Уайатт

РАЗОБЛАЧИТЕ МОЙ БЛЕФ

Я словно парю, обегая капот своего грузовика, чтобы открыть Салли дверь раньше, чем она сделает это сама.

Она не просто красивая — она чертовски сногсшибательна в этом платье и на каблуках. И к тому же дала мне возможность высказаться.

Позволила мне хоть чуть-чуть приоткрыться. Да, по сути, я просто сказал, что не хочу открываться, когда она спросила о маме. Но это всё же было признанием. И вместо того чтобы напугать меня или заставить сожалеть, даже этот крошечный кусочек правды, которым я поделился с Салли, принес облегчение. Я чувствую себя физически легче.

Она не осудила меня. Не сбежала. Напротив, было видно, что ей действительно хочется узнать больше. Я не готов дать ей больше. Но одно осознание того, что она останется рядом, чтобы выслушать меня, уже греет душу.

Может, всё действительно в мелких шагах.

И ещё — Салли вспыхнула, как чёртов фейерверк, когда я взял её за руку.

Всего одно прикосновение, один жест — и она выглядела так, будто я вручил ей горсть бриллиантов.

Ладонь всё ещё помнит, какая у неё была тёплая и мягкая кожа. Я заметил, как в её глазах промелькнул жар, когда она переплела наши пальцы. Даже через лобовое стекло видно, как её щеки по-прежнему розовеют.

Если всего от одной минуты держания за руки она выглядит такой счастливой, растерянной и живой… то какой же потрясающей она будет, когда я уложу её на кровать? Когда перекину её ногу себе на плечо, разведу её бёдра и заставлю кричать моё имя?

Чёрт. Я подавляю тихое ругательство. Эти брюки сидят куда плотнее, чем я привык, и даже лёгкое возбуждение грозит превратиться в публичный позор.

Я распахиваю дверь Салли ровно в тот момент, когда она её толкает.

— Что я говорил насчёт того, что вести должна я?

Закутываясь в пальто, Салли вздрагивает. Это хороший знак или плохой?

— Я же говорила, давно это было. Дай мне хоть секунду вспомнить, как вообще работают свидания, ладно?

Нет, это не ладно.

Совсем не ладно, что она даже не помнит, когда в последний раз её нормально водили на свидание. Её хоть раз кто-нибудь обращался с ней так, как она заслуживает?

Почему я не знаю ответа на этот вопрос?

Меня внезапно накрывает осознание того, сколько всего я пропустил в её жизни, пока она была далеко, а я захлёбывался в своём горе. Ещё один пример того, как мой спектакль о безразличии в итоге обернулся против меня самого. Я никогда не спрашивал о её личной жизни, о том, кого она любила, с кем спала. Честно говоря, я просто не хотел знать. Потому что я был влюблён в неё. Любая история о её романах или вечеринках убила бы меня. Так что я просто заполнял пробелы в голове, стараясь не думать об этом слишком много.

А сейчас понимаю, что должен был спросить. Хотя бы для того, чтобы защитить её. Напомнить, что она может, и должна, требовать большего, чем то, что может дать ей очередной пьяненький паренёк из какого-нибудь братства с кошельком, раздувшимся от папочкиного траста.

Но это же не моё дело, да?

Выбери меня. Чёрт возьми, Солнце, я умираю от желания, чтобы ты выбрала меня.

Какая-то больная, извращённая часть меня испытывает странное облегчение от того, что пока никто не смог сравниться со мной. Что только я умею заставить её чувствовать себя естественно, быть самой собой.

Я протягиваю ей руку и чувствую слишком сильное удовлетворение, когда она её принимает, опираясь на меня, пока осторожно выбирается из машины, стараясь не споткнуться на каблуках.

— Ты в порядке? — я крепче сжимаю её ладонь, а по венам разливается знакомый жар.

Она натягивает улыбку.

— В порядке.

— Помнишь, дёргай за ухо, если…

— Если будет слишком. — В её глазах вспыхивает лукавый огонёк, когда она смотрит на меня. — Но, думаю, тебе не о чем беспокоиться. Сейчас у меня такое засушливое время, что для меня «слишком» просто не существует.

Я едва не прикусываю язык.

— Это звучит как повод для беспокойства.

— Боишься, что я на тебя наброшусь? — Она переплетает наши пальцы и ухмыляется. — Помни, Уай, если что — дёргай за ухо.

Что бы она сделала, если бы я сейчас просто нагнулся, закинул её себе на плечо, уложил обратно в машину, сорвал это платье и трахнул так, словно наступил конец света?

— Ты слишком остра на язык, сахарок.

— Я не такая уж сладкая, как выгляжу, красавчик.

— Мне нравится «красавчик». Но, может, «Светловолосый Медведь-Ковбой» звучит лучше…

— Кто вообще называл тебя «Светловолосый Медведь-Ковбой»? — Салли смеётся, и у меня сжимается сердце.

— Пока никто.

— Готова поспорить на пятьдесят баксов, что никто и не назовёт.

— Думаешь, я блефую?

Она наклоняется ближе, дразня меня. Настолько близко, что я чувствую запах зубной пасты Crest в её дыхании.

— Конечно, красавчик. Надеюсь, ты прихватил наличку.

Мы оба пользуемся одной и той же зубной пастой с тех пор, как я вывернул себе кишки в девятом классе во время пятого урока, классический случай «гриппа имени Jack Daniel's». Салли пришла на помощь с тюбиком Crest, мне понравился вкус, и я попросил маму купить мне такую же. С тех пор не менял.

Салли снова вздрагивает, и теперь я уверен, что это из-за холода. Сколько мы уже тут стоим? Минуту? Час?

Я мягко сжимаю её руку и тяну её ближе.

— Пойдём. Внутри лучше.

— Это эвфемизм, да?

— Всё, что я говорю, — эвфемизм. Привыкай.

Когда мы заходим в амбар, там уже в самом разгаре ежегодный вечер с ужином и благотворительным аукционом. Салли восторженно ахает, разглядывая декорации — словно сошедший со страниц журнала идеал для любой свадебной церемонии.

По потолку развешены гирлянды из огоньков, деревянные балки украшены осенними листьями, сверкающими всеми оттенками красного, оранжевого и золота. На круглых столах с тёмно-красными скатертями стоит фарфоровая посуда, свечи отбрасывают мягкий свет. В воздухе витает аромат пряного сидра и копчёной свинины.

Из колонок доносится голос Уэйлона Дженнингса, а у ближайшего бара стоит Таллула. Я краем уха слышу, как она соглашается делать бодишоты, если соберут достаточно денег.

Я невольно улыбаюсь. Это и есть Хартсвилл в чистом виде — немного элегантности, много деревенщины.

Если бы мы с Салли были настоящей парой, нас можно было бы описать так же. Мы не пара, конечно, но каким-то образом идеально вписываемся в эту картину.

Почему у меня такое чувство, что мама снова пытается мне что-то сказать? Я не уверен, что существует рай, но если он есть, надеюсь, она слишком занята, хорошо проводя там время, чтобы следить за мной.

Хотя сама мысль о том, что она присматривает за мной сверху, наполняет меня странным теплом.

Справа стоит импровизированная вешалка для верхней одежды. Я отпускаю руку Салли и легко касаюсь её шеи, сжимая воротник пальто.

— Давай я возьму.

— О. Да, конечно.

Она расстёгивает передние пуговицы и откидывает плечи назад, позволяя мне снять пальто. Оно тяжелее, чем кажется, из какой-то плотной чёрной шерсти. Логично, что у неё есть хорошее пальто для суровых нью-йоркских зим. Хотя зачем кому-то жить в этом ледяном аду, я понятия не имею. Понимаю, почему Салли не хочет туда возвращаться.

— Значит, ты умеешь слушать, — замечаю я, насаживая её пальто на пластиковую вешалку и вешая на стойку.

Она бросает на меня выразительный взгляд, прежде чем перевести внимание на своё платье. Проводит ладонями по бёдрам, слегка поправляя ткань, подчёркивая каждую свою линию.

У меня пересыхает во рту.

Моя лучшая подруга в маленьком чёрном платье…

Честно, когда я забирал её от родителей, у меня на секунду выбило дыхание. Оно просто сносит голову.

Платье плотно облегает её тело. Она в отличной форме благодаря физически тяжёлой работе — у неё шикарные бёдра, восхитительная задница и эти милые маленькие груди, идеально ложащиеся в ладонь.

Я замечаю, как её соски проступают сквозь тонкую ткань, твёрдые, отчётливо очерченные. Почти как если бы я не просто думал о ней, а действительно прикасался.

Я не должен об этом думать.

Если я продолжу, то начну представлять, как посасываю эти соски, слегка прикусываю их сквозь ткань, оставляя след, чтобы больше никто не увидел её в этом платье — потому что если увидит, захочет её так же, как хочу я.

Начну думать, как её голова запрокидывается назад, как её пальцы вплетаются в мои волосы, как её бёдра двигаются в такт…

Чёрт, я стану твёрдым через две секунды. Надо остановиться.

Я вместо этого сжимаю её шею сзади, привлекая её ближе.

— Выпьешь?

— Ещё спрашиваешь.

Я ухмыляюсь.

— Какая леди.

— Ты тоже не был джентльменом… ну, до сегодняшнего вечера, пожалуй.

— Эй. Во мне множество граней.

Она поднимает взгляд, наши губы всего в нескольких сантиметрах друг от друга.

— Это просто другой способ сказать, что ты полон дерьма.

— Ты чертовски умная, знаешь об этом? — Я снова сжимаю её шею. Может, мне кажется, но в её глазах опять вспыхивает этот жаркий блеск. — Сидр?

— Конечно, ты же за рулём.

— Так точно, мэм. Развлекайся сегодня на полную, сахарок.

Я поднимаю взгляд как раз вовремя, чтобы заметить, как все вокруг в радиусе нескольких метров внезапно делают вид, что нас не видят.

Вижу Дюка и Уилер вместе — она теперь часто бывает в городе, работая с Молли над их линией ковбойских сапог Bellamy Brooks. Сойер увлечённо болтает с какой-то симпатичной девушкой, которую я не узнаю. Гуди расставляет блюда на длинном столе с едой.

Жизнь в маленьком городке: все до ужаса любопытные.

Меня это должно раздражать. Должно смущать. Мы с Салли ведь даже не обсуждали, что будем делать с неизбежными сплетнями после сегодняшнего вечера. Можно сказать, что это просто мимолётное увлечение перед тем, как она окончательно уедет в Нью-Йорк.

Но мне это даже нравится.

Мне нравится, что люди думают, будто мы с Салли вместе.

Она мне не по зубам — слишком умная, слишком амбициозная, слишком успешная для простого парня с ранчо. Такая девушка, как она, должна понимать, что связываться с Уайеттом Риверсом — не лучшая идея.

Но она это делает.

И, чёрт возьми, мне это чертовски нравится.

Нравится, как Гуди, жена Талулы, едва сдерживает улыбку, когда мы проходим мимо, направляясь к бару.

Нравится, как у Талулы округляются глаза, а на лице расцветает широкая ухмылка, когда мы подходим к стойке.

Но больше всего мне нравится выражение лица Бека Уоллеса, когда он замечает нас через весь зал.

— Ого, ну привет, ребят, — Талула окидывает нас взглядом, задерживаясь на моей руке на шее Салли. — Выглядит… занятно.

Без всяких подсказок Салли засовывает руку мне под локоть, её ладонь ложится на плечо, а тело плавно прижимается ко мне. Мы стоим бедро к бедру, её голова уютно устроилась у меня на груди.

— Чем больше веселья, тем больше денег соберём, — отвечает Салли.

Моя кожа вспыхивает от её прикосновений — мягких, но в то же время обжигающих.

Но сердце… Оно просто готово взорваться.

Этот неожиданный прилив уверенности у Салли — это чертовски сексуально. Лёгкость, с которой она меня касается, заставляет думать, что она прекрасно знает, что делает. Ей просто нужно чувствовать себя комфортно. Чувствовать себя желанной.

Что ж, тогда это моя задача — сделать так, чтобы она чувствовала себя непринуждённо. Чтобы чувствовала себя настолько неотразимо сексуальной, что позволила бы себе делать то, что хочет.

Никаких зажимов. Никаких попыток спрятаться.

Не на моих глазах.

Не когда у меня осталось так мало времени, чтобы наслаждаться её обществом. Потому что, хоть это свидание и ненастоящее, время, которое я провожу с Салли, — реальное. И я люблю проводить с ней время больше, чем люблю почти что-либо ещё.

Поэтому я делаю то, что умею лучше всего.

Притягиваю её ближе. Провожу большим пальцем по её шее, очерчивая нежную кожу под ухом.

Я слышу, как она задерживает дыхание. Чувствую, как её грудь прижимается к моему боку.

О, да.

— Я возьму сидр. Крепкий, пожалуйста, — выдыхает Салли.

— А мне пива, если не сложно, Талула. — Я лезу в карман, достаю пятидесятку и бросаю её в банку для чаевых. — Как там аукцион, удачно идёт?

Талула кивает, наполняя бокал сидром из изящного графина.

— Пока всё отлично. Кстати, твоя покерная партия — один из самых популярных лотов. Гуди сказала, что на неё уже десять ставок.

— Уже? — Я приподнимаю бровь. — Вот это неожиданность.

— Все хотят поучиться у мастера, — Салли сжимает моё плечо.

— Никто не блефует лучше тебя.

— Не знаю, Сал. Ты даёшь мне фору.

Её глаза вспыхивают от понимания нашей маленькой шутки.

— Ещё бы, — лукаво улыбается она.

Это же ненормально, да? Мы шутим о том, какие мы потрясающие актёры, как здорово притворяемся, будто интересуемся друг другом.

Только я не притворяюсь.

Конечно, мне это даётся легко — я ведь мечтал касаться Салли вот так с самого момента, как мне исполнилось восемнадцать.

Но тогда что означает то, что у неё это тоже так хорошо получается?

Мы относим напитки к нашему столу. Мне повезло: сегодня смогли прийти только Сойер и Дюк. Сойер заранее предупредил нашего младшего брата, что мы с Салли можем выглядеть чуть ближе, чем обычно. А Дюк, в своём классическом стиле, весь день подкалывал меня из-за этого фальшивого свидания, но сейчас он слишком увлечён Уилер, чтобы обращать на нас внимание.

Ужин окончен, а аукцион подходит к концу, когда кто-то трогает меня за плечо.

У меня неприятно сжимается живот, когда я оборачиваюсь и вижу Бека Уоллеса. В руках у него лист бумаги.

— Я купил твой урок покера, — говорит он и переводит взгляд на Салли. — Не хотите сыграть?

— Прямо сейчас? — лениво протягиваю я.

— Да, прямо сейчас. Раз уж все здесь. Нам только нужна колода карт, но что-то мне подсказывает, что у тебя в грузовике их найдётся несколько.

Я замечаю, как лицо Салли вспыхивает от надежды. Она улыбается, её плечи слегка поднимаются от быстрого, неглубокого вдоха.

Какого чёрта я вообще помогаю ей привлекать его внимание?

— Я, кстати, никогда не играла в покер, — говорит она и смотрит прямо на меня. — Мне бы очень хотелось научиться.

— Он тебя не учил? — Бек явно удивлён.

— Никогда не было интереса, до… вот сейчас.

Она всё ещё смотрит на меня.

Почему, чёрт возьми, я вообще на это согласился?

Я не хочу, чтобы Бек Уоллес разглядывал Салли в этом обтягивающем платье и почти невидимом лифчике. Тем более не хочу, чтобы он её трогал. Или увозил домой.

В какой момент мне придётся отпустить её? В какой момент я должен просто отойти в сторону и оставить их наедине?

Никогда.

По крайней мере, не сегодня.

Может, это делает меня эгоистичным ублюдком, но мне плевать.

Я почти уверен, что если увижу, как Салли уходит с Беком, это меня убьёт.

Я позволяю себе одну ночь.

Одну-единственную ночь, чтобы притвориться, что это свидание настоящее. Что эта девушка — моя. Что она действительно поедет домой со мной. Заснёт в моей постели. Будет произносить моё имя.

Боже, как бы я смог её удовлетворить.

Если бы только она знала.

Это какой-то шаг. Большой шаг, маленький, шаг назад или в правильном направлении — я не знаю.

Знаю только одно: я хочу больше Салли.

И делить её ни с кем не собираюсь.

— Ну что, парни? — Я оглядываю своих братьев. — Готовы испытать удачу?

Сойер залпом допивает виски.

— Я редко выбираюсь куда-то, так что да, считаю себя в деле.

— Буду рад отдать вам все свои деньги, — мрачно бросает Дюк.

Убедившись, что Салли не хочет ещё выпить, я направляюсь к своему грузовику.