Салли

Ковбой Мальборо

— Значит, чтобы уточнить, — отец внимательно смотрит на меня через крошечный кухонный остров, — ты и Уайатт на самом деле не встречаетесь. Вы просто идёте сегодня на ужин как друзья.

Продевая сверкающее кольцо-сережку в мочку уха, я киваю:

— Именно.

— Но он за тобой заедет. — Мама подносит кружку с чаем к губам, её взгляд скользит по моему маленькому чёрному платью и туфлям на каблуке. — И оделась ты нарядно. Ты выглядишь потрясающе, дорогая.

Я улыбаюсь, застёгивая пластиковый фиксатор на серёжке.

— Спасибо. Дресс-код полуформальный, так что…

— Эти серьги новые, — замечает отец.

— Ага, — легко отвечаю я, делая вид, будто не заплатила лишние сорок баксов за срочную доставку, чтобы они успели прийти к сегодняшнему вечеру. Я чуть с ума не сошла, пока не получила уведомление, что они наконец-то прибыли в почтовое отделение в городе.

Мама смотрит на меня с добротой в глазах.

— Это для тебя слишком много блеска. Но мне нравится.

А вот у отца на лице странное выражение. Он разглядывает серьги, затем моё лицо. Раздражение? Или даже злость? Такое ощущение, что он ведёт себя по-другому с тех пор, как я приняла предложение работать в Университете Итаки. Не то чтобы странно… Скорее, пристально. Будто следит за каждым моим шагом, проверяя, чтобы я не свернула куда-то не туда.

— Ты уже слишком взрослая для комендантского часа, да?

— Да, — поднимаюсь на носочки, чтобы чмокнуть его в щёку. — Я вам напишу, если задержусь.

Отец тяжело вздыхает.

— Мне кажется, я должен впустить Уайатта, когда он приедет. Показать ему сейф с оружием и вселить страх Божий. — Он кивает в сторону высокого ружейного шкафа за лестницей.

Я закатываю глаза и толкаю его локтем.

— Даже не думай.

Обычно я обещаю вести себя прилично. Но мне надоело вести себя прилично. Я не собираюсь делать ничего глупого или безрассудного, но я хочу веселиться. Позволить себе расслабиться — хоть немного, а может, и не только немного.

И нет человека, который умел бы веселиться лучше, чем мой спутник на сегодняшний вечер.

А вот и он. У меня чуть сердце из груди не выпрыгивает, когда раздаётся звонок в дверь. Я бросаю взгляд на часы в микроволновке — Уайатт пришёл ровно вовремя.

Мама с отцом переглядываются, и я не могу разгадать этот их взгляд. Они не любители шумных вечеринок, поэтому сегодня не идут — просто внесли пожертвование.

Мне приходится собрать всю силу воли, чтобы не броситься к двери бегом. Вместо этого я аккуратно поправляю платье и стараюсь дойти до передней двери с видом спокойной и уверенной в себе женщины. Немного пошатываюсь на каблуках, а новенькие стринги, которые я купила специально для этого вечера, предательски впиваются туда, куда не должны.

Мне не сказать чтобы удобно. Но я чувствую себя сексуальной. Вернусь ли я сегодня домой одна? Кто знает. Но я хочу быть готова к любому варианту. Я побрила всё, что можно, надеясь, что Вселенная заметит мою решимость и организует мне вариант «раздеться с ковбоем».

В обычной жизни я сутками ношу медицинскую форму и кроссовки, так что нарядиться подобным образом — это для меня целое событие. Я чувствую себя другой. Как будто я не вечная замученная недосыпом ординаторка-хирург, которая в лучшем случае успевает почистить зубы, но никак не высушить и накрутить волосы, а настоящая взрослая женщина с кровью, кипящей в жилах.

Я хватаю с дивана пальто и надеваю его. Затем открываю дверь и…

Святые угодники.

Святые угодники небесные.

Красота Уайатта бьёт меня в грудь, как удар. Он улыбается мне из-под безупречно чистой коричневой фетровой ковбойской шляпы, которой я раньше у него не видела. Его щетина аккуратно подстрижена. На нём идеально сидящий тёмно-синий пиджак, подчёркивающий его широкие плечи и крепкие руки. Под пиджаком — свежая голубая рубашка, точно в тон его глазам.

Но галстук… Вот что окончательно меня добивает.

Он коричневый, в цвет шляпы. И я чувствую в груди пугающе сильное желание схватить его за этот галстук и притянуть к себе. Моё тело буквально вспыхивает от одной только фантазии о его глухом, вибрирующем смехе, когда он бы споткнулся обо мне. О том, как я поймала бы этот звук своими губами, как он превратился бы в низкий стон, когда я поцеловала бы его, а он ответил бы мне тем же.

От него исходит запах сандалового дерева с лёгкой примесью мятного холодка.

Его взгляд пробегает по мне с головы до ног, и у меня живот сворачивается в узел, когда я замечаю, как он сглатывает. Он моргает, задерживает дыхание, снова скользит по мне взглядом — раз, другой, третий — пока, наконец, не встречается со мной глазами.

И ещё одна секунда молчания растягивается между нами, наполненная напряжением.

Ого. Ого-ого.

Уайатт Риверс потерял дар речи?

Не может быть, чтобы этот мужчина, этот чертовски красивый, профессиональный обольститель, вдруг оказался не в силах что-то сказать.

Но он действительно молчит. Просто смотрит. И смотрит так пристально, что у него даже шея чуть покраснела.

Это даже мило.

И чертовски горячо.

От его взгляда у меня внутри разливается сладкая, тягучая уверенность. В самый нужный момент.

Наконец он моргает и прочищает горло.

— Эй. Привет. Привет, Салли.

— Привет, Уайатт.

Он протягивает мне бумажный свёрток с букетом розовых и оранжевых цинний, а его взгляд снова с одобрением пробегает по моему платью.

— Это тебе. Ты выглядишь... вау. — Он усмехается, и мне кажется, в этом смехе есть нотка нервозности. — Вау, Салли. Просто потрясающе.

Я умерла? Я в раю? Была ли я когда-нибудь в жизни красивее и счастливее, чем сейчас?

Уайатт потерял дар речи. И он постарался. Очень постарался. Цветы. И этот костюм… Единственный раз, когда я видела его в костюме, был на похоронах его родителей.

Уайатт никогда не наряжается. Никогда. Но он нарядился ради меня.

Я ожидала, что он явится в джинсах и ковбойской рубашке. В хороших джинсах и хорошей рубашке, конечно, но в чём-то, что всё равно было бы частью его привычного гардероба.

— Где, блядь, ты взял костюм? — выпаливаю я, принимая цветы и прижимая их к груди.

Даже несмотря на то, что я стою на ступеньку выше и на десятисантиметровых каблуках, он всё равно возвышается надо мной.

— Следи за языком, — раздаётся голос отца у меня за спиной.

Уайатт одаривает меня широкой белозубой улыбкой, от которой на загорелой коже у его глаз появляются морщинки.

— Одолжил у Сойера. А вот шляпу... — он легко постукивает пальцами по полям, — поехал сегодня в Лаббок и купил. Надо же выглядеть достойно для Салли Пауэлл.

У меня в животе всё переворачивается. Лаббок — в полутора часах езды отсюда. Фальшивые парни не мотаются три часа туда-обратно, чтобы купить новую ковбойскую шляпу и выглядеть получше для своих фальшивых девушек.

Так поступают настоящие парни.

У меня бешено колотится сердце. Хочет ли Уайатт быть моим настоящим парнем?

Абсолютно нет. И всё же…

— Ты же знаешь, что говорят про мужчину и его ковбойские шляпы, — говорит мама, появляясь у меня под локтем.

— Да, мэм, знаю, — легко отвечает Уайатт. — Ему нужно всего две: одна на его свадьбу, а другая — на свадьбу сына.

Мама поворачивается к отцу и многозначительно приподнимает брови.

— Или дочери.

Уайатт встречается со мной взглядом, в его глазах мелькает насмешливый, чуть лукавый огонёк.

Да, он понимает, что я изо всех сил стараюсь не закатить глаза от родительских выходок. Он понимает, что я их люблю, но они по-прежнему умудряются смущать меня до чертиков.

Но Уайатта это не волнует. Его трудно сбить с толку.

— Вы точно не хотите взять с собой что-нибудь из еды? — спрашивает мама. — Я могу что-нибудь наскрести…

— В амбар сегодня днём привезли две кеги пива, — отвечает Уайатт. — Миссис Биддл сказала, что задала бы мне такую взбучку, какую я бы не забыл, если бы мы притащили ещё что-нибудь.

Мама смеётся.

— Как великодушно с вашей стороны.

У меня внутри что-то ёкает. С каких это пор Уайатт стал столпом местного сообщества?

Я улыбаюсь.

— В твоём духе — пожертвовать пиво.

— И покерный стол, — отвечает он с ухмылкой. — Как думаешь, сколько стоит урок Техасского Холдема от меня?

— Хм... — Я задумчиво постукиваю пальцем по подбородку. — Пять баксов?

Его глаза лукаво вспыхивают.

— Продано, если покупаешь ты.

Отец наклоняется вперёд, его плечо касается моего.

— Я знаю, что вы уже взрослые…

— Пап, пожалуйста, не надо, — вздыхаю я, моргая, когда мама берёт у меня цветы.

— Я просто поставлю их в воду. Уайатт, они чудесные. А вы не торопитесь возвращаться!

— Но без пьянства за рулём, ясно? — продолжает отец. — Ночью тут так темно… Вообще, чем раньше ты её привезёшь домой, тем лучше.

Уайатт кивает.

— Да, сэр.

— Не ждите меня. — Я снова чмокаю отца в щёку. — Серьёзно, я уже давно живу одна. Всё будет в порядке. Люблю вас.

Выходя на крыльцо, я хватаю Уайатта под руку и тащу его к его грузовику. В воздухе ощущается лёгкий запах древесного дыма. Листья шуршат под ногами, наполняя голову их сухим, свежим ароматом.

— У нас вся ночь впереди, сахарок, — протягивает он с улыбкой. Он снова в своём обычном балагурном настроении, и почему-то это слегка меня разочаровывает. — Чего ты так торопишься?

— Назови меня «сахарком» ещё раз, и я помогу тебе слететь со скалы.

— Ты, часом, не с Молли тусовалась?

Есть у нас такая шутка: Молли и Кэш начинали с того, что мечтали столкнуть друг друга с одной из множества скал, которыми усеяно ранчо Лаки Ривер.

— Конечно, тусовалась. Она мой новый любимый человек.

— Пока я остаюсь твоим номером один.

Я усмехаюсь.

— Всегда.

Хотя, если честно, я бы не отказалась стать такой, как Молли. Если бы только я могла влюбляться так же, как она, а не падать лицом в грязь.

Уайатт недавно получил кучу денег благодаря ранчо, которое он теперь ведёт вместе с братьями и Молли. Но при этом он по-прежнему ездит на своём Додже восьмидесятого года, который купил за пятьсот баксов ещё в двадцать с чем-то лет. Он восстанавливал его по кусочкам годами, и теперь новые шины, хромированные детали и сияющая небесно-голубая краска сверкают в сгущающихся сумерках.

Я бросаю на него взгляд, когда он идёт со мной к пассажирской двери.

— Что? — Он берётся за ручку и открывает дверь. — Я твой кавалер. Я открываю тебе дверь. Привыкай.

И вот снова появляется этот другой Уайатт. Тот, который не прячет свою заботу и доброту за шутками или грубостью.

Тот, от которого у меня сердце делает сотню сальто в секунду.

— Лучше бы тебе, перестать быть таким чертовски хорошим в этом, и не командовать мной, ковбой.

Он обхватывает ладонью верх дверного проёма и склоняется ближе, ухмыляясь.

— Готов поспорить, тебе бы понравилось, если бы тобой командовали.

Я скрещиваю руки на груди, не в силах сдержать улыбку.

— Сколько поставишь?

В его глазах вспыхивает азарт. Но я не могу перестать смотреть на его губы.

— А сколько у тебя есть?

Я смеюсь и толкаю его в грудь. Он тоже смеётся, и вдруг я понимаю, насколько на самом деле жду этот вечер. Да, я нервничаю. Но если мы уже так весело проводим время, значит, ужин обещает быть отличным.

Я всегда отлично провожу время с этим мужчиной, и именно это мне сейчас нужно — напоминание о том, что я умею быть уверенной, остроумной. Что я могу быть собой рядом с мужчиной. Просто нужно попрактиковаться с Уайаттом, чтобы потом чувствовать себя так же спокойно с кем-то ещё. Чтобы просто быть, не задумываясь.

— Всё, что я заработала за время ординатуры. То есть примерно пятьдесят баксов, — говорю я.

— Я не возьму твои деньги, но зато отведу тебя куда-нибудь. — Он кивает на пассажирское сиденье. — Садись, а то опоздаем.

Чем ближе мы подъезжаем к амбару, где проходит ужин, тем сильнее растёт моё волнение.

А что, если там не окажется симпатичных ковбоев? А что, если между мной и Уайаттом станет неловко? А что, если наоборот?

Он так чертовски хорошо выглядит в этом костюме.

Так. Чертовски. Хорошо.

Если бы он не был моим лучшим другом и совершенно, абсолютно не в моей лиге, я бы прямо сейчас на него запрыгнула.

Одной рукой он ловко паркует грузовик на гравийной стоянке и глушит двигатель.

В кабине наступает тишина.

Или мне одной кажется, что в этом молчании вдруг появилось напряжение?

— Нам стоит обсудить, что для тебя допустимо, — говорит он, его взгляд на мгновение задерживается на моей ноге — там, где разрез платья открывает бедро. — В плане… ну, прикосновений и всего такого. Вдруг тебя это выбьет из колеи…

Я выдавливаю смех, но внутри содрогаюсь от его неестественной, пронзительно-нервной нотки.

— Со мной всё нормально. Мы же делали это в Рэттлере на днях, и это даже помогло мне перестать заморачиваться.

Его взгляд встречается с моим.

— Сегодня мне нужно больше конкретики. Скажи, что тебе нужно, чтобы я это сделал.

Жар приливает к лицу. Я слишком люблю этого серьёзного Уайатта. Мне срочно нужно выпить.

— Честно говоря, Уайатт, я не знаю, что просить.

— Господи, Сал, ты вообще когда-нибудь ходила на свидания?

— Ну, ходила… Просто это было давно. Очень давно я не наслаждалась свиданием. Я уже забыла, как это делается.

Он хмурится.

— Ты забыла, или те парни, с которыми ты была, забыли, как правильно обращаться с тобой?

— «Правильно обращаться?» — Я морщу нос. — Ладно, Па из «Маленького дома в прериях».

Он моргает, и его взгляд смягчается.

— Ты сейчас меня комплиментом одарила?

— Конечно. — Я улыбаюсь, даже когда сердце неприятно сжимается. — Я очень хорошо помню, как ты и твоя мама были одержимы Лаурой Ингаллс Уайлдер.

— Ага. — Он невольно касается кольца своей мамы, которое до сих пор носит на золотой цепочке. — Она учила нас читать длинные книги. Сначала сама вслух читала мне «Маленький дом в Больших лесах», а потом заставляла меня читать ей. Я вёл пальцем под каждой строкой, медленно разбирая слова. — Он повторяет это движение. — Она была такой терпеливой.

— Настоящая святая, раз терпела тебя.

— И не говори. — Он на мгновение замолкает, словно хочет сказать что-то ещё. Потом глубоко втягивает воздух. — Ладно, вернёмся к тебе и тем неудачникам, с которыми ты встречалась и которые не дали тебе расслабиться.

Я долго смотрю на него.

— Мы можем поговорить о твоей маме, если хочешь. Я не тороплюсь заходить внутрь.

— А я-то думал, ты торопишься в койку.

Я смеюсь.

— Тут ты не ошибся.

— Тогда давай разберёмся, что тебе нужно. — Он кивает на мои сцепленные в замок руки, лежащие у меня на коленях. — Начнём с того, что будем держаться за руки. Тебе по-прежнему комфортно? Если не ошибаюсь, в Рэттлере мы этим много занимались.

— Ты мастерски меняешь тему, но не думай, что я этого не замечаю. — Я внимательно всматриваюсь в его лицо. — Ты можешь обвести вокруг пальца кого угодно, но не меня, Уайатт Риверс.

В его глазах появляется влажный блеск. Точно такой же, какой я видела в глазах Пеппер перед операцией — чистый, неподдельный страх, боль.

У меня сжимается сердце. Уайатт может вскользь упомянуть своих родителей, но по-настоящему он делился своей болью со мной только один раз — в день перед их похоронами. Сначала я думала, что он избегает разговоров о них, потому что так легче пережить первые недели. Но недели превратились в месяцы, месяцы в годы. Прошло уже десять лет, а он так ни разу и не заговорил об этом снова.

Я знаю, что он всё ещё страдает. Он так мастерски это скрывает, что никто бы и не догадался. Я просто не понимаю, почему он боится поделиться этим со мной. Со своей лучшей подругой.

Уайатт прочищает горло.

— Я не пытаюсь тебя обмануть, Салли. Просто… — Его кадык заметно дёргается. — Это тяжело, понимаешь? Говорить о ней, не разваливаясь на куски. А я не хочу разваливаться. Не сегодня. Ты так нарядилась, выглядишь потрясающе. Ты ведь хотела, чтобы я напомнил тебе, как это — веселиться, помнишь?

У меня в глазах щиплет, но я успеваю моргнуть, прогоняя слёзы.

— Развалишься в другой раз? Со мной?

Он усмехается.

— Может быть. Я… Я не буду обещать того, чего не смогу выполнить, Сал. Но, может быть.

— Меня устроит «может быть». Это уже что-то.

— Может быть, ты позволишь мне снова взять тебя за руку?

— Да. — Я киваю. — С этим у меня точно всё в порядке.

Уайатт протягивает руку через кабину, и рукав его пиджака сползает, открывая серебряные запонки.

Господи. Он действительно подготовился.

Меня буквально бросает в жар, когда он осторожно, но уверенно скользит первыми двумя пальцами в ложбинку между моим большим и указательным. От контакта кровь резко приливает к коже. Он разводит мои пальцы и берёт меня за левую руку своей правой. Сжимает так, чтобы наши ладони плотно соприкасались.

Его кожа тёплая, а мозолистые пальцы так грубо цепляют мою гладкую кожу, что это ощущается одновременно странно и… потрясающе, шокирующе нежно.

Всё это время он не сводит с меня глаз. Я знаю, что он просто хочет убедиться, что мне комфортно, но…

Он хочет убедиться, что мне комфортно.

Более того, он хочет убедиться, что мне это нравится.

Прошло так много, так много времени с тех пор, как кто-то заботился обо мне так.

И вот теперь я чувствую себя снова живой. Целой. Человеком, который заслуживает прикосновений, веселья, хорошего секса, свободы, связи.

С рукой Уайатта на моей ладони я больше не просто рабочая лошадка, не просто ценный специалист в команде.

Я — душа.

Я — тело.

Я — существо, которое существует здесь и сейчас.

Пульс бешено стучит под кожей.

Больше. Больше.

Я бы с удовольствием получила намного больше этого.

— Вижу, как у тебя шестерёнки в голове крутятся, — говорит Уайатт. — В таком деле надо позволить телу говорить за себя. Оно само подскажет, чего хочет.

— Как-то странно, что мы с тобой обсуждаем моё тело.

— Солнце, да тут всё, блин, странно. Так что давай уже просто примем это.

Я хмурюсь, на секунду отвлекаясь от этого приятного, почти шелковистого ощущения, что пробегает по моей коже.

— С каких это пор ты так воодушевлённо изображаешь моего парня?

Он пожимает плечами, и звук шуршащей ткани едва слышен поверх громкого стука моего сердца.

— Ты же знаешь, я не делаю ничего наполовину. Хотела фальшивого парня? Ну так я буду лучшим фальшивым парнем, который у тебя когда-либо был, сахарок.

Не задумываясь, я переплетаю наши пальцы.

— Ты же не перестанешь называть меня сахарком, да?

Он смеётся.

— Мне надо хотя бы чуть-чуть над тобой подшучивать.

— Только если чуть-чуть, — я прищуриваюсь и показываю крошечный зазор между пальцами свободной руки.

Уайатт ухмыляется, а в его глазах мелькает тёмный огонёк.

— Во мне нет ничего маленького, сахарок. Если тебя это пугает, лучше найди себе другого фальшивого кавалера.

И вот теперь я представляю точно, насколько он большой.

Я слышала слухи. Ну, сам он тоже весь огромный, так что логично предположить, что и там у него всё соответствующего размера.

Жар мгновенно пронзает меня, как молния, прямо в центр между ног.

— Ты делаешь это нарочно? — выдыхаю я.

— Что именно? — Его ухмылка становится ещё шире.

— Заставляешь меня краснеть.

— Ты красивая, когда краснеешь.

Чёрт. Теперь я краснею ещё сильнее. Черт бы его побрал.

— Прекрати, — говорю я совершенно серьёзно.

Но серьёзность — это не про Уайатта.

— Прекратить что?

— Быть таким чертовски хорошим в этом.

— Солнце, к концу вечера ты уже не будешь просить меня остановиться.

Я смеюсь.

— Давай по-честному. Эта фраза когда-нибудь срабатывала?

— Ага. — В его глазах пляшут искорки. — А на тебя срабатывает?

— Чёрта с два.

Когда он флиртует, его акцент становится сильнее. Я осознаю, что у меня — тоже. Наверное, можно вытянуть девчонку из Техаса, но Техас из девчонки — никогда.

— Ладно, так и поступим: сегодня ты следуешь за мной. Если почувствуешь себя некомфортно, просто потяни за ухо. Вот так. — Уайатт дёргает мочку уха. — Кстати, серьги мне нравятся. Тебе идёт блеск.

— Не обязательно меня хвалить, — я прикрываю лицо ладонью. Кожа горит, как будто у меня жар.

— Знаю. Но хочу хвалить. Ты правда очень красивая, Сал.

— Спасибо. А ты правда очень красив, Уай.

И снова ухмылка.

— Знаю. — Он бросает взгляд на амбар. — Готова?

Я уже целую вечность хочу нормально заняться сексом.

Но я совершенно не готова провести весь вечер на руке у этого самоуверенного, чертовски красивого, вечно матерящегося мужчины.

Слишком опасно. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Но в этом-то и суть — ничего из этого не настоящее. Всё это игра. Я притворяюсь, что флиртую с Уайаттом, надеясь, что это поможет мне расслабиться и не думать.

Только вот десятилетия дружбы между нами делают это «свидание» таким чертовски настоящим.

Мы всё ещё держимся за руки, как будто это самая естественная вещь в мире.

И это ощущается… правильно. Хорошо. Очень хорошо.

— Готова, — говорю я.

И он улыбается. Не ухмыляется. Не кривит хитрую рожу. Просто улыбается. По-настоящему. Той самой улыбкой, что касается его глаз. И у меня распирает сердце.

Я обожаю настоящего Уайатта. Мне нужно видеть его таким чаще.