Память, прорывающаяся сквозь сон глухими беспорядочными сигналами, читай, сигналами бедствия с затонувшей подлодки, заверяла Игги, что он обещал на этот раз обойтись без будильников, только тишину вокруг него всё-таки рвало на части заунывным тили-тин-дон-дон. Он даже пошарил по тумбочке затекшей чужой рукой, но телефона на ней не было. С тех пор как телефон прекратил быть средством связи, судьба его настолько перестала интересовать Игги, что он забывал его заряжать. Тили-тин-дон-дон. Треклятая медовуха разъедала голову всю ночь и к утру имела чем похвастать – Игги попробовал разлепить ссохшиеся губы, кожа не выдержала, и в рот потекла тонкая струйка крови. Никакого больше алкоголя до отъезда, только родниковая вода и овсяная каша. Тили-тин-дон-дон. Игги попробовал засунуть голову под подушку, прижал ее сверху рукой, но возвращения в безмятежный сон никак не происходило. Здесь он полюбил спать особенно – время во сне текло по своим законам, и законы эти были к нему милостивы. Тили-тин-дон-дон. Игги сел в постели, осмотрел комнату неузнающим взглядом, той удалось сохранить бережно восстановленную белизну: ни тебе пепельных гирлянд под потолком, ни грязно-серых разводов на стенах. Тили-тин-дон-дон. Он уже почти смирился с надрывающейся в собственной монофонии мелодией, почти коснулся щекой подушки, как вдруг комнату озарила долгожданная тишина. Игги не успел ни поприветствовать ее, ни обрадоваться ей, как она уже уступила место новым звукам, на сей раз это был мамин голос.

«Алло, алло», – мама любила повторять это свое глуховатое «алло», даже когда слышимость была прекрасной, и их разговоры при всей непредсказуемости финала имели обыкновение стартовать с одной и той же площадки – закольцованное междометие и Иггино «мам, не алекай». Игги на всякий случай спустил ноги с постели – от телефонных звонков по утрам ничего хорошего он не ждал, тем более что на домашний звонили изредка, и в основном с какими-то бюрократическими извещениями.

«К сожалению, не могу, девушка, Игнат еще спит». И через паузу: «С чего это мне его будить? Он вам наберет сам, если сочтет нужным, когда проснется». Игги не был чемпионом по бегу, хуже всего ему давались взрывные ускорения, он даже пересдавал норматив, и сейчас, когда мир оставил ему от щедрот секунду-другую на спасение, возможность успеть попросту не предполагалась. А Игги успел, сшиб косяк на ходу, шибанул дверь об стену с такой силой, что штукатурка посыпалась на ковер, врезался в край стола, но успел.

– Мам, дай трубку!

– Игош, ты зачем вскочил ни свет ни заря? Поговоришь попозже, ничего страшного.

Мама уже намеревалась сбросить, но Игги знал наверняка, что никакого «попозже» у него не будет, есть только эта секундная дуэль, выиграть которую было не столько делом чести, сколько вопросом жизни. Он вцепился в трубку поверх маминой руки и поднес-таки ее к уху, преодолев отчаянное сопротивление, мамин стон и взгляд, полный зашкаливающего возмущения.

– Это ты?

На том конце зашуршал накатистый прибой, ему даже показалось, что он может сосчитать волны – вот одна подналегла на каменный берег и схлынула, вот другая нагнала ее у самой кромки и перекрыла, потащив за собой. Сердце подскочило к горлу, показалось, что сейчас волны закончатся и наступят короткие гудки, Игги перехватил трубку второй рукой, и маме пришлось сдаться.

– Привет, это ты? – Он не хотел обнародовать ее имени, будто что-то недоброе здесь было бессильно, пока не знало, как к ней обращаться.

Мама отступила на шаг, но уходить совсем очевидно не собиралась, так и стояла возле телефона, демонстративно потирая травмированную руку.

– Привет, – он продолжал настойчиво здороваться с прибоем и не прекратил бы до обеда, но судьба бывает снисходительна к упрямцам.

– Ты, смотрю, спишь, как младенец. – Яна говорила с улыбкой, и он расслышал ее через помехи и расстояние. – Вот что значит человек с чистой совестью.

– Привет…

Он хотел рассказать обо всем сразу, даже прокручивал в голове бесчисленные диалоги с ней, стоило ему остаться одному, но теперь заблудился в своих пяти незначительных историях и вконец растерялся. Мама не оставляла своего наблюдательного поста, что было ей не особо свойственно, и Игги, не дождавшись полагающейся ему по праву приватности, показал жестом: иди, иди.

– Привет, – Яна продолжала улыбаться, и он слышал эту улыбку в редуцированных гласных, в покатом сонорном, везде. – Скажи «привет» еще пару раз, если тебя держат в заложниках.

– Нет-нет, всё хорошо, я просто не ожидал… то есть ждал твоего звонка, конечно, но всё равно получилось неожиданно…

– Ты в порядке?

Улыбка уступила волнению, это он тоже расслышал. Мама на прогоняющий жест никак не среагировала, но говорить при ней казалось кощунством высшей категории. Игги зажал трубку ладонью и прошипел: «Мам, выйди, пожалуйста». Он знал, что где-то там, на границе с озвученной просьбой, тянулась демаркационная линия, которую мама не посмела бы переступить. И она не посмела: окатила его концентратом негодования, цыкнула даже, чтобы подкрепить поражающий эффект, но удалилась в спальню.

– Я не знаю, правда. Я, наверное, ничего. Как ты?

– Столько суеты вокруг, ничего толком не успеваю. Мама так себе, но тут только время поможет. У тебя точно всё хорошо? Звучишь не очень.

– У меня паспорт забрали. Участковый приходил.

– Твою мать, – Яна выдохнула, и угомонившийся на время прибой заявил о себе новой шумной волной. – Загранник?

– Не, обычный, загранник я не отдал, сказал, что потерял.

– Слушай, ну ничего страшного, они там неделю будут разбираться, кто ты и откуда. Успеешь до канадской границы доехать за это время. Так что не дергайся, посиди дома денек, а завтра утром Славик за тобой приедет. Хорошо?

– Ян, – он хотел сказать что-то другое, кажется, про брандеров в парке, но язык оказался проворнее мозга. – Я соскучился.

В трубке послышалось какое-то невнятное шевеление, это был больше не прибой – растревоженный еж или радио, сбившееся с нужной частоты.

– Ты до завтра дотянешь?

Она проигнорировала его «соскучился», и невзаимность сжала глотку с такой силой, что слезы выступили. Ну приехали, не хватало еще зарыдать посреди телефонного разговора.

– А Славик может сегодня вечером приехать?

– Совсем несладко тебе, да?

– Ну, так.

– Нам надо в пару мест после обеда, справки там какие-то для выплат оформить. Если не поздно закончим, он приедет, хорошо?

– Спасибо. – Игги едва справлялся со щемящим миксом нежности, благодарности и совершенно непотребной тоски, улегшейся на самом дне сердца, а теперь поднявшейся с этого неведомого дна. – Я тебе столько всего должен рассказать.

– Всё расскажешь, но не по телефону. Ты только там не влипни ни во что, сиди ровно, читай Есенина.

– Я не люблю Есенина.

– Ну привет. А как же вот это всё? Не знали вы, что в сонмище людском я был, как лошадь, загнанная в мыле? Перечитай, должно откликнуться. Ну, до встречи тогда?

Он бы длил и длил этот разговор, тянул его, будто неразрывную жилу, лишь бы и дальше держаться за Янин голос, за ту перспективу, которую он обещает, но она никогда не позволила бы ему. Это Игги тоже прекрасно знал, а еще знал, что наступил четверг, двенадцатое июля, и счет до их встречи пошел на часы.

– До! Спасибо, что позвонила.

– Я, кстати, уже успела не понравиться твоей матери. Скажи, я быстрая?

– Быстрее прочих, – он улыбнулся в трубку и тут же пожалел, что это городской телефон, а значит, никаких розовощеких стеснительных смайликов не предполагается.

– Обнимаю.

Игги не успел обнять ее в ответ, те самые короткие гудки, которых он так боялся, полоснули его по уху короткой дробью, а потом оставили одного. Он еще сколько-то подержал трубку у уха, словно в ней застряла капля-другая Яниной ошеломительной уверенности, и она втечет в него, стоит только дать ей время. Всё это было побочным эффектом излишней сентиментальности, от которой он всеми силами пытался избавиться, а она и не думала расставаться. Игги вернулся в комнату, упал в постель и принялся рассматривать ничем не удивляющий теперь потолок. По крови гуляла сверкающая эссенция Яниного голоса, и он боялся пошевелиться – расплещет еще. Заснуть больше не получалось, хотя выяснилось, что было только начало утра и даже за паспортом идти было откровенно рано. Игги лежал на спине, поддавшись эйфорическому припадку, и по очереди перебирал воспоминания, хоть сколько-то связанные с Яной. Он начал с автобуса, с их знакомства в темноте и отрубился где-то на пути с кладбища – на том кадре, где она прижалась к нему всем телом и замерла.

Снились сплошь разрозненные кадры, не собираемые в единый сюжет, словно морфейный злоумышленник нарезал откуда-то взятые пленки на кусочки и перемешал. Багор, дырявящий скатерть крупным планом, сразу за ним – проявляющиеся на ткани точечные ожоги, будто кто-то прикладывал и убирал горящую сигарету с обратной стороны, потом просто пустое дорожное полотно, не то автострада, не то взлетная полоса, галопирующий по ней табун приземистых лохматых лошадок, хищной стаей гонящиеся за ними сизые куриные крылья. Прервала беспорядочную погоню мамина рука, теребящая его за плечо, и Игги, пожалуй, обрадовался ей.

– Ты завтракать будешь? Время уже десять.

На маминых связках осела обида, расщепила голос на треск и хрип, и Игги вспомнил, как бесцеремонно выпроводил ее из комнаты утром. Шея во сне затекла, и за ухом зудел какой-то зажатый нерв, Игги открыл глаза, половил картинку во внутренний объектив, добавил четкости, обнаружил, что обнимает подушку обеими руками, как в детстве – смазливого плюшевого зайца.

– Мам, ты это… извини. Просто очень важный звонок был.

– Ты бы, Игош, объяснил своей девице, что есть время, когда люди отдыхают. Я и так заснула только под утро, полночи маялась с сердцем, а тут она трезвонит.

– Она больше не будет.

– Очень надеюсь. – Мама направилась к выходу удовлетворенной принесенными извинениями, осанка выдала. – Мы ждем тебя на кухне.

Обещанной самому себе давеча овсянки Игги не допросился, на столе уже томились жирные дородные драники, бабушка называла их терунками, и долгое время это слово казалось совершенно ликвидным, пока какой-то придурок в затрапезном столичном кафе не поднял его вместе с терунками на смех.

– У тебя какие планы на сегодня? Мы думали на рынок съездить, закупиться к шашлыку.

– Какой шашлык, мам? Огонь же нельзя разводить.

– Кто тебе это сказал? Вечно ты наслушаешься какой-то ерунды. Открытый нельзя, а в мангале на своем участке всё можно. Поедешь с нами?

– Не. – Игги пытался умять полагавшуюся ему порцию как можно скорее, и жир стекал с уголка рта на подбородок. – Мне надо к участковому за паспортом.

– Мы можем завезти тебя после рынка, например.

– Не, мам, я лучше прогуляюсь.

– Ну смотри, как знаешь.

Игги помнил это ее «как знаешь», являющееся продуктом безостановочной работы воли, очень хорошо. Они говорили несколько раз еще до его отъезда о том, что он вырос и маме пора выделить ему хоть клочок свободы. Мама соглашалась, кивала, пробовала какое-то время, а потом забывалась и принималась заново расписывать, что делать, куда идти, когда возвращаться. А теперь – он оценил это, без шуток – взяла и научилась. Всё-таки разлуке удалось перестроить их давно устоявшиеся связи, перебрать, как дряхлый мотор, и собрать заново.

Для участкового Игги выбрал парадную рубашку времен выпускного, правда, после примерки оказалось, что она не шибко-то сходится на груди, пришлось поддеть под низ футболку. Для участкового же он позаимствовал у Дядьваси бритвенный набор, старомодный, в металлическом чемоданчике с помазком в комплекте – надо было произвести впечатление образцового гражданина, готового бриться по расписанию и защищать город по первому зову.

С мамой расставались в лучших отношениях за всё время Иггиного пребывания:

– Ну давай, сыночек, пусть сложится, – она чмокнула его в щеку. – Наконец-то побрился, умница. Ключи возьми, нас может не быть, когда ты вернешься.

Игги стянул с крючка на стене запылившуюся связку, которую оставлял здесь навсегда, не надеясь когда-нибудь снова взять в руки брелок с шуточной цитатой, выдернутой из нешуточного заседания суда. Вадик привез его откуда-то издалека, чуть ли не из Москвы. Окололитературный трутень. Тогда это казалось смешным, а теперь Игги не посмел бы претендовать даже на звание «окололитературного», расстояние между ним и изящной словесностью росло в черт знает какой прогрессии, и остановить этот рост не представлялось возможным. Зато «трутень» клеился к нему очень даже.

На лестнице было непривычно шумно: безымянный металл бился о бетон в каком-то смутно знакомом ритмическом рисунке, и это биение дробило обыденную подъездную глухоту на части. Надежда Генриховна. Игги сам не понял, как ее имя всплыло в голове, что тому поспособствовало, зато неожиданно распознал природу шума: это были колеса каталки, бьющиеся о ступени. Такое он уже слышал прежде, когда забирали бабушку. На третьем, на который он спланировал не хуже какого-нибудь орлана или кондора, всё было именно так, как он и опасался, – угрюмая женщина в синей фельдшерской форме придерживала ногой мятежную дверь, пытаясь дозаполнить на коленке какой-то бланк, каталка уже проехала несколько ступеней и угрожающе нависала над худосочным санитаром. Надежда Генриховна, перевязанная для надежности парой эластичных ремней и уже запакованная в черный непросвечивающий мешок, держалась неплохо, в рамках последнего в ее жизни прокрустова ложа.

– Молодой человек, – у фельдшерицы оказался игрушечный визгливый голос, таким совсем маленькие девочки озвучивают обычно своих не в меру взрослых кукол. – Сделайте одолжение, подсобите с каталкой.

– Это из пятьдесят второй?

– Из нее, да. – Она толкнула дверь ногой, и, казалось, замолчавший вместе с хозяйкой скрип выдал прощальное соло.

– А что случилось?

– Вот вы интересный. – Удивительно, как ловко она обращалась с нехитрым набором штампов, осевшим в голове. – Я, по-вашему, гадалка по руке? Почем мне знать, что случилось? Это уже вскрытие покажет.

Санитар, продолжавший сдерживать напор вполне себе темпераментной при жизни Надежды Генриховны, издал однозначный стон, ставящий Игги перед не самым человеколюбивым выбором: либо прийти на помощь немедленно, либо несчастная старушка съедет по лестнице куда быстрее, чем того хотела бы ее уставшая душа. Игги ухватился за ручки и тут же вспомнил, что совсем недавно тащил уже мертвого человека, вырисовывалась новая, дикая прежними мерками традиция, которую ни заводить, ни поддерживать большого желания не было. Расхлябанные колеса заладили свою заунывную песню чуть размереннее, чем до этого.

– Вы не растрясите ее там. – Игрушечный голос спускался вслед за ними и добавлял каталочной ритм-секции определенного шарма. – Мне потом отчитываться, если с телом что случится.

– А есть что-то, что с ним еще не случилось? – Игги неожиданно удачно встроился в сомнительную музыкальную композицию, даже в ритм попал.

Прямо хорошо темперированный клавир какой-то получается, честное слово. Ни прелюдий, ни фуг оттуда Игги в жизни не слышал, да и про клавир этот узнал случайно – болтался по буржуйскому блошиному рынку и среди десятков залежавшихся книг споткнулся о родной алфавит. Оставить Баха и дальше зимовать среди вражеских детективов он не мог, пришлось раскошелиться, при оплате выяснилось, что этот самый клавир какого-то черта выпустили в двух частях. О том, чтобы разлучить их, и речи идти не могло, пришлось платить двойную цену. Игги принес множащихся на глазах Бахов домой, пристроил на одинокую полку над кроватью и счел миссию по спасению русскоязычного культурного наследия выполненной.

Тем временем невеселая процессия добралась до первого этажа и даже сумела выбраться на улицу. Смерть неплохо смотрелась на фоне ноябрьских декораций, ловко вписывалась в зимние пейзажи, а вот лету совершенно не шла, было что-то подлое в возвеличивании конечности сущего поперек ликования всякого живого. Что-то откровенно противоестественное.

– Вы, может, попрощаться хотели?

Они стояли уже у скорой, и Игги вдруг показалось, что фельдшерица готова расстегнуть молнию на мешке, стоит ему проявить маломальский интерес к покойной.

– Нет-нет, что вы, мы были не так близки. А вы не знаете случайно, когда она умерла? Может, есть какие-то признаки там… ну, вы понимаете.

– Так-то прилично уже, несколько дней точно. А что? К вам запах пошел?

– Да нет, просто интересно. – Игги отпустил наконец каталку, и санитар начал заталкивать ее в машину. – Хорошей смены.

– Да что там хорошего может быть, одни жмурики каждый день.

Игги обошел скорую по траве, узкая подъездная дорожка не оставила вариантов, под ногами захрустело битое стекло. Несколько дней, значит. То есть она вполне могла умереть до его приезда, и тогда каждая их встреча была встречей на тонком стыке между миром живых и миром мертвых. И как это понимать? А что, если он на самом деле тоже уже там, по ту сторону, потому и видит призраков? Фантазия тасовала факты не хуже профессионального шулера, и в каждом новом раскладе находилось всё больше подтверждений страшной догадки. И это их последнее свидание с гармошкой у подъезда – она же вышла на улицу, чтобы не будить мужа. Но как можно разбудить мертвого мужа, если ты по-прежнему жива? Игги дошел до выгоревшей автомобильной троицы, от замогильных мыслей знатно потрясывало, надо было как-то успокоиться и собраться – являться к участковому в таком виде не шибко хотелось. Он присел на карточки за знакомой уже девяткой и закурил.

Никотин притащил за собой не только навязчивое головокружение, но и толпу крепких контраргументов. Например, Янин отец не явился Игги ни разу, хотя умер недавно и уж явно был бы не прочь заглянуть на собственные поминки. Яна и Славик, кстати, будучи живее всех самых живых, не прекращали видеть Игги с первой минуты и до расставания. То же самое можно было с большой уверенностью сказать про Максима Сергеевича – кто, как не участковый, уж точно знал бы об Иггиной кончине? Добрый друг никотин, приспешник голого реализма. Именно его Игги так недоставало всё это время.

Дорога до участка, до которого они так и не добежали со Светкой той злополучной ночью (с нее, казалось, прошел месяц, не меньше), при свете дня не выглядела ни долгой, ни угрожающей. Игги миновал школу, вырулил на Советскую, повстречал по пути парочку дальних знакомых и оказался в пункте назначения. Деревянные двухэтажные бараки через дорогу от отделения постирало большим божественном ластиком – оказавшийся тут впервые путник ни за что не смог бы предположить, что на черном перепаханном поле некогда ютились человеческие постройки, разве что по железным листам, раскиданным вокруг в произвольном порядке. Город менялся стремительно, как трансформер, о котором Игги грезил всё детство, а потом вырос и забыл, здоровенный робот, способный превращаться в машину или ракету за несколько примитивных действий.

В отделении пахло чем-то неуловимо казенным, и от запаха моментально делалось зябко, словно всевластный дух места заприметил гостя и дышал ему в затылок своими исполинскими ноздрями, вместе с воздухом втягивая человеческое тепло, а выдыхая пустоту. Сначала Игги почудилось, что здание выселили из-за аварийности или какой другой опасности и оно стоит брошенным в ожидании разрушительного экскаватора, но потом он всё-таки углядел подобие шевеления в стеклянной будке возле турникета.

– Здравствуйте, я к Максиму Сергеевичу.

Дежурный не среагировал, даже не поднял головы, всё его внимание сводилось к некой недоступной Иггиному взгляду точке под столом, которая к тому же требовала большого телесного участия с его стороны: щека дергалась, плечи ходили ходуном, и оставалось только догадываться, что за действо приводило всю эту конструкцию в движение. Игги постучал по стеклу, оно ответило сварливым дребезжанием.

– Извините, а где найти Максима Сергеевича? Он мне назначил на сегодня.

– Паспорт.

– Я как раз за ним, – Игги улыбнулся, но улыбка, не достигшая адресата, получилась скомканной, жалкой.

Прапорщик, а это был именно он, если память безошибочно обработала звездочки на погонах, всё-таки оторвался от предмета редкостных волнений, всего на секунду, и об этой оплошности тут же возвестил истошный писк, донесшийся из-под стола.

– Ну вот какого, а? Я же практически до конца дошел! – Он поднял руки, которым Иггина фантазия успела приписать бессчетное количество возможных манипуляций, и потряс серым прямоугольным предметом. – Подождать нельзя было?

На предмете фантазия сломалась, зависла, как допотопный компьютер, и попросту перестала отвечать. Игги всматривался в монохромный экранчик с мигающей извилистой змейкой, ухватившей себя за хвост, в вытертые кнопки под ним, а вот собрать увиденное воедино и превратить в умозаключение никак не выходило, где-то на линии случился обрыв. Причем лингвистическая часть памяти отработала на ура – исторгла проржавевшее за годы невостребованности слово без каких-либо задержек. Тетрис. Но лексема, существовавшая сама по себе, вне попыток осмысления, была мертва.

– Вы к кому? – Дежурный решил начать сначала, тем более что предшествующий проигрышу диалог прошел мимо него.

– К Максиму Сергеевичу. Можно?

– Не получится. Он в отпуске.

– Как в отпуске? – Игги еще надеялся на недоразумение, но под языком начало неприятно подсасывать.

– Обыкновенно, – прапорщик пожал плечами. – А как люди ходят в отпуска? Заявление пишут и ходят.

– И когда он вернется?

– Да он только ушел, через пару недель теперь – не меньше.

Бух. Бух. Бух. Своевольный барабанщик в груди перешел с тарелок на бас-бочку. Захотелось выйти на воздух, просто выйти отсюда. Действительность прорывалась в сознание с таким упорством, будто за ней гнались, только принимать ее Игги решительно не хотел.

– Кондраков. – Насчет фамилии он сомневался с самого начала, но следовало прояснить, о ком всё-таки речь, вдруг у Максима Сергеевича существует отпускной тезка. – Вы о нем?

– Кондрашов, ага, – прапорщик в нетерпении задергал ногой. – В отпуске.

– Он у меня паспорт вчера забрал. Может, есть кто-то, кто выдал бы мне его обратно?

– Никак нет. Если он забрал, он и выдаст.

– Но паспорт нужен мне сейчас.

Прапорщик пожал плечами:

– А что я могу сделать? Сотрудник изъял у вас паспорт, значит, у него были на то причины. Может, вы в разработке. Может, какие-то ваши контакты в разработке. Без приказа я ничего не отдам.

В разработке. Значит, Яна была права во всем – его уже действительно приметили, но времени на побег навалом, две недели как минимум. А что, если это она тот контакт, который в разработке? Она же звонила ему на домашний, и только после этого пришел этот Кондрашов. Позвонить… ну конечно! Телефоны-то еще не отменили.

– А давайте позвоним ему? Он разрешит, и вы отдадите.

– Звоните, если хотите.

– У меня нет его номера.

– Тогда придется ждать. – Дробь, выдаваемая ногой, показалась прапорщику недостаточно красноречивой, и он затарабанил пальцами по столу. – У вас всё?

– А вот если бы я потерял паспорт? Такое же случается.

– А вот если бы вы потеряли, то написали бы заявление по образцу, оплатили бы штраф и ждали бы новый, но вы его не потеряли, у вас его изъяли, а это в корне меняет ситуацию.

На этом прапорщик счел разговор исчерпанным и запустил новую змейку в погоню за собственным хвостом, новая была еще совсем маленькой, а оттого необычайно юркой, за такой только глаз да глаз. Игги отступил, постоял для приличия у стенда с образцами заявлений, поозирался в поисках кого-либо живого, не нашел и вышел.

Ничего-ничего, надо просто дойти до дома, собрать рюкзак, черт с ним, с чемоданом, и сесть ждать Славика. Дома ничего плохого не случится, главное – не высовываться. Игги решил срезать через поле, раньше, когда там стояли дома, выгода была сомнительной, а теперь казалась очевидной. Поле на деле было не таким уж и выровненным, как показалось сперва, – подошвы то и дело напарывались на обломки кирпича и арматуры, и каждый шаг отдавался болью. Гребаный Русалочка – голоса лишился, а свободы передвижения так и не обрел.

Максим Сергеевич, ну как же так? Значит, приходил ты не чтобы поздороваться, а с умыслом. Хитрый лис. А почему тогда сразу не арестовал? Доказательства собираешь? Собирай-собирай. Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел и от тебя уйду. Игги на мгновение показалось, что в конце улицы промелькнул здоровяк Барни, он думал даже позвать его, но потом опомнился – последнее, что нужно делать в его ситуации, это голосить на центральной улице.

Главное сейчас – спокойно дойти до дома и уехать. С другой стороны, если он попал в эту самую «разработку», то где его искать, как не дома? Может, домой не надо? Отсидеться у Светки до вечера, туда-то точно не пойдут? Хотя новая Светка и сдаст – не подавится. Лучше всё-таки домой, вдруг Яна позвонит.

Подъезд без Надежды Генриховны ощутимо осиротел, Игги добежал до третьего на одном дыхании, а у знакомой двери притормозил. Странно, но сквозняк оставил это место вслед за хозяйкой, и там, где петли пели безумолчную песню жизни, воцарилась неестественная тишина.

– Ну что, Надежда Генриховна, – Игги закашлялся, воздух на площадке стал по-настоящему спертым, будто смерть прибрала из него изрядно кислорода. – В добрый путь. Передайте там бабушке, что у нас всё хорошо.

Игги двинулся дальше, но на полпути вспомнил нечто важное, обернулся и добавил:

– И не мучайте Евгения Александровича своим музицированием, у вас так себе получалось.

Ключ, волей случая отправленный на преждевременный отдых, в скважину вошел легко, а вот проворачиваться в ней не торопился. Игги поднажал, никакого эффекта приложенные усилия не дали, зато воображение подключилось моментально – нарисовало и металлический обломок, наглухо застрявший в замке, и затянувшийся поиск слесаря, и паспорт, преспокойно почивающий на дне рюкзака в то самое время, пока его автобус с Яной внутри отчаливает от платформы. Игги надавил на звонок в надежде, что домашние уже вернулись с рынка, но какой там.

Что же это за ересь такая преследует его с самого утра? Игги отошел от двери, ключ пришлось оставить в скважине, вытаскиваться он тоже почему-то отказался, спустился на полпролета и прокричал в пустоту:

– Надежда Генриховна, про гармошку я пошутил, простите. Играйте себе, сколько влезет.

Это не могло сработать по определению – если обескураженной душе, лишившейся тела, и было что подправить на земле, то явно не в его судьбе. Тем не менее – сработало. Дверь распахнулась, и Игги принялся судорожно запирать ее изнутри; ни погони, ни слежки за ним не было, но ощущение настигающей катастрофы после посещения участка усилилось. Он кинулся было к рюкзаку, но сообразил, что хотел покидать с собой каких-то вещей, и начал рыться в стопке с футболками, потом услышал подозрительный топот на лестничной площадке и прильнул ухом к двери – не за ним ли? Множить хаос и дальше было невыносимо, расслабленная домашняя атмосфера и без того натянулась, словно тетива, готовая спустить стрелу. Игги вспомнил, что не так давно завел мазохистскую привычку думать под струей студеной воды, и ринулся в ванную. Было что-то эволюционно прекрасное в умении адаптироваться к самым, казалось, невыносимым условиям, даже не просто адаптироваться – находить в них преимущества. Так, вероятно, человечество и докатилось до восьмичасового рабочего дня – по ледяной горке бесконечных компромиссов.

Вода, брызнувшая из наполовину забитой известковой замазкой лейки, показалась издевательски теплой, и Игги отступил, давая ей стечь. На видавшей виды шторке, а все мы догадываемся, что за виды открываются подобным шторкам, продолжали забавляться дельфины, отмытые мамой до такой белизны, что теперь их можно было принять и за акул-альбиносов. Так вот и все остальные тут отбелились – до безжалостных плотоядных. В голове Тохин голос опять занудел про мусор, от которого надо избавляться, и Игги шагнул обратно под воду – уж лучше священная мерзлота, чем это всё. Через минуту-другую лишние мысли из головы вымыло, а оставшиеся сформировали конструктивную последовательность действий: проверить паспорт, взять с собой пару свежих футболок, отыскать в ящике поэтические блокноты, которые он запер здесь, как подросшие дети запирают отжившие игрушки, только они не были игрушками, они были единственной нажитой ценностью. Иногда после долгого покрасочного дня в голове всплывала строчка-другая, и Игги мог часами лежать в постели, пытаясь восстановить текст целиком. Теперь они будут вместе – его стихи, Яна и он.

Спокойствие, если это было оно, а не отупение – спутать их легче, чем различить, – наконец заполнило тело целиком: от макушки до немеющих пальцев ног. Игги погладил дельфинов-оборотней по округлым спинам и вылез. Полотенца мама тоже обновила – и они сияли нетронутой чистотой, словно отельные. Игги закутался в махровое уютное, долго-долго растирал напряженную спину, потом сушил волосы, потом смотрел на себя в озерно-прозрачное зеркало. Отражение внушало если не оптимизм, то уверенность. Этого человека Игги знал, мог на него положиться и был уверен, что вместе они выберутся из сужающегося кольца бытия, как однажды уже выбрались. А еще он знал, что кто-то свой ждет его там, на мистическом острове, разлинованном, будто школьная тетрадь.

Игги засунул несработавшую, как должно, белую рубашку в стирку, дошлепал до комнаты голышом – еще одна радость одиночества, которую он познал в Буржундии, – натянул удобные домашние шорты и свободную футболку с бравурной надписью про мертвых поэтов, поставил чайник, сделал бутерброд с забытым на столе и успевшим подтаять на вялом солнце сыром. Этот нерадивый день протащило, конечно, юзом через всевозможные пепелища, но теперь всё-таки утянуло обратно в надежную колею, и в ней можно было кое-как добывать маленькие удовольствия. Пока чайник набирался тепла от голубого газового круга, Игги решил закончить со сборами – выбрал одежду в дорогу, собрал по кускам собственное поэтическое наследие, от тетрадок и скрепленных листов А4 до случайных салфеток, заказ-нарядов и счетов за телефон, то есть всех тех достижений отечественного целлюлозно-бумажного производства, что выручали его в моменты нежданных свиданий с музой. В рюкзак нехитрый скарб поместился легко, еще место осталось. Игги полез за загранником, который рисковал повредиться под грузом литературных достижений, но в обычном месте, неприметном кармашке у спины, было пусто. Наверное, переложил случайно, когда искал паспорт для участкового.

Игги пошарил по большому отделению, но блокноты с такой легкостью выдавали себя за искомое, что пришлось смириться с неизбежным регрессом от порядка к хаосу, – он вытряхнул на пол всё содержимое рюкзака и начал его прицельную ревизию. Содержимого оказалось не столь много, и быстро стало понятно, что и при ближайшем рассмотрении загранник не обнаружился. При этом потеря была совершенно исключена – еще вчера утром паспорт был на месте, а рюкзак с тех пор не то что не выходил на улицу – он даже в пределах комнаты не перемещался. Что за бред? Что это вообще за гребаный больной бред? Чайник поддержал Иггино возмущение прерывистым посвистыванием.

Надо просто спокойно подумать. Спокойно не выходило вообще, кровь билась в височные доли с такой силой, будто внутри черепа разрывалось по петарде в секунду. Или по сосуду. Так, и что у нас получается? Отправиться в самостоятельное путешествие паспорт не мог – это раз. За эти сутки дома у них никого не было, значит, кражу можно исключить – это два. Кто остается? Мама? Нет, она не могла, у них с детства была договоренность не шариться по чужим вещам, и они оба ее соблюдали, Игги и сигареты-то из куртки не перепрятывал – не было оснований. Мама бы никогда… может, в чемодане? Доставал гостинцы и случайно убрал? Чемодан лежал пустой настолько, что даже «поискать» по нему при всем желании не получилось бы – попросту некуда была заглядывать и зарываться. На столе? В шкафу?

Или в его отсутствие забежал праздный и отпускной Максим Сергеевич и вытребовал второй недостающий документ? Да нет, мама не знала, где его искать, да и не стала бы искать без спросу. И Максим Сергеевич, пожалуй, уже трясется в пыльном автобусе до Геленджика со всем безнадежным семейством. Если чужие не брали, то что получается? Взяли свои? Это конец. Всё пошло под откос, он останется узником этой квартиры, и новые документы ему никто не справит. Вот теперь он в самом деле пропал. Игги сел на пол, обхватил голову руками и закачался взад-вперед, как заговоренная кобра.

Круг подозреваемых, как он ни пытался его расширить, исчерпывался одной персоной. Как она вообще посмела? Как… Ага, вот к чему было это истеричное наведение порядка и полное игнорирование вчерашнего разговора. А он, остолоп, не понял, думал, что мама никак не может смириться, жалел ее, вспоминал третьесортные статьи про избегание непереносимой действительности, валил на это самое избегание и разговоры про пятничный шашлык, и прочую фальсификацию совместного будущего. Чайник с кухни ответил резким судейским свистком. Конец тайма. Или конец игры.

Так-так-так. Вынести его туда же, куда и смесь, она не могла – всё-таки между подлостью и полоумием может поместиться страница-другая толкового словаря. Значит, он здесь. Где-то в другом месте. Чайник одобряюще присвистнул, мол, в правильном русле мыслишь, чувак. Где? Ну конечно, в спальне. До школы Игги спал там вместе с мамой и считал эту комнату даже больше своей, чем маминой. А потом появился Дядьвася, и заходить туда стало неловко, как бывает неловко, когда дернешь посильнее дверь школьного туалета, а оттуда вместо ожидаемой кафельной нищеты на тебя уставится престарелый физик.

Полумрак зашторенной комнаты Игги взрезал на раз, а вот с чего начать, понял не сразу, замялся, но чайник с кухни перешел на беспрестанное подбадривание и звучал уже не как примитивная металлическая емкость, а как беснующаяся стадионная трибуна. Игги дернул верхний ящик маминой тумбочки, тот слетел с направляющих и рухнул ему на ногу. Боль вгрызлась в кость голодным псом, форменным Барни, Игги выругался. Бусы, колечки, таблетки, карманный календарик посадок, кремы в смятых тюбиках, ветхие записочки – всё разлетелось по полу. Нет. Соблюдать нормы морали и этики после первого бандитского налета на тумбочку показалось бессмысленным, Игги выдернул второй ящик, переключился на Дядьвасину тумбочку, но та выглядела необжитой вовсе, пара саморезов и с десяток разномастных гаек. С тумбочек Игги перешел на шкаф, чайник к этому моменту требовал гола с такой яростью, что любая фанатская шайка обзавидовалась бы.

Выпотрошив шкаф целиком, увязнув в старомодных брючных костюмах и синтетических блузках, трениках и свитерах, Игги ринулся в комнату, к семейной библиотеке. В конце концов, где, как не среди книг, прятать плоское, бумажное, схожее. Чайник уже не свистел – выл от безрезультативности и немощи, и крышка скакала на нем лихим ковбоем, оседлавшим мустанга. Книги летели из шкафа одна за одной, как подстреленные зверушки в тире, полное собрание Дюма, двенадцать томов Пушкина, Толстой в изумрудном переплете, разрозненные Горький и Солженицын, не чаявшие повстречаться когда-либо, Чехова тоже полное собрание и еще, и еще. Проклятый балласт, от которого давно пора было избавиться, выпадающий из шкафа с такой прытью, словно только этого и ждал. Книгопад увлек Игги, закружил за собой, и с каждым выпавшим томом на душе становилось легче и легче.

Он даже не услышал ключа, покладисто провернувшегося в бастовавшей еще недавно скважине, скрипа входной двери, шутливой перебранки, прерванной так резко, будто игла слетела с пластинки, – чайник перекрыл всё.

– Игнат! Ты сбрендил? – мама закричала страшным криком, истошным. – Ты что тут устроил?

Игги двинулся на маму, по реакции Дядьваси, попытавшегося заслонить ее грудью, понял, что выглядит воистину угрожающе, и остановился на пороге комнаты.

– Где мой паспорт?

– У участкового, ты же за ним ходил, сынок. Вспомни.

– Мама! – Игги сам испугался того нечеловеческого рева, который исторгла его глотка. – Не играй со мной! Где мой загранпаспорт?

Мама отодвинула продолжавшего нести защитную вахту Дядьвасю и в обуви побежала на кухню, где чайник давно захлебнулся и в свисте, и в собственном содержимом.

– Игнат, ты нас всех тут на воздух поднять решил? Что с тобой такое происходит?

Игги последовал за мамой и тут же учуял едкий газовый запашок, отвоевывающий кухонные метры. Чайник, уставший неистовствовать, залил голубое пламя вместе со всей плитой и недовольно фырчал, остывая. Игги знал, что это недовольство адресовалось ему и только ему, тому, кто не в силах отыскать приметную книжечку в двухкомнатной малогабаритке. Таких не берут в космонавты, про таких не слагают саг.

– Мам. – Он перегородил выход, для надежности даже уперся руками в косяки по обе стороны от дверного проема, будто мама могла попробовать проскочить в щель. – Просто скажи, где мой паспорт, иначе я выверну все шкафы в этом доме.

– Ты этот вопрос себе задай: где твой паспорт? Это же ты его потерял. – Мама не выглядела разоблаченной, и эта ее театральная уверенность сводила с ума.

– Я его не терял. – Игги разделил каждое слово глубоким вдохом, и на каждый такой вдох голова отреагировала болезненным треском.

– Ты же сам сказал участковому, что в автобусе его забыл.

– Мам, я соврал. Просто надурил его, чтобы он не забрал оба паспорта. И ты это прекрасно знаешь.

– Откуда мне это знать, Игош?

– Оттуда, что ты нашла его в моем рюкзаке и перепрятала.

– Чтобы что? Поиздеваться над тобой? Хочу тебе напомнить, что я сама тебе этот паспорт сделала.

– Чтобы я не уехал.

Мама приоткрыла окно в попытке разбавить газовое облако воздухом, села на край стула, на самый краешек, будто не до конца была уверена в его устойчивости, и медленно развернула липкую барбариску, вытащенную из самого дальнего шкафа в честь вчерашнего гостя.

– Знаешь, Игош, я давно хотела тебе сказать. – Барбариска исчезла во рту, и дикция отступила, походя оглушив свистящие. – Люди выбирают. Это самый главный наш дар – право выбора. Только одни среди мусора, вынесенного на берег их жизни, выбирают поводы для счастья, а другие – причины для саморазрушения. Получается, обстоятельства у всех одинаковые, а вот жизни они проживают разные.

– И что мне делать с этой информацией?

– Задуматься, может?

– Я предпочитаю задуматься о том, как жить, если твоя мать – воровка.

– Не труднее, чем если твой сын – психопат.

Перепалка вышла на качественно иной уровень, только ссориться в Иггины планы не входило. Можно сейчас вернуться в комнату и продолжить искать, а потом в ванне и на кухне, повсюду, в каждой самой узкой щели, самом пыльном углу. Только проще же договориться. Почему они просто не могут договориться, как договариваются обычно близкие люди?

– Малец тут и в спальне знатно пошалил. – Глухой Дядьвасин голос доплыл до кухни по бушующим газовым волнам не сразу. – Все наши вещи на пол скинул.

– Не трогай, я сейчас приду и уберу.

– Я пока на кровать хотя бы их сложу, чтобы не топтать.

Невозмутимый Дядьвася, Иггин соратник и друг, предложившей вчера упечь его в дурку. Отбеленный дельфин, заставка из фильма «Челюсти». Мама расправила шуршащую обертку от барбариски до состояния гладкой пластинки, сложила вдвое, а затем еще раз. И наконец вернулась к разговору:

– Чего ты добиваешься?

– Я хочу назад свой паспорт, просто отдай его мне. И мы не будем ссориться.

– Мы уже поссорились, Игнат, когда ты допустил, что я могла взять что-то твое без спросу. Сильнее ты меня уже не обидишь.

– Мам, я буду искать весь день.

– Ищи на здоровье. – Мама встала, и Игги понял, что длить разговор она не собирается. – И не забудь порядок навести, всё-таки это мой дом, и я не позволю его разносить даже в параноидальном припадке.

Она вышла из комнаты той решительной учительской походкой, которая не предполагала задержек, и Игги остался на кухне один. По виску стекла горячая капля пота и закатилась по шее за ворот. Игги вернулся в комнату, но былого запала метать и крушить в нем больше не было, то ли отсутствие поддержки трибун, то ли мамино ледяное спокойствие – что-то надломило его, будто спичку. Он уселся среди книг и начал беспорядочно открывать их, переворачивать, трясти желтыми страницами, из одной выпал ссохшийся василек, из другой – билетик на трамвай, старый, еще советский. Игги сложил цифры, как учила бабушка, три первых и три последних между собой, обещания счастья не случилось. А что, если он действительно его потерял? Забыл у Яны или – чего хуже – и правда в автобусе? И тогда участковому он сказал правду, только сам ее не осознал, а воспоминание о том, как убирает его поглубже в рюкзак, было ложным, поддельным воспоминанием. Система защиты сработала так тонко, что он сам запутался.

Мама долго перешептывалась с Дядьвасей в спальне, Игги даже попытался подслушать, на цыпочках подкрался к их двери, но, кроме равномерного шипения, так ничего и не услышал. Потом они ушли на кухню, прошли мимо открытой двери в его комнату, не повернув головы, словно Игги всё-таки был призраком, а ссоры никакой не было, и занялись маринованием мяса, поспорили насчет количества лука, безвольный Дядьвася поупирался для видимости, но, как обычно, уступил. Они даже пошутили какие-то избитые шутки про то, что ни разу не пожарить шашлык за лето и есть осквернение традиционных ценностей. В общем, им обоим отлично удавалось из мусора, вынесенного на берег их жизни, выбирать исключительно радостное и забавное, как наставляла мама. А Игги продолжал перебирать скинутые на пол книги, открывал загаданные наперед страницы, силился углядеть знак в «Одном дне Ивана Денисовича» и в купринском борделе.

А потом зазвонил телефон, но мама снова была к нему ближе. Игги вскочил, надеясь, что это Яна и она-то уж точно придумает, что ему делать. Двадцать тысяч иголок вонзилось в отсиженную ногу, так что он едва не завалился на бок, но стерпел и изо всех сил похромал навстречу судьбе, которая, как оказалось, успела перетасовать карты и раздать ему совсем уж безнадежную комбинацию.

– Конечно, Антон, он дома, где ж ему быть. Как твои дела? Как жизнь семейная? – Мама говорила так непринужденно, что Игги даже испугался масштаба ее актерского дарования.

Значит, всё-таки не Яна. Ну да, никакой спаситель за ним не явится, а даже если и явится – без паспорта его не вытащил бы отсюда и архангел.

– Антон, случилось что? Он идет уже, идет.

На этот раз в борьбу за трубку мама не вступила, протянула ее с таким скучающим равнодушием, словно они никогда не были никакими родственниками.

– Тох? – Игги не верил, что после их перепалки на пикнике тот мог позвонить ради пустяковой болтовни, значит, новость, которую он нес, действительно того стоила и касалась его напрямую. – Что у тебя?

– Вадик. – Тоха захлебнулся остальными словами, будто на том конце его окунули в ушат с водой и насильно удерживали в нем.

– Что Вадик?

– Вадик… это… погиб он, короче.

– В каком смысле?

– У него тогда встречаемся, понял? Все наши будут. Ну, всё. – И это было и впрямь всё, короткие гудки, долгое падение на дно собственного сознания, где стая голодных шакалов сидела с разинутыми пастями и ждала своего человека.

Не поговорили, не объяснились, не встретились даже. И теперь не встретятся больше, если только Игги не нагонит его на переправе через Лету. Никогда. Слово, которым шутят и угрожают, зарекаются и клянутся, слово, из которого мы так долго выкачивали нефть, что в нем не осталось ничего, кроме пустот. И вот это самое «никогда» материализовалось на долю секунды, чтобы схватить Игги за горло, поднять под потолок, прижать к крошащейся побелке и… отпустить. Он не понял, как очутился на полу, услышал только хруст подмявшегося сустава, но за ним звуков больше не включали. Тишина была махровая – мамины новые полотенца, – глухая. Игги попробовал вытянуть из себя хоть что-то: плач или рык, слово или вой. Но горло отказало. Пришлось сидеть в этой тишине и множить ее, что еще ему оставалось?

Спустя сколько-то, час или день, пришла мама, села возле, потрепала его по макушке, как делала с самого детства, когда пыталась успокоить или приободрить. Они начали множить тишину вдвоем, от этого почему-то стало только горче. Игги попробовал выдавить из себя подобие речи, но ватный язык угодил в пространство между резцами, и вместо слов из рта хлынула железистая жижа.

– Глупый мой сынок, – мама обняла его и прижала к себе. – Куда ты опять влип?

Он попробовал еще раз, язык по-прежнему лежал во рту непроглоченной кашей, но челюсть кое-как разлепилась и сымитировала звукоизвлечение, вышло что-то неразборчивое, на мертвом.

– Что случилось?

– Вабик, – он всё-таки смог, спутал среднюю согласную, но смог. – Он…

– Что он?

– Всё.

– О господи, – мама закрыла лицо рукой. – Ужас какой, бедные родители. Тебе надо сходить к ним, поддержать, вы же всё-таки были хорошими друзьями.

Как быстро мама переключилась между регистрами – от настоящего к прошлому. Были, значит. И действительно – были. Говорить больше не хотелось, тем более что выходило так себе. Игги кивнул. Мама грузно поднялась с пола, налила воды из чайника, того самого, что захлебнулся сам собой, достала из холодильника безымянный пузырек с отлетевшей этикеткой, отсчитала капли, те падали в воду маслянистыми медузками, поболтала.

– На, выпей, тебе надо успокоиться. В таком виде я тебя никуда не отпущу.

Кажется, это были те самые капли, которые мама распыляла по комнате всякий раз, когда он ее огорчал, – в укор. Игги попытался влить в себя содержимое стакана, горло сжалось в спазме, пришлось умерить пыл до игрушечных глотков.

– Вася тебя отвезет, ему всё равно на сервис после обеда надо, там Сан Саныч приболел, попросил выйти.

– Сам. – Иггина речь совершила феноменальный откат на пятнадцать лет назад, и он не понимал, как заставить ее вернуться.

– Какой сам? На себя посмотри, ты как пьяный. Переодевайся, сейчас поедете.

Игги посидел еще немного в тишине, та продолжала обкладывать его войлочным одеялом, словно маленького. Выбираться никаких сил не было, хотелось остаться в этой нежданно собранной вокруг него колыбели. И жутко тянуло в сон, просто невыносимо.

– Игош, вставай, – мама потрясла его за плечо, и раздражение в ответ выплеснулось в кровь годовой нормой. – Вставай, Вася уже внизу, сейчас машину подгонит.

У Дядьваси не было ни больших амбиций, ни значимых достижений, а вот гараж откуда-то был, прямо у дома, там, куда Роба отправлял покурить, чтобы не спалиться. Роба, гараж, покурить – слова плыли перед глазами отжившей компьютерной заставкой, переливались, подергивались и исчезали. Игги всё-таки встал, сменил шорты, залитые успокоительным, на джинсы, удостоверился, что в кармане по-прежнему лежат сигареты, хоть их никто не похитил, и пошел к двери, по пути сшибая всё, что можно было сшибить.

Дядьвася и правда подогнал машину к дому, на место утренней скорой, и Игги завалился на пассажирское сиденье, как подвыпивший работяга, голосующий после закрытия наливайки. Говорить не хотелось, и это нежелание было самым взаимным из всего, что у них с Дядьвасей осталось. Только не рушить эту пелену, в которой так ошеломительно пусто. Игги вроде вывел это не самое очевидное правило нового мира – не формируй желаний, даже в собственной голове, если не хочешь столкнуться с их бинарной оппозицией, претворенной в жизнь. И вот – опять попался.

– Игнаш, ты не убивайся так, жалко парня, конечно, всех жалко, но жизнь-то продолжается.

Лучшее утешение, которое мир мог подкинуть ему, просто камень с души. Жизнь продолжается, точно. Ни паспорта, ни загранника, ни Вадика – ничего. А жизнь-то – она да, идет своим чередом, бьет ключом, прямо там, за окном. Только это чья-то чужая жизнь, не их.

– У кого как. – Надо было, конечно, смолчать, он так и не научился делать как надо.

– У тебя продолжается. – Ответ только и дожидался, что своего часа.

– А у тебя тоже продолжается?

– И у меня. – Дядьвася славился самообладанием, и тут оно его не подвело.

– А где она у тебя продолжается? На ночных дежурствах? – Игги давно припрятал этот козырь, успел позабыть о нем даже, но вот и ему пришло время сыграть.

– И там тоже.

– А как конкретно она там у тебя продолжается? Ты теперь тоже поливаешь дома бензином или убиваешь предателей в лесу?

Дядьвася повернулся к Игги, машина вильнула вправо, и испуганная пергидрольная тетка на «Оке» выдала череду писклявых клаксонных арий.

– Ты давай тут мне! – Он разозлился, заерзал даже как-то по сиденью. – Не заговаривайся. Знай край, да не падай.

– Поздно, – Игги произнес это слово машинально, не вдумываясь, и тут же напрягся от того, как фатально оно прозвучало.

Они въехали во двор, тот самый, что принимал Игги разным, разухабистым и унылым, рассерженным и миролюбивым. Казалось, половина его детства прошла именно здесь – на пригорке, с которого они с Вадиком катались снежными зимами на ледянках, а летом перекапывали каждый сантиметр в поисках сокровищ, которые сами же и зарыли. А теперь он даже не поедет его забирать, ну, не его, а то, что соберут в жестяную коробку и выдадут за него. Игги уже забрал чужого мужика, а Вадьку заберет кто-то другой, возможно, тоже чужой. И на этом круг ритуальной справедливости замкнется.

С Дядьвасей даже не попрощались, тот продолжил краснеть и раздуваться от обиды, уголь на ветру, а Игги просто утратил наносную вежливость и тут же позабыл, каково было ею обладать. До Вадикова третьего этажа ноги отказывались нести отяжелевшее тело, и каждая ступень превращалась в такую борьбу физического и ментального, что в какой-то момент Игги засомневался, что в принципе дойдет. Но это было пространство несбывающихся страхов, в нем пол проваливался под тобой вовсе не там, где лежали самые сгнившие доски. И Игги добрался-таки до знакомой квартиры, до оставленной им же в другой жизни надписи «Вадюша-хрюша», которую они вместе оттирали с неделю под неусыпным надзором тети Нади, но так и не смогли оттереть, маркер попался баснословно ядовитый и въелся в стену на сантиметры вглубь. Игги подержал палец на кнопке звонка не чтобы выиграть минуту-другую на подбор правильных соболезнований, он давно понял, что таких попросту не существует, ни одно слово, даже самое точное, не в силах унять неизбывной боли или утешить безнадежного, просто никак не мог уложить в себе понимание, что дверь откроет не Вадик. Он, пожалуй, так и простоял бы с задранной рукой, мучая и дальше уставшее сопротивляться тело, если бы не паспорт, лежащий под завалами и ждущий его там, среди отжившего барахла. Вадику-то уже не помочь, а ему – кто знает. Игги позвонил.

Дверь оказалась не заперта, тетя Надя, ее бесцветная тень, покачалась в полумраке коридора и начала заваливаться вперед, словно стена не приняла ее, оттолкнула. Игги не был хорош в улавливании падающих женщин – ни опыта, ни теории, ни интереса к предмету, но никого рядом не оказалось, и он подхватил невесомую Вадькину маму, и обнял, как обнимал ее собственный сын.

– Не верю, – она зашептала ему в ухо, и стало неуместно щекотно. – Не верю, что это он, они там что-то напутали, Игнат, нам надо разобраться.

– Разберемся, теть Надь, обязательно разберемся.

– Нельзя допустить ошибки, понимаешь? Если его сейчас запишут мертвым, а он живой, что тогда делать? Аннулировать все эти свидетельства? А это волокита, понимаешь?

– Понимаю.

С кухни на помощь пришел дядя Толя, мягко вытащил жену из Иггиных объятий, и она зарыдала, словно ребенок, отнятый у матери. Дядя Толя служил радиотехником на подлодке и на суше бывал редко, Игги видел-то его за всё время раз пять, и каждый такой раз он молчал, шмыгал носом и снова молчал. «Понимаешь, отец – как тюлень: в воде он развивает небывалую скорость и может отплывать на тысячи километров от берега, а на суше превращается в неповоротливого тоскующего толстяка», – разоткровенничался однажды Вадик. «Но ты же его видишь только на суше?» – «В этом-то и проблема».

– Проходи в комнату, там уже ваши ребята сидят. – Голос у дяди Толи оказался густой, как хаш, басовитый.

Игги почти миновал распахнутую дверь в гостиную, когда боковое зрение выхватило что-то вопиюще неестественное, там, в комнате. Он попытался проигнорировать увиденное, не смог (последнее время он многое перестал мочь), вернулся и сразу же осознал, что именно во всем этом было не так. На комоде в неприметной бежевой рамке стояла их общая фотография с выпускного – Вадик тогда уговорил фотографа пощелкать их вдвоем за школой и даже заплатил ему за распечатку двух копий самого выигрышного, на его взгляд, кадра. Одна из них всё это время пылилась в Иггином шкафу, а вторая, как оказалось, обзавелась рамкой и центральным местом в Вадькиной квартире. Там, на изображении, которое память не сочла стоящим и автоматически отправила в корзину, они стояли в белых рубашках навыпуск, нахальные, самодовольные, молодые, во всяком случае, Вадик. Иггино лицо закрывала черная лента, пущенная с одного угла рамы до другого, наискосок. Вот тебе и траурный пасквиль, дружок. Напоследок.

В комнате, где они прежде зависали сутками, на спор вспоминали составы любимых сине-бело-голубых за разные годы, резались в примитивные стрелялки, украдкой попивали пиво и безудержно ржали, как табун на вольном выпасе, было людно и душно. Игги только появился на пороге, и на него сразу же уставилось энное количество пар глаз, большинство которых принадлежало чужим лицам. Пахло гарью и спиртом, слезоточивым потом и чем-то церковным. Люди сидели на полу, будто готовились к молитве, хотя любимый Вадиков стул, крутящийся вокруг своей оси не хуже дворовой карусели, пустовал, на спинке болталась безразмерная закоптелая куртка и, кажется, отпугивала любых претендентов на соседство. Игги пробежался по лицам в поисках «своих», которые, если верить Тохиным заверениям, должны были собраться, но нашел только Бориса, с ним Вадик играл в футбол, и собственно самого Тоху. Игги задержался на нем взглядом, и тот принял эту задержку за призыв к действию:

– Парни, это Игнат, лучший друг Вадима.

«Парни», четверо незнакомых мужчин разного возраста и абсолютно точно разного происхождения, отозвались нестройным приветствием, на кровати, которую Игги поначалу принял за пустую, началась какая-то удивительная возня, и стало понятно, что под пледом прячется кто-то маленький, но живой.

– Ну, Вадим, видишь, все твои собрались. – Кучерявый вытащил из-за спины безымянную пластиковую бутыль и поднял над головой, точно крест, способный остановить нечисть. – Пусть земля тебе будет пухом.

Смерть, очевидно, каждому прибранному добавляет удельного веса, вот и Вадик уже дорос до Вадима, он этого имени не любил, всячески противился, даже учителей просил избегать полной формы, но кому теперь было дело до этого.

– Ну что, парни. – Бутылка перекочевала к лысому, сидящему в самом углу. – Запалим любое пекло!

Лишенная какой-либо внутренней логики фраза произвела неожиданный фурор, и ее завторило мужское горланистое эхо. Лысый сделал глоток, дождался тишины и продолжил:

– Вадиму есть чем гордиться – такая смерть краше любой паскудной жизни. Так что устраивайся там со всеми удобствами, братишка.

Игги всмотрелся в лысого с интересом – на командира тот не слишком тянул, худощавый, плюгавый, в дырявом носке, сквозь который на свет выглядывали все пять пальцев. Босота, одним словом, но при этом с какой-то несоразмерной квотой уважения, с осознанием этой квоты. В общем, тип.

– Игнат, ты садись, в ногах правды нет. – От лысого не ускользнуло повышенное внимание со стороны чужака, и он не преминул продемонстрировать владение ситуацией еще раз. – Мы тут твоего лучшего друга поминаем, присоединяйся.

Он протянул бутылку, и даже в этом жесте Игги распознал подвох – лысый не разогнул руки до конца, не подался телом вперед, как делают обычно люди, желающие что-то передать, просто дал понять, что готов делиться. Игги помялся на месте, не понимая, как ему пробираться через скученно сидящих людей и не задеть их, еще меньше допуская возможность отказаться, но тут Тоха неожиданно пришел на помощь – выхватил бутылку и передал ему.

– Скажешь чего? – Лысый явно его невзлюбил.

– Покойся с миром, Вадик. – Он хотел сказать больше, красивее, точнее, но не при этих. – И прости за всё.

Игги сделал показательно лихой глоток, нестерпимо огненный, и горло тут же сомкнулось, склеилось изнутри, словно в него влили банку суперклея, воздух с силой вытолкнуло из легких, а назад не пустило. Он попытался откашляться, вывалить из себя эту горючую смесь, но она уже дотекла до желудка, и тот сжался в шаровую молнию.

– Ну ты чего, принцесска, спирт, что ли, впервые видишь? – Лысый гоготнул, и вслед за ним прыснули все его приспешники. – Сходи водичкой запей, что ли, а то мы тебя потеряем.

Неутомимая магма продолжала вариться в животе, и от этого брожения сделалось мутно, Игги опустился на пол, подпер спиной открытый шкаф с пыльными полками и закрыл глаза. Вадиковы новые друзья отпустили еще пару-тройку ядовитых шуток и вернулись к бравурным речам, в которых покойный был не более чем рамкой, обрамлявшей сменяющиеся картинки чужой доблести и спеси. Они говорили о нем как о человеке, которого совершенно не знали, и звук плавал по комнате, то нарастая, то затихая, и это его непостоянство укачивало всё больше. До головы спирт, кажется, не дошел, во всяком случае, никакого жжения и схлопывания в ней Игги не отметил, однако мысли оттуда вымыло все разом, и этот непривычный для него вакуум очень беспокоил. Поэтому, когда на горизонте появилось некое подобие умозаключения, Игги вцепился в него, как в спасательный круг: что, если это не они не знали Вадика, что, если он его не знал?

Мысль, которую в здравом уме он не продумал бы и минуты, в спиртовом коматозе растянулась на неведомые временные промежутки – думать ее было комфортно, тем более что он и не думал толком, переставлял слова, менял интонацию с вопросительной на восклицательную, подбирал синонимические ряды. Один раз Тоха растолкал его и протянул стакан с водой, Игги боялся пробудить огненное чудище внутри и от воды отказался. Время шло, присутствующие замкнули первый круг поминальных речей и зашли на новый, а Игги всё сидел и сидел, не в силах возвернуть себя в реальность. Однажды, правда, он подумал вторую нехитрую мысль, которая тоже начиналась со знакомого уже «а что, если?». На этот раз оно касалось не Вадика, а его самого. А что, если он ослеп от неведомого пойла?

Игги разлепил глаза, комната плавала в сизом тумане, поигрывающем цветовыми пятнами, и, чтобы немного разогнать его, он придумал себе задание: сперва загадывать цвет, а потом искать его на зернистой смазанной картинке, которую зачем-то приставили к его голове. С черным повезло – черной оказалась его собственная футболка, поиски заняли меньше минуты. Следующие три цвета тоже были из популярных, а вот на голубом он завис. Несчастный голубой не входил в пацанскую палитру, так что шариться по обретающим четкость силуэтам было бесполезно, Игги аккуратно, чтобы не сбить настраивающееся зрение, повернул голову вбок и уставился на Вадикову полку. Наушники, три сборные модели самолетов, все, как назло, белые, миниатюрная боксерская перчатка, Вадик носил ее на рюкзаке класса с седьмого и не раз предлагал Игги перекупить: «Ты только подумай, это же мощнейший оберег, кто к тебе сунется, когда по тебе сразу видно – боксер». Хорошая перчатка, жалко, что красная. Жалко, что не уберегла. «Жалко у пчелки», – Янин надменный голос током прошел от виска к виску. Игги даже взбодрился. Голубой, значит. Прилетит вдруг волшебник в голубом вертолете. Ага. Только такое кино он больше смотреть не в силах.

Игги вгляделся в полку пониже, там в глубокой картонной коробке его ждал не просто голубой, его ждал настоящий склад конфетти – выбирай себе любой. Глаз долго скользил по цветовой феерии, пытаясь идентифицировать ее составляющие, а потом – раз – и смог. Это были зажигалки, огромная коробка дефицитных зажигалок, настоящий капитал мерками Робы. Игги попытался оценить риски, но парни настолько были заняты собой, что в его сторону даже не смотрели, и тогда он решился – сунул руку в коробку и вытащил оттуда бесценный источник огня, целых два. Теперь в кармане джинсов у него был собранный набор из прошлого, которое прошло, удачно сложившийся пазл: сигареты и зажигалки.

– Мальчики, у вас тут всё хорошо? – На пороге возникла тетя Надя. – Кушать не хотите?

– Мать, может, бутербродиков каких настругаешь? – Лысый похлопал себя по впалому животу. – Со вчера не ели.

– Конечно, ребят. Вот я дурочка, не подумала. А Вадюша же тоже – как придет со смены, так сразу к холодильнику.

Тетя Надя собралась уходить, передумала, метнулась к кровати и тихонько похлопала плед, про сомнительную активность которого Игги напрочь позабыл.

– Светусь, может, тебе корвалольчику еще?

Плед не среагировал, и тетя Надя ухватилась за край, потянула его на себя, а дальше Иггина система навигации отказала напрочь – какие там координаты, какая точность – он больше не мог определить ни времени, в котором застрял, ни пространства. Тетя Надя присела на корточки возле Светуси, пощупала ей лоб, озадаченно покачала головой:

– Ну что ты, я же тебе всё объяснила, надо просто выучиться ждать. Покушай лучше чего. – Тетя Надя поднялась, держась за сердце, и пошла к выходу. – Сейчас я вам всё принесу, ребят, сейчас.

Вадикова Светуся или Иггина Светка? Это неопознанное лживое существо, которое пролежало здесь весь его неудавшийся алкотрип и обладало, как видно, даром всякому живому являться в образе близкого, отвернулось к стене, и натренировавшийся на цветах глаз распознал знакомые выпирающие лопатки и родинку на шее. Игги затряс головой: казалось же, отпускает, и вот тебе – мания бреда, хоть сейчас в дурку к тетке. Он поднялся, его еще слегка вело, хоть бессилие и отступило, прихватив за собой ватную дымку, в которой, как он начал понимать, было не так уж и плохо. Иллюзия всегда побеждает реальность, даже самая каверзная из иллюзий, ведь она возникает по воле одного владетеля и им же движется. Игги добрался до кровати вопреки уйме невидимых «не», сплетенных в надежную сеть, сквозь которую и пескарь бы не проскользнул, а он вот смог. Он же и от бабушки ушел, и от дедушки.

– Свет, – Игги сел на край постели, схватил ее за хрупкое, словно райское яблочко, плечо и затряс. – Свет, пойдем домой. Слышишь?

Оборотень, прикидывающийся Светкой, продолжал лежать в постели его лучшего друга недвижимо. Эта была хорошая реплика, качественная – те же духи, запахи, та же прозрачная кожа, даже тот же случайный седой волос, которые они обнаружили вместе прошлым летом и тут же выдрали, испугавшись будто, что седина заразна. За год он снова вырос на том же месте. Идеальная подделка, фабричная, даже эксперт, а Игги, пожалуй, сошел бы за эксперта, не отличил бы настоящую Светку от этой.

– Свет, – он потянул ее к себе, лишь бы увидеть лицо, с лицом-то они могли и ошибиться, напортачить. – Посмотри на меня.

– Не трогай меня! – Она завизжала, будто ее режут. – Убери от меня свои руки, понял?

Странно, но голос тоже был ее, один в один. Значит, оставалось только лицо, если в нем не найдется отличий, придется признать, что его Светка была еще чьей-то. Не чьей-то – Вадиковой. Однажды они поссорились с ним из-за купленной на двоих пачки сигарет, им было по тринадцать, и курили они не столько в удовольствие, сколько через силу, а наскребать деньги на страдание вдвоем было как-то легче, чем по одиночке. Но ту пачку Вадик не то потерял, не то скурил без него, и, когда Игги потребовал вернуть полагающуюся ему половину, он жутко обиделся, кинул в него рюкзаком и перестал заходить. Через неделю они забили встречу за злополучными гаражами и, выслушав нехитрые Иггины аргументы, Вадик парировал заготовленным дома: «Ты чего мелочишься? У нас же всё общее». Тогда это было не до конца правдой, скорее патетичной мутью, столь эфемерной, что и не поспоришь. А вот теперь оказалось, что у них действительно всё было общим. Вообще всё.

– И давно?

– Что давно? – Светка подскочила на месте и уселась спиной к стене, лицо оказалось тоже ее, хотя он догадался, что будет именно так, несколькими секундами раньше. – А давно ты нас здесь бросил? С января.

Квелые, поплывшие от спирта и духоты парни не сразу сообразили, что их ждет шоу поинтереснее поминальных стенаний, но, сообразив, заулюлюкали. Светка перевела дух и продолжила визжать ровно с той ноты, на которой прервалась:

– Это ты его убил, скотина, ты его кинул, а потом ни разу не поинтересовался, как он тут вообще. Что ты нам можешь предъявлять, а? Отвечай, а? Ты сам-то кто? Сосунок! Ты трус и предатель.

Игги встал. Просто уйти отсюда, из этой комнаты, из квартиры, где он, где они, где это всё. Светка продолжала твердить, как заведенная:

– Трус и предатель, трус и предатель, трус и предатель…

Тоха думал вмешаться, вскочил даже, но кучерявый подсек его, будто нерасторопного окуня, и он завалился обратно, к ногам хохочущих парней.

– Ну что, лучший друг, пойдешь? – Лысый подцепил ногой футбольный мяч и подкатил поближе к себе. – Помянул уже?

Игги обернулся, чтобы что-то ответить, но в следующий миг мяч уже впечатался в его скулу, задев переносицу, в которой сухо хрустнуло, и молочно-теплое потекло через губу к подбородку. Игги попробовал остановить предательский поток, зажал нос ладонью и с удивлением обнаружил, что испачкал руку в чем-то алом. Алый он еще не искал, сбился на голубом, но тот сам его нашел. Значит, алый.

Мяч тем временем ударился о стену аккурат над визжащей Светкиной головой, плюхнулся на кровать и скатился к Иггиной ноге, предлагая услуги готового орудия отмщения. Алый, однако, занимал Игги больше отмщения, он вяло оттолкнул мячик к кровати, и хруст тотчас же повторился, но на этот раз это был совершенно иной хруст. Опасно запахло горючим, и из-под кровати вслед за роковым мячом выкатилась кокетливая бутылка темного стекла со свисающей с горлышка белой тряпкой, на которую, как на детскую ручку, была надета резиновая перчатка, стянутая изолентой. Хмельной задиристый хохот смолк, и Светка почему-то тоже, и Игги даже показалось, что это перепонка лопнула и кровь оттуда, а они на самом деле продолжают визжать и бесноваться, только ухо этого больше не отображает. Он наклонился за бутылкой и автоматически заглянул под кровать, надеясь скорее ничего не увидеть там, нежели что-то обнаружить.

Опять забыл про свойства оглашенных желаний. Оттуда, из-под кровати, на него смотрели, не мигая, стройные батареи точно таких же бутылок, с теми же сине-черными наконечниками вместо пробок, с той же неясной жидкостью, про которую наверняка можно было сказать только одно: горит. Мяч, конечно, навел там шороху, порушив один из рядов, и маслянистое пятно ширилось на ковре, захватывая один за другим диковинные персидские вензели.

– А это что, спасатели вы херовы?!

Игги выставил перед собой бутылку, и кучерявый, сидевший ближе всех к нему, принял позу гепарда, готовящегося к прыжку, прыжка Игги мог бы уже не снести, тем более что по лицу продолжало стекать парное молоко. И тут он вспомнил про зажигалку. Оказывается, вот какому комплекту она предназначалась.

– Считаете себя самыми умными, да? – Игги щелкнул, робкое пламя затанцевало в спертости комнаты. – Думаете, вам всё можно, вы же хозяева этой жизни, решаете, кому жить, кому умирать. Не хотели меня слушать? А теперь придется.

– Слышь, Игнат, ты давай не дури. – Лысый больше не улыбался. – Поиграли, и хватит.

– А я не хочу играть с тобой. – Что-то в этой фразе, может, ее несуразная детскость, вспороло грудную клетку, вошло между ребер, и он понял, что сейчас расплачется. – Хватит уже врать. Я всё знаю. Это вы сожгли город, это вы дожигаете его каждую ночь. И вышки, и электрички, и людей. Вы даже людей жжете, твари.

Желваки у лысого заходили ходуном, и Игги понял, что, стоит зажигалке погаснуть, тот разорвет его собственными руками, так что у него было не слишком много времени на финальную проповедь.

– Друг, ты чего? Ты сейчас нас всех тут угробишь, – Тохино хваленое миролюбие с вышедшим сроком годности. – Давай ты сейчас положишь бутылку, и мы спокойно поговорим.

– Э, нет, старина, не давай. Как только я положу бутылку, мне кранты. Вы меня отсюда живым не выпустите. А я должен всем рассказать, что вы бандиты. И Вадик был бандит, и хорошо, что теперь не будет.

– И я бандит? – Тоха не оставлял попыток.

– Пока что нет, но ты очень хочешь им стать.

– Малой, ты чего мелешь-то? Какой я тебе бандит, да? – К спору подключился самый возрастной из Вадиковых соратников и самый молчаливый, ничего, помимо акцента, не выдавало в нем горского происхождения, но акцента хватило с лихвой. – Вадим бандит, да? Родителей бы постыдился, горе в семье, а ты тут орешь такое, обвинения свои. Конфискат это всё, мы у поджигателей конфискуем, понимаешь, да? А потом на переработку сдаем.

Сомнение отдало неприятным холодком, сползающим от шеи по позвоночнику вниз, сомнения издавна обладают даром отравлять покрепче яда, уж об этом Игги забыть не давали. Главным сейчас было не подпустить его ближе, не дать впрыснуть под кожу бесцветную жидкость, которая совершит полный круг по телу меньше чем за минуту и всё изменит.

– Зажигалки вы тоже сдаете? Макулатуру? Металлолом? Вы же теперь у нас заместо пионеров.

– Да мы всё сдаем, – горец не распознал иронии. – Парни, подтвердите?

Парни, по всей видимости, обладали лучшим лингвистическим чутьем и подтверждать конфискатную теорию не спешили.

– Вообще-то это ты тут нахлобучиваешь бутылку на зажигалку, Игнат. Не мы. И кто из нас теперь бандит? – Лысый определенно был умнее своих сослуживцев.

– Вы мне просто не оставили выбора, иначе я бы никогда…

– Да мы б тоже никогда. Думаешь, нас кто спросил, чего мы хотим? Ты вон деру дал, молодец, а другим за тебя отдуваться пришлось. И вот ты теперь явился нас с грязью мешать, весь из себя чистенький. Некрасиво как-то получается, согласись.

Игги мог бы и согласиться, если б это хоть что-то меняло. Только ведь любая подвижка в сложившемся раскладе грозила ему катастрофой. Напротив сидело четверо волкодавов, готовых сорваться с места и разорвать его на лоскуты в любой момент, и единственным, что их сдерживало, была чертова бутылка с зажигательной смесью. Как теперь выбираться из этой передряги – Игги попросту не знал.

Славно, что мир опять разобрался с его проблемой самостоятельно – правый бок раскрошило вдруг на гранатовые зерна и пену одним точным ударом, и Игги сложился в острый угол, не досчитавшийся биссектрисы, способной разделить его на равные части. Боль была такой остроты, что ни один дамасский клинок не посоревновался бы. Еще миг-другой Игги надеялся, что сможет сохранить при себе бутылку, но могучая рука вырвала ее и двинула ею же куда-то чуть выше виска.

– Ах ты паскуда, ты кого бандитом назвал, гнида? – Густой дяди-Толин голос врезался в голову уже после бутылки, а потому моментально распался на не собираемые обратно фонемы. – Я тебе покажу, скотина. Мы с Надей на тебя заявление напишем, будешь из параши следующие десять лет лакать!

Всё та же могучая рука схватила Игги за ворот футболки и потащила по коридору, невзирая на сборящуюся вслед за ним дорожку.

– Отец, постой, мы сами разберемся. – Лысая макушка мелькнула где-то на горизонте и пропала, но для опознания Игги хватило бы и голоса, тот впечатался в голову сквозь спирт и боль.

– Никто в моем доме разбираться не будет. У нас тут не бойцовский клуб, для этого полиция есть.

– Я тебя, сучок, из-под земли достану, понял? – Лысый сорвался на визг. – Жить тебе осталось два понедельника!

Иггино тело уже дотащило до конечной, звякнула цепочка, лязгнула петля, и пыльный бетон лестничной клетки прижался к продолжающему разрываться от ядерной боли боку. Игги попытался приподняться на локте, но сил в нем оказалось недостаточно даже для такого примитивного действия, пришлось перекатиться на спину и для начала сесть. Янин голос, завладевший головой полностью, подгонял: вставай давай, сейчас за тобой выйдут парни, и тогда точно всё. В каком-то смысле это было бы даже выходом – умереть здесь, под выведенной его рукой первой детской рифмой. Вадюша-хрюша. И сразу можно было бы забить и на паспорт, и на стягивающую лицо ржавую маску, и на взмокший висок, и на Светку – на всё махом. И отдохнуть. Ему надо было просто немного отдохнуть.

Но Яну нельзя было подводить, он ей обещал. Игги ухватился за опору перил и пополз вверх по ней покалеченным ужом, боли в теле было столько, что он давно слился с ней в единое целое, и то, что из них двоих получилось, больше ему не подчинялось. Зато лестница ему одному ни за что бы не поддалась, а вдвоем они справились. Во дворе было безлюдно, но голос в голове убеждал, что идти по тротуару ни в коем случае нельзя, так его будет видно преследователям издалека, и Игги свернул в кусты, разросшиеся у основания пригорка, который в детстве казался полноценной горой. Там, в зарослях боярышника и шиповника, дергающих его то за рваный ворот, то за подпекающийся уже висок, было надежно, а надежности ему как раз очень недоставало.

Мысли перестали оформляться в законченные высказывания, остались невнятные обрывки, и Иггина привычка склеивать слова собирала их в весьма диковинные конструкты. Брандеры убирают мусор, который он оставил, уезжая, поэтому он чистенький. Вадик тоже был чистенький, пока не спутался со Светкой, а она как раз их выявляет, ненадежных. И маркирует мусор собой. Вот теперь и он станет мусором, и во всем будет виноват пикник. Зря он туда пошел. А где крылышки, кстати? Он принес домой крылышки? Значит, будет плов, хотя это рис с курицей, а не плов, теперь-то он понял.

Игги не знал, куда идет. И что еще хуже – не знал, куда ему было нужно. Осталась только Яна, повторяющая ему «не сдавайся», и то он до конца не был уверен, что это действительно она, а не игры распадающегося сознания. Зато боль была с ним по-прежнему, ее он чувствовал каждой костью, вместе с ней они прошли всю нескончаемую промзону, послонялись по частному сектору, миновали участок, в котором лежал один из его утраченных паспортов, и дошли до парка. Игги не хотел в него, но боль сказала, что так будет лучше, и он пошел.

В парке пришлось попетлять, боль никак не могла определиться, каким путем его вести, сперва они прошлись по главной аллее, как зефирные молодожены, затем юркнули под тяжелые сосновые кроны, и стало темно, ибо «смерть – это брак, это свадьба в черном». А потом Игги догадался, куда его ведут – на лобное место, туда, где брандеры расправляются с такими, как он. С мусором. И тогда повел он сам.

У каруселей не осталось и следа от прошлой казни – ровная, точно стриженая, малахитовая трава, заботливое закатное солнце, подкрашивающее мир в нежно-розовый, и дятел, готовый вместо барабанщика забабахать финальную дробь. Игги лег туда и понял, что теперь он может отдохнуть.