Воздух, встретивший его на родине первым, оказался совсем не таким, каким Игги его запомнил. Он вышел из автобуса на отяжелевших, покалывающих ногах, вдохнул и закашлялся. Это надо было бы как-то фактурно, объемно описать, но как – ничего внятного в писательских обнищавших закромах не смог нащупать ни сам Игги, ни его автор. Ни поймать волны, ни вытянуть острым писательским крючком нужной нитки. Ничего. Только цементная пыль, оседающая на альвеолах, обращающаяся в тонкую корку, патину, кракелюр. Ядовитая злая взвесь.

Здание автовокзала обтянули какой-то огнеупорной камуфляжной материей с одной стороны, с другой – подперли ржавыми металлическими треногами, сваренными по виду из отслуживших рельсов. Автовокзал наваливался на них, как на край кастрюли настырно наваливается подгорающая каша, но за край выбраться не решался. Беспомощный, повязанный теперь автовокзал, наконец, выглядел именно так, как должен был выглядеть пособник всех изменников и предателей. Густая сероватая дымка клоками висела над головами истощенных пассажиров, шевелилась, покачивалась, меняла форму, точно ртуть, уютно устраивалась на крыше, принюхивалась к запылившимся во время пути потрепанным чемоданам. Всё вокруг было таким: неоправданно подвижным, токсично тревожным. Игги дождался очереди и вытащил свой, теперь окончательно серый чемодан, помедлил, решился – потянул Янину, потяжелевшую за время пути вдвое сумку.

Он знал, что она появится из воздуха, как все разы до этого, снова возникнет за левым плечом так непринужденно, словно сотворяет не беспрецедентный фокус материализации, а всего-навсего детскую манипуляцию с монеткой. Яна его не подвела.

– Ну, добро пожаловать… – Она сглотнула последнее слово с усилием, словно безразмерную таблетку цитрамона, от которой во время мигрени блевотило почище, чем от самой пульсирующей, переливающейся боли. Сглотнула и не проговорила.

– Куда? – Игги хотелось подсказок, ключей, ясности. Всего того, что Яна не намеревалась ему давать. – В преисподнюю?

– Тш-ш-ш, – она неожиданно стала похожа на маму, шикающую на него всякий раз, когда он позволял себе ненужную грубость. – Не здесь же.

Игги даже оглянулся в поисках подслушивающих, но «здесь» не было никого хоть сколько-то сомнительного – сонные пассажиры с невнятными пожитками, водитель, захлопывающий боковины автобуса отрепетированным давно жестом.

– Покурим? – Он ухватился за единственную ниточку, кое-как их связывавшую, и потянул.

– Это тоже не здесь, глупый.

В ее «глупый» он не различил ни высокомерия, ни снисходительности – только нежность. И снова вспомнил Роньку – его залихватский хвост, обивающий стены узкого коридора, когда бабушка кричала ему: «Кушать иди, дебилушка». В конце концов, слова не имеют и половины той власти над нашими сердцами, кою имеют интонации. Животное побеждает разумное, инстинктивное берет верх над рефлекторным.

Следующим, что Игги заметил в той новой реальности, которой страшился и желал даже не в равных долях, желал куда меньше, была грязь. Под кедами похрустывал разломанный разноцветный пластик, поскрипывало битое, смолотое в крошку стекло, ветер носил над ними клочья продуктовых пакетов с узнаваемыми логотипами. Странное дело: чистоту редко замечаешь, она всегда неброская, как добро. С грязью дело обстояло по-другому. От нее надо было абстрагироваться, отрешиться. И это тоже требовало определенных усилий. Он хотел помочь ей с сумкой, но Яна только усмехнулась и качнула головой так, словно шансы его были вопиюще невысоки. Такими они и были.

Они дошли до металлической вертушки на выход, подобные раньше ставили на стадионах. Узкая неловкая вертушка в человеческий рост с толстыми горизонтальными перекладинами на всю высоту, в которую надо умудриться залезть с чемоданом и мелкими гусиными шагами сделать почетный полукруг вдоль оси, чтобы выбраться на волю. Яна сделала это если не грациозно, то уж точно весьма ловко, он замялся, идущий за ним мужичок, по всей видимости, тот самый, что еще оплакивал свою дачу, поднажал плечом, и Игги ткнулся в ржаво-бурый металл лбом. Конченый удачник.

Встали возле скамеек, точнее, их незамысловатых скелетов, Игги подумал, что сейчас придется прощаться, а ведь у них и не было ничего такого, что дало бы право на человеческое прощание, значит, кивнуть сдержанно, пожелать удачи, двинуть в сторону вокзала, таща за собой чемодан. Неловко. Всё теперь было неловким – он не любил повторяться в определениях, но тут эти неловкости, идущие сплошным чередом, были такими непохожими и такими определенными одновременно, что он повторялся. Проститься. Разойтись. Стать вновь беспризорным. Одна скамейка выгорела полностью, оставив после себя только чугунные ножки, беспомощно изгибающиеся в спинку, вторая обуглилась, но уцелела, и сломанные посередине доски торчали из ее остова, как несомкнутые ребра. Это напомнило Игги скелеты китов с фотографий Белого моря. Расставание на фоне китов выглядело не столь уж и убогим, каким было на самом деле. Надо будет потом об этом написать, украсть эту переводную картинку, донести ее до бумаги и там распластать, разгладить, увеличить, разобрать на протоны и электроны. Ведь именно этим занимаются поэты – воруют реальность и заточают, словно джинна, в узких буквах, неровных их рядах.

– Свинья везде себе найдет… – Яна потерла рукавом его лоб. – Дорогу.

– Грязь, в смысле?

– И это тоже. Ты где успел измазаться? Выходил чистым, а уже как поросенок. – Она продолжала бороться с невидимым пятном, лоб ощутимо жгло от жесткой курточной ткани.

– Об вертушку, наверное. – Игги зачем-то тоже потянулся к голове и наткнулся там на ее энергичную руку. Здесь должно было быть что-то про разряд, точный нерв тока, проскочивший между ними при соприкосновении кожи и кожи, но ничего такого здесь не будет. – Уже можно курить?

– Не можно. Тебя встречают?

– Не-а. Я электрички дождусь и поеду.

– Тебе в область, что ли?

– Ну да.

Яна посмотрела на него с неожиданным интересом. Лицо, потертая олимпийка, свежевыстиранные ломкие джинсы – Игги следил за ее взглядом и пытался предугадать, что она видит в нем. Яна продолжала: вычищенные кеды, коричнево-рыжие, со звездами. Потом чемодан. И снова лицо – уже глаза.

– Поехали ко мне, поспишь немного, помоешься, потом с отцом поможешь, у нас друзей особо нет, а тащить его всё равно нужно, хоть он и не заслужил. А вечером тебя Славик отвезет в твою область.

Это было золотое предложение. Джекпот. Раньше Игги не засомневался бы. Но теперь, когда он возвращался домой всего на несколько дней, а там мама… и Светка. Он вдруг вспомнил Платонова. Возвращение. Вот и война закончилась, почему бы не сойти на станции с буфетчицей. Игги так не любил всю эту нравственную кашу, которой их щедро потчевала Лидия Николаевна вместе со школьной программой, так сомневался в ней, что теперь никак не мог поверить, что походя превратился в одного из самых невнятных персонажей одного из самых нелюбимых рассказов. Ну уж нет.

– Не могу… мамка ждет. – Он, наверное, хотел казаться чуть взрослее, чуть независимее, чуть решительнее, чуть не собой. Однако главного не учел: соприкосновение со словом «мама» любого автоматически превращало в ребенка. И совсем не знакомый на вкус суффикс «к» едва ли мог что-либо поделать с этой абсолютной истиной.

– Мамка своего телка? – Яна не спустила ему ошибки. – Электрички отменили, ждать придется долго.

Если была в этом утре какая-то божественная частица, крохотная толика благой вести, то именно в этих словах. Игги любил судьбу именно за то, что она часто решала в его жизни что-то раньше, чем он сам мог сподобиться.

– Как отменили? Насовсем?

– Ну. Полотно выгорело. Рельсы-рельсы, шпалы-шпалы, прибыл поезд запоздалый. Пойдем давай, Славик уже заждался.