В «Ниве» пахло бензином так безраздельно, что даже связка болтающихся на зеркале разноцветных елочек, казалось, источала не хвойный, а вполне себе девяностовторой дух. Игги лениво жевал мысль о невозможности побега – зажатый на заднем сиденье собственным чемоданом, Яниной сумкой и двумя дребезжащими канистрами, он представлял, как машина загорается изнутри и он остается в этой жестяной ловушке, беспомощный и такой апатичный, что даже не пытается перебраться вперед и вывалиться полузастывшим желе на утреннюю росистую почву. Их не представили, более того – его существование в этом пространстве никак не обосновали, Яна просто откинула скрипящее переднее кресло и кивнула по направлению неизмеримой глубины неприютного автомобильного чрева. И теперь Игги трясся на этом жестком заднем сиденье, чувствуя себя бесправным грузом, залежавшейся посылкой.

Славик беззастенчиво жег сцепление и закладывал лихие повороты одной левой. Именно левой, никакой литературщины, чистая наблюдательность – правая выполняла предельно важную функцию удержания ручки переключения передач в заданной позиции. Стоило ему ослабить хватку, как по салону тут же прокатывался зубастый металлический скрежет. Славик спохватывался, скрежет прекращался. И так – до нового послабления. Дьявольская машина гудела, как потревоженный улей, хрипела басами из бесчеловечных колонок, неслась по центральному, едва узнаваемому району, чадила, пыхтела. В общем, жила.

Игги мучительно всматривался в лицо водителя, выхватываемое зеркалом заднего вида если не целиком, то хотя бы на две трети при нужном ракурсе. Нужный ракурс: слегка завалиться на левый бок, вжать голову и наклонить – к плечу. И так завладеть мутным отражением, рябью на озерном зеркале. Тонкие отстраненные черты, надменные губы, тошнотворно правильный, как бы даже античный нос, беспокойные волосы в мелкий завиток. Он был какой-то совершенно не Иггиной породы. Даже не так – он просто был породистым, по-настоящему породистым и отвратительно поэтичным. Даже не Байрон – другой. Молодой Есенин. В разы аристократичней разве что. Ну конечно. Как он мог не подумать о том, что в Яне не было никаких признаков одиночества. Как мог допустить малейшую возможность понравиться ей? Дикость. С этим Игги и рядом стоять не мог.

«Нива» бодро подкатилась к мосту, закашлялась, притормозила. Славик убавил громкость, полез в бардачок за документами. Надо было проявить хоть какой-то интерес к неожиданной остановке, но Игги переживал ту внутреннюю драму, которая никак не предполагала интереса к внешнему. Проезд перегораживал обмотанный красной лентой барьер, такой же чумазый, как вертушка у вокзала, такой же стадионный, футбольный. Возле него вальяжно прохаживался усатый сторож в сигнальном жилете. На фоне изящного, дворцового по всем признакам моста они смотрелись плохо декорированной сценкой, украденной из какой-то железнодорожной пьески.

– У тебя пятая вылетает, – зачем-то сказал Игги и тут же подумал, что его голос стал первым человеческим звуком в «Ниве» за всю поездку.

– Ага, вылетает. Там по ходу шестерня стерлась. Я бате говорил, а у него руки не дойдут никак.

– И не дойдут уже, Слав. – Яна потрепала его по волосам, бесполо, сухо, не касаясь самой головы – над.

В каком чертовом сонме романов вам доводилось читать, как о мертвом еще неделю-другую говорят словно о живом? Как удерживают его собравшуюся в неближний свет душу на отчуждившей ее земле? Игги, разумеется, тоже доводилось читать о таком. Прием не хитрый, не новый. Но одно дело читать, а другое – участвовать. Истинный поэт, конечно, ухватился бы за это будущее время в отношении невозвратного прошлого. «Не дойдут». Стащил бы в свои закрома, просмаковал. Игги смаковал другое – неожиданно отступившую трагедию: брат. Просто брат.

– Может, там надо тросик сцепления отрегулировать, такое на «Нивах» бывает. Я могу посмотреть, когда приедем. – Ему хотелось вознаградить Славика за его истинный невинный статус. Просто брат.

– Ну уж нет. Первым делом, первым делом нужно спати, ну а тросики, все тросики потом, – Яна проговорила это нараспев, на выдохе, зевая. – Долго еще стоять?

Сторож в флуоресцентно-оранжевом жилете будто услышал ее и двинулся наконец к машине. Славик протянул ему паспорт, голый, влажный, с загнутыми волной, как ресницы, страничками. Сторож пролистнул их, вчитался, Игги видел, как его губы зашевелились, пытаясь захватить буквы, одушевить их. Масляный, липкий луч фонарика брызнул внутрь, замер на чемодане, на Иггином лице, стек по олимпийке, залил Яну, ее острое плечо, окропил затертую ручку переключения скоростей. И растворился в салонной бензиновой дымке.

– По адресу все трое проживаете?

– Да-да. Это моя сестра, а сзади брат.

Недоверчивый фонарь снова метнулся на заднее сиденье: канистра, сумка, чемодан, Игги. Не самый благонадежный состав. Игги попытался не зажмуриваться на этот раз, и свет его ослепил. Ослепление вообще было метафорой этого нескончаемого дня. Еще с фонарей, с первой страницы.

– В сумках что?

– Вещи. У нас папа сгорел, а хоронить не в чем. Вот у бабушки собрали, что было. Может, подойдет что.

– Брандер?

– Военный.

Он снова включил фонарик и обдал их этим ледяным световым душем в третий раз. Словно со второго что-то могло измениться. Воздух захрустел, как перемалываемый кофе, свет запах жженой резиной, густой химозной гарью. Тошнота подкатила неотступным комом, и Игги стал судорожно сглатывать вязкую слюну, лишь бы как-то преградить ему дорогу. Ком замедлился, но не отступил. Игги с удивлением подумал, что на улице совсем рассвело и фонарик выполняет скорее карательную, чем прямую, осветительную функцию.

– Багажник пустой?

– Да, пустой. Открыть?

Слава блефовал. Если бы багажник открывался, Игги не пришлось бы делить засаленное сиденье «Нивы» со всем этим хламом. Но у багажника, по всей видимости, давно проржавел запирающий механизм.

– В следующий раз будете ждать окончания комендантского часа. Ну раз тут такое дело… проезжайте.

Они пересекли мост, свернули налево, на набережную, и Игги закрыл глаза. Его голова, больная, пустая, никчемная голова была больше не в силах поглощать и обрабатывать увиденное. Дыма было так густо, что он не рассеивался в воздухе, а зависал в нем, распадаясь на творожистые облака, перламутровые, далеко как не млечные пути, безымянные туманности и плеяды. Это была та самая пышная когда-то, живая набережная острова, на который Он обещался прийти умирать. Умер, правда, над книжкой бесславных греческих эпиграмм в Нью-Йорке. Вместо него на этом острове умер Янин папа. Такой вот каламбур в духе нынешнего времени. Хотя что такого необычного в нынешнем времени – и предыдущие никак не отличались от него в лучшую сторону.

– Сыграем разок?

Славин голос донесся до него искаженным, разложившимся, словно кто-то специально уменьшил скорость воспроизведения и поиграл с настройками. Это всё дым, плотный ватный дым.

– Слав, ты в своем уме?

– Ну пожалуйста, один раз. Всего разочек.

– Господи, ну ты серьезно?

– Всё равно же едем, – он посмотрел в зеркало заднего вида на Игги в поисках поддержки, но там, на заднем сиденье, не было ничего человечьего, только хлам и обездвиженное, не до конца возмужавшее тело. Славе нужен был другой, более весомый, несокрушимый аргумент. – А то меня что-то срубает уже.

Яна шумно (наигранно, как могло показаться вкрадчивому читателю, да и то по ошибке) вздохнула.

– Ну окей. Кто спрашивает?

– Ты спроси.

Яна медлила, даже в этом простом действии ей нужно было отстоять немного своего пространства, собственной самости.

– Ну хорошо. Что ты будешь делать, когда всё это закончится?

– Я заведу ездовых собак. – Слава вывалил это в салон месивом из звуков, будто бы готовился настолько заранее, что слова успели слежаться. – Лаек, хаски, маламутов, вот этих всех разноглазых-вонючих.

– Ну и?

– И открою бюро индивидуальных международных перевозок. До Америки с ветерком. Пересажу всех этих гребучих мажоров с бизнес-джетов на упряжки. Ну, потому что нефиг…

– Ну такое, Слав. Лучше уж службу доставки.

– В смысле «ну такое»? Чем доставка лучше? Хавчик лентяям таскать?

– Деликатесные огрызки. Доставка с сюрпризом: узнайте, что уцелело в пути, покуда собачка могла подрасти. Ну и между делом подкрепиться.

– Да ну не…

– Слушай-слушай: а назовешь знаешь как?

– Как?

– Самоед Сервис.

Они засмеялись, так похоже, по-родственному. Игги попытался представить их в детстве, совсем маленькими, смеющимися по каждому мало-мальски подходящему случаю. Ему всегда не хватало кровного подельника, такого, с которым повязан чем-то существенно большим, чем временной дружбой. Игги такого не причиталось. Яне вот повезло. Ей, кажется, в принципе везло почаще, чем ему.

– Самоед Сервис – довезем всё в лучшем виде! – Славик смеялся радостнее, звонче, этот смех делал из него совсем юнца. – Ну хорошо, ты давай.

– Я? Ну сейчас я уделаю твоих самоедов.

– Не говори «гоп»!

– Гоп! Гоп-гоп-гоп! – Она во всем оставалась сопротивляющейся, несгибаемой. – Когда всё кончится, я вернусь домой для начала, арендую в роддоме первый этаж целиком и устрою бои без правил для рожениц. ММА подушками для пузатиков. Как тебе такое?

– Ну и кому они нужны, твои пузатики?

– Обижаешь! Билеты по десять штук! И раскуплены на три сезона вперед!

– А победитель по числу перьев в волосах определяется?

– Кто первым родил, тот и проиграл!

– Прямо там?

– Прямо там, в клетке, да.

– Ну тебя к черту… дичь какая-то.

– Конечно. – Самодовольство и презрение, ее фирменный рецепт. – Это тебе не бизнес-алабай-джет. Игги?

Он вздрогнул. То ли от того, что там, на границе, успел откреститься и от этой формы собственного имени, и от самоидентификации в любом проявлении, то ли неожиданности, что она помнит про его не проявленное никак существование.

– Что?

– Что ты будешь делать, когда всё это закончится?

В горле было сухо. И в голове тоже. Он думал над этим вопросом всерьез все эти сто восемьдесят четыре дня. Не для хохмы, не в душеспасительных целях – он думал об этом лишь для того, чтобы хотя бы в его отдельно взятом мире сохранялась вариация развития сюжета, при котором всё это правда могло закончиться. Мелкий внутренний бес, конечно, нашептывал ему, что за этой напастью последует новая, что горе, как волны, приходит одно за другим. Что последние века выдались не слишком уж удачными для его земли, и конца этой необозримой череды разнообразных тягот ждать не приходилось. Но Игги строил планы на «после» остервенело и непокорно. Он из последних сил пытался конструировать будущее.

– Я, наверное, в Литературный поступлю. И издам, наконец, сборник стихов. И… – он отмерял слова по капле, будто те дрожали на краю несуществующей пипетки, – …и вечерами буду читать где-нибудь на Арбате, прямо до самой ночи. И деньги собирать в шляпу.

Яна повернулась к нему через правое плечо, неловко, потертый ремень, похожий на парашютную стропу, врезался ей в лоб, обжег раньше, чем она успела почувствовать и отодвинуть его.

– Не, ты неправильно понял. Надо что-то нереальное придумать, прямо вот совсем невозможное.

– Я всё правильно понял, Ян. Я всё понял.