь, я всегда здесь, если тебе нужно поговорить, да?

Глаза затягивает туманом.

Часть меня хочет рассказать маме. Другая боится, что она подумает так же, как папа. Что короткая интрижка с парнем из Хартсвилла — это одно, но всё, что глубже, — уже плохая идея.

Всю жизнь я шла к этой работе. Мама с папой многим пожертвовали, чтобы помочь мне осуществить эту мечту. И сейчас, когда финишная прямая так близко, я не могу их подвести.

Мама любит Уайатта как родного. Папа тоже. Но если они любят его как семью, смогут ли они полюбить его для меня? Я не могу выбросить из головы эту чёртову татуировку.

— Я это ценю, мам. Спасибо.

А потом сбегаю наверх, чувствуя, как ноги становятся свинцовыми.