Уайатт

Никаких преград

Подняв глаза от карт, я всматриваюсь сквозь пелену сигарного дыма в Кольта Уоллеса.

Он сидит напротив меня за большим круглым столом в подвале Рэттлера. Между его зубами зажата сигара. Рядом с локтем стоит стакан односолодового бурбона безо льда. Техасская кепка рейнджера надвинута так низко, что мне приходится напрягать зрение, чтобы разглядеть его глаза.

С виду — обычный ковбой, как и все остальные за этим столом. А если приглядеться, можно принять его за брата-близнеца Бека, настолько они похожи.

Что такого есть в Уоллесах, что привлекло внимание Салли? Ковбои никогда не были в её вкусе.

Хотя… Она ведь редко бывала в Хартсвилле. Может, просто не имела возможности развлечься здесь, в родном городе.

Я моргаю, когда Сойер прочищает горло рядом. Его взгляд скользит по моим картам — они так ослабли в моей руке, что вот-вот откроются для всех восьми игроков нашей еженедельной покерной игры, которую я, ничего себе, уже пять лет как провожу в этом подвале.

Разговор с Салли сегодня полностью выбил меня из колеи.

Та часть меня, которая не готова признаться в своих чувствах, завидует — пусть даже не конкретному человеку, а просто тому, что она выбрала кого-то другого. Ещё во мне клокочет злость. И боль. Больно осознавать, что она даже не рассматривает меня для настоящего свидания. Её намёк на то, что я «король случайного, бессмысленного секса», был не просто обидным.

Но, если быть честным, я никогда не пытался убедить кого-то в обратном. И в этом не её вина. Салли не знает, что все эти мимолётные интрижки и поцелуи на танцполе оставляют меня всё более опустошённым и одиноким. Какой, к чёрту, я имею право говорить ей, что никто не заслуживает одиночества, если сам не делаю ровным счётом ничего, чтобы это исправить? Может, глубоко внутри я даже считаю, что заслужил это одиночество.

В конечном счёте, не Салли виновата в том, что мне больно. Это моя проблема. Потому что я слишком труслив, чтобы сказать ей правду.

Правда в том, что я бы позволил ей пользоваться мной, пока от меня ничего бы не осталось.

А ещё мне больно слышать, как она говорит, что не чувствует себя уверенно рядом с мужчинами. Кто, чёрт возьми, довёл её до такого? Как она может не понимать, насколько она потрясающая? Насколько умная, остроумная, сексуальная? Она заслуживает того, чтобы хорошо проводить время, как и все.

И если мне придётся напомнить ей, как это делается…

Что ж, я сделаю это.

У меня нет выбора, когда дело касается Салли Пауэлл. Если она несчастна, я переверну весь мир, чтобы ей стало легче.

Я сделаю всё, чтобы она поняла, что идеальна такая, какая есть.

А потом отпущу её. Как уже сделал это двенадцать лет назад.

Я медленно, без спешки вдыхаю через нос. Крепче сжимаю карты в руке, затем лениво опускаю локти на стол, будто у меня не паршивая комбинация, которая может лишить меня четырёх сотен долларов, уже лежащих в банке.

Мне достаются плохие карты так же часто, как и любому другому. Но я научился сам создавать свою удачу.

— Притворяйся, пока не получится по-настоящему, — любил говорить отец.

Именно он научил меня играть в техасский холдем. Сначала это был просто способ занять меня и моих братьев, когда на улице было слишком мокро или холодно.

После его смерти я настоял, чтобы мы продолжали играть — как способ сохранить его память. Когда мы с братьями жили в домике на Лаки Ранч, к нам после ужина присоединялись Джон Би и Гаррет, и мы играли до тех пор, пока не начинали засыпать прямо за столом.

Я выигрывал. Часто. Не потому, что был особенно умелым игроком, а потому что был — и остаюсь — превосходным лжецом. Моему покерфейсу нет равных.

Когда мы начали играть на деньги, сначала на копейки, потом на мелкие купюры, я постепенно сколотил небольшой капитал. Мне нравились эти деньги, так что, когда несколько лет назад моя старая подруга Таллула стала хозяйкой Рэттлера, я предложил ей устроить в подвале не совсем легальную покерную игру по средам.

Место не роскошное, конечно. Но кирпичные стены и приглушённый свет придают ему атмосферу подпольного бара, а алкоголь бесплатный — за выпивку плачу я, так что все пьют лучшее, что есть. И, что немаловажно, я обычно ухожу домой с пачкой сотенных в кармане.

Можно сказать, среда — мой любимый день недели.

То есть была. До тех пор, пока Салли не закончила ординатуру и не вернулась в город. Теперь я жду встречи с ней больше, чем чего-либо ещё.

Знакомая боль сжимает грудь, пока я наблюдаю, как игроки один за другим сбрасывают карты. Уверен, у них комбинации лучше, чем у меня. Но пока я расслаблен, шучу, веду себя непринуждённо, я останусь последним, кто не вышел из игры.

В конце концов, за столом остаёмся только я, Сойер и Колт. Я чувствую, как Кольт пристально смотрит на меня из-под козырька.

— О чём задумался, Уайатт?

— Думаю, что хочу угостить себя хорошим стейком за твой счёт.

Кольт ухмыляется.

— Звучит вкусно. Хотя, похоже, на этот раз платить будешь ты — у меня в руках что-то стоящее.

— Тогда почему ещё не пошёл ва-банк? — Я киваю на стопку фишек возле его стакана. — Ты же знаешь, я пытаюсь накопить на колледж для Эллы. На её счету пока далеко не столько, сколько хотелось бы.

— Думаю, у вас и так всё в порядке в этом плане, — отвечает он.

И он не ошибается.

Когда Молли и Кэш основали ранчо Лаки Ривер, они сделали нас с братьями совладельцами компании, которой оно принадлежит и которая управляет им. Прибыль делится более-менее поровну между Молли и всеми пятью братьями Риверсами.

Это невероятно щедро. Слишком щедро, если честно. Кэш со мной согласен. Мы пытались отговорить Молли, в основном потому, что ранчо, которое она вложила в дело, было куда больше и приносило в разы больше дохода, чем наше старое ранчо Риверс. Да, когда-то, в лучшие времена, наше ранчо могло сравниться с ранчо Лаки по масштабам. Но это было много лет назад.

Тем не менее, Молли настояла на том, чтобы у всех нас были равные доли в новом Лаки Ривер.

— Никто не работает усерднее вас, — сказала она, когда мы подписывали документы у нашего юриста, Гуди. — Я сама видела, как вы любите эту землю. Каждый из вас — неотъемлемая часть нашего наследия, и ваша доля должна это отражать.

И вот теперь я внезапно стал богатым человеком.

Хотел бы я сказать, что, когда деньги поступили на счёт, я испытал именно тот восторг, на который рассчитывал.

Не поймите меня неправильно, я благодарен. Когда умерли родители, они оставили после себя гору долгов, которые накапливали, пытаясь удержать наше ранчо на плаву. Мы с братьями долгие годы рвали задницы, чтобы выбраться из этой ямы.

Я больше никогда не хочу быть нищим. И благодаря тому, что наше ранчо приносит доход сразу из нескольких источников — скот, нефть, строительство — мне это не грозит.

Но теперь, когда деньги у меня есть, это только подчёркивает моё одиночество. Какой смысл в таком состоянии, если не с кем им поделиться?

— Уай? — Сойер смотрит на меня. — Твой ход.

Мне нужно перестать витать в облаках, иначе впервые за… даже не помню, сколько лет, я проиграю.

Бросив взгляд на стол, замечаю, что Сойер сбросил карты. Неудивительно — он играет осторожно. Всегда так было, особенно с тех пор, как родилась Элла.

— Давай посмотрим, насколько хороша твоя комбинация, Кольт. — Я двигаю оставшиеся фишки в центр стола. Стопки рассыпаются с тихими щелчками. — Ва-банк.

Кольт ухмыляется, и меня пробирает тревожное предчувствие, пока он двигает вперёд свою ставку. Сейчас на столе лежит не меньше четырёх тысяч долларов.

И вдруг, ещё до того, как Кольт выкладывает карты, меня накрывает осознание: я проиграл.

Не только эту партию.

Я проиграл и Салли.

Когда она предложила мне притвориться её парнем, это был идеальный момент, чтобы сказать, что я хочу быть для неё настоящим.

Когда она сказала, что её давно никто не касался… А её вообще когда-нибудь касались так, как сделал бы это я? Это был идеальный момент, чтобы показать ей.

Она хочет того, что я умею делать лучше всего, и что же я сделал? Ни хрена. Просто согласился с её планом, а потом ходил вечно мрачный и не в себе.

Но я не могу сказать ей правду. Не могу морочить ей голову. Салли должна вернуться в Нью-Йорк и стать лучшим ветеринарным хирургом в мире. Я знаю, что она способна на великие вещи. Сейчас она сомневается, стоит ли возвращаться в университет Итаки, но я уверен: если она не рискнёт, потом пожалеет.

Честность с ней не поможет никому из нас. Особенно теперь, когда я понимаю, что она не уверена в том, к чему шла всю свою жизнь.

Чёрт бы побрал меня за то, что я влюбился в девушку, которая никогда, никогда не была моей.

Кольт ухмыляется, вытягивая стрит-флеш.

Стол взрывается криками и свистом, и тут я чувствую, как все взгляды устремляются на меня.

Обычно я бы наслаждался моментом. Разогнал бы интригу, сделал бы паузу, притворился бы удивлённым.

Но сегодня мне плевать.

Я совершенно не расслаблен, не весел, не беззаботен, и мне без разницы, кто это заметит.

Моя маска падает.

Я бросаю карты через стол и резко встаю. В комнате воцаряется ошеломлённая тишина.

— Уайатт? — Брови Сойера нахмурены. — Всё в порядке?

— Мне… нехорошо. — Я киваю Кольту. — Наслаждайся стейком.

А затем разворачиваюсь и стремительно поднимаюсь по лестнице.

Ночь холодная и ясная, небо усыпано звёздами так плотно, что от их количества кружится голова. Когда я открываю пассажирскую дверь своего пикапа и начинаю рыться в бардачке, в воздухе повисает тонкое облачко моего дыхания.

Я глубоко затягиваюсь сигаретой, когда из бара выходит Сойер, засунув руки в карманы.

Жду, что он, как всегда, начнёт подкалывать меня из-за курения. Но вместо этого он делает то, что умеют только братья — бьёт сразу в самое больное место.

— Ты не заболел. Ты влюблён в Салли.

Я снова тянусь к сигарете, никотин сжимает грудь и даёт лёгкий удар в голову. Молчу.

— Сегодня вам было весело на вашей маленькой прогулке вдоль реки. И ты осознаёшь, что чем больше находишься рядом с ней, тем сильнее её хочешь. И это никогда не пройдёт. Но ты думаешь, что не можешь быть с ней, потому что будешь мешать ей двигаться дальше.

Я опускаю руку с сигаретой к бедру и смотрю вверх, на небо.

— Для справки, ты ошибаешься. Ты не смог бы помешать Салли, даже если бы попытался. Никто не смог бы.

— Что это значит?

Он пожимает плечами.

— Салли взрослая. Она сама решает, что для неё хорошо, а что нет.

Я думаю о той шутке, что отпустил ей сегодня: мол, делая предположения, можешь оказаться в заднице. А не в заднице ли я сам, предполагая, что мне нужно держаться от неё подальше?

Салли — потрясающая подруга. Я тоже хочу быть для неё хорошим. И не понимаю, когда это стало таким сложным.

— Она уезжает в Нью-Йорк. А моя жизнь здесь, Сойер. Это моё место. Я останусь в Хартсвилле навсегда, если только ради того, чтобы всю оставшуюся жизнь досаждать тебе.

Сойер приподнимает бровь.

— Мы и без тебя прекрасно справимся, спасибо большое. Почему ты так боишься уехать?

— Не знаю. — Теперь уже моя очередь пожать плечами. Я держу сигарету между большим и указательным пальцами, делаю ещё одну затяжку. — Мне кажется, что Риверсы не уезжают. Уехать… — Я сглатываю внезапный ком в горле. — Это как трусливый побег. А я люблю это место. Люблю свою работу. Люблю вас, даже когда ненавижу.

Сойер молчит несколько долгих секунд.

— Ты знаешь, что не разочаруешь маму с папой, если выберешь другой путь? Ты им ничего не должен, Уай.

Глаза начинают жечь. Я всегда думал, что у меня нет выбора — что я обязан остаться в Хартсвилле, потому что это мой долг перед семьёй, перед их наследием.

А что если у меня действительно есть выбор?

Почему, чёрт возьми, Сойер всегда прав? Я никогда не ненавидел его так сильно, как сейчас.

— Разве не должны? Они работали, не покладая рук, чтобы мы заняли своё место в этом мире. Это же даже в их завещании было — они оставили нам ранчо. Мы обязаны…

— Быть счастливыми. — В свете фонарей перед баром глаза Сойера поблёскивают. — Вот и всё. Это всё, чего они для нас хотели. Я как родитель могу сказать, что это единственное, о чём мечтает любой отец и любая мать — чтобы их дети были счастливы. Чтобы были самими собой и делали то, что хотят.

Пальцы жжёт. Я опускаю взгляд — сигарета почти догорела до фильтра. Делаю последнюю затяжку, потом тушу её в пепельнице, стоящей на мусорке рядом. Эти пепельницы разбросаны по всему Хартсвиллу — реликвии ушедшей эпохи Мальборо. Тогда каждый ковбой здесь курил с утра до ночи, и никто не доживал до шестидесяти.

Мне пора бросать.

— Я хочу быть ковбоем. — Я засовываю руки в карманы. — Но я также хочу Салли.

— Видишь, как всё просто?

— Но это не просто. Совсем не просто.

— Может быть. Почему бы просто не сказать ей, что ты к ней чувствуешь?

Опустив взгляд, я пинаю носком ботинка гравий. Цепочка на шее подрагивает от движения. В голову лезет совершенно безумная мысль — а вдруг это мамин способ душить меня с того света?

Твой брат прав. Скажи ей.

Может, она и не останется, но это не значит, что ты не можешь уехать с ней.

— Она попросила меня помочь ей цеплять парней, — срывается с губ прежде, чем я успеваю это обдумать. — Хочет, чтобы я научил её развлекаться, притворившись её фальшивым парнем. Говорит, это придаст ей уверенности, которой ей так не хватает.

Пауза.

— Ну, конечно, ты предложил ей встречаться по-настоящему, потому что сама мысль о том, что она будет с кем-то другим, сводит тебя с ума? Потому что ты не боишься своих чувств и, наученный опытом Кэша и Молли, знаешь, что ради любви стоит рискнуть? И вообще, потому что вся эта идея с притворными свиданиями — полная херня?

— Как будто я сам этого не понимаю.

— Я серьёзно.

— Я знаю, насколько это тупо, Сойер, поверь. Но, наверное… — Я щурюсь, глядя на небо. Меня до сих пор пугает мысль, что потеря кого-то снова разрушит меня. — После смерти мамы и папы я слишком долго был в темноте. И прятал это довольно хорошо.

— Но я знал, — перебивает Сойер. — Мы все знали.

— Так что да, неудивительно, что сегодня с Салли я струсил. Я не хочу туда возвращаться. В эту тьму. Если вдруг что-то пойдёт не так. Если она уедет…

Сойер внимательно меня изучает.

— Разве ты не называешь её «Солнцем»?

Я усмехаюсь.

— Ха. Никогда об этом не задумывался.

— Так иди на свет, брат. Это всё, что я пытаюсь сказать.

Я бросаю на него косой взгляд.

— Ох, тебя накрыло по полной, — ухмыляется он. — Господи, спаси нас.

— Мне уже ничего не поможет.

— Прекрати. Ты вообще-то сам себя загнал в эту ситуацию, Уай. Очевидно, ты не можешь позволить Салли переспать с каким-нибудь случайным типом. Но ты можешь подтолкнуть её к тому, чтобы она захотела тебя.

— Ага, и это точно не испортит нашу дружбу, правда?

— Этот поезд ушёл давным-давно. Ты не хочешь «дружить» с Салли. — Он даже делает воздушные кавычки. — Ты боишься, что потеряешь её, если скажешь правду. Но как ты думаешь, что произойдёт, если ты ничего не скажешь, а она уедет обратно в Нью-Йорк? Она встретит кого-то. Вы останетесь друзьями, но видеть её ты будешь от силы пару раз в год, когда она приезжает к родителям. И не думай, что её парень будет рад твоим звонкам и сообщениям. В любом случае, Уай, ты рискуешь потерять эту дружбу, и это точно снова загонит тебя в тьму. А если ты будешь честен, у тебя хотя бы появится шанс быть с ней так, как ты на самом деле хочешь.

— Я, блядь, ненавижу тебя, знаешь?

Сойер только улыбается.

— Бесит, когда кто-то всё время прав, да? Я лишь говорю, что если хочешь быть хорошим другом для Салли — дай ей то, что она ищет. Себя. А не какого-то пьяного придурка из бара. Не какого-то мудака из Нью-Йорка. — Он хлопает меня по плечу. — Ты думаешь, что не можешь быть для неё хорошим, но ты можешь. У тебя большое сердце, брат. Поделись им хоть с кем-нибудь.

Я провожу рукой по лицу, моргая, пытаясь прогнать жжение в глазах. Сигаретный дым въелся в кожу, оставив резкий запах на пальцах.

Сойер прав. Чёрт возьми, он прав.

Я просто не знаю, как это сделать. Как научиться открываться, зная, что меня могут разнести в клочья.

Как люди вообще идут на такой риск, не имея никакой гарантии?

Маленькими шагами.

Голос в голове звучит уверенно, рассудительно, будто это не я сам себе говорю. Хотя… это я. Просто этот я сильнее и умнее, чем тот, который сейчас застрял в этой проклятой тьме.

А что, если я просто попробую? Дипломатично, осторожно. Может, я не скажу Салли, что чувствую, сразу. Может, никогда не скажу.

Но мне нужно с чего-то начать. Заполнить пустоту внутри, проводя с ней время, как могу, и открываясь ей хотя бы понемногу.

Если я когда-нибудь хочу быть счастливым, мне придётся хотя бы попробовать измениться. Потому что часть меня всё ещё застряла в этой тьме. И так и будет, пока я прячусь за маской.

Достаточно пьян от сигарет и коктейлей, чтобы выдать:

— У тебя случайно нет пиджака? Или костюма? Ну, чего-нибудь посолиднее?

Если бы месяц назад кто-то спросил меня, рад ли я идти на этот долбаный общий ужин, я бы рассмеялся ему в лицо. Но сейчас я не могу дождаться.

Чёрт, я даже подумываю выставить на аукцион урок по покеру — разумеется, с моим личным участием.

Мысленно добавляю в список дел ещё один пункт — отправить пару бочонков пива организаторам мероприятия. Готовить я не умею, но обеспечить всех алкоголем могу без проблем.

Сойер ухмыляется.

— У меня есть костюм. Только обещай, что не запачкаешь его какими-нибудь телесными жидкостями, ладно?