С каких пор ласковые объятия сна сменились непроглядными зарослями чертополоха, овивающими безвольное тело своими жирными колючими стволами, Игги знал наверняка – с автобуса. Если до него им и тешились непролазные кошмары, то всего несколько раз, да и то с подачи негодующего Маяковского. Однако не лишним будет заметить, что повстречаться с Владимиром Владимировичем с глазу на глаз, пусть и во сне, для любого здравомыслящего человека было скорее честью, нежели испытанием. А вот в автобусный воздух злоумышленники чего-то не того подмешали, и что-то не то преобразовалось в замысловатые лабиринты сознания, из которых Игги силился вырваться ночь за ночью, но с каждым новым сном утопал всё основательнее. В этот раз он бежал по ночным улицам родного города, а за ним гнался возродившийся мученик из парка, оседлав не склонного к галопированию Барни. Барни во сне заметно подрос и, в общем-то, сгодился для погони верхом. А Игги – наоборот – уменьшился. И пускай силы были вопиюще неравны, он изо всех сил пытался спастись – ломился в закрытые продуктовые лавки, стучался в яично-желтые окна снова живых домов, но ответа не получал. Надо было бежать к своим, к тем, кто не сможет отказать, и Игги вроде бы почти добежал до мамы, но за поворотом, там, где он ожидал увидеть знакомый подъезд, оказался совсем не его, а Светкин двор. Барни, ведомый всадником преисподней, тем временем обогнул дом с другой стороны и мчался навстречу Игги на всех парах. Он больше не казался обыкновенным уличным псом – заместо глаз у него светились безжалостные диоды, а из-под лап вылетали искры. Игги ринулся к Светкиному окну, благо в нем горел свет и узнаваемые фигуры баловались поздним чаем. Игги заколотил по стеклу, полный уверенности, что тетя Лена тотчас же его распахнет и втащит беглеца в уютный кухонный морок, но вместо этого в квартире погасили свет. Он попытался разбить окно, ударил по нему со всей дури, и кадр залило сладковато-соленым бурым кисельком.

Первой в реальности Игги поприветствовала его собственная онемевшая рука, подсунутая под подушку и оставленная там на ночь в уж очень неестественном положении. Солнце в этом городе, похоже, решило не появляться вовсе, пока всё не уляжется, и утро от ночи отличала разве что интенсивность серого: ввечеру он набирал густоты, а днем просеивался через мелкое сито и лежал на домах невнятным крошевом. Кошмары напрочь выместили нутряное ощущение времени – раньше, проснувшись, Игги понимал, можно ли еще поваляться или пора уже обживаться в наступившем дне. А теперь понимать перестал. В первую секунду ему показалось, что уже далеко за полдень, но часы на стене уверенно заявляли семь. Значит, можно сходить отлить, не разлепляя глаз, и завалиться обратно.

Игги двинулся к двери, зацепил спросонья угол косяка, вспомнил, что цеплял его за последние дни неоднократно, мизинец устало ответил знакомой болью, не такой острой, чтобы остановиться, но прилипчивой, вторящей самой себе. В коридоре было прохладно, и до туалета оставалось каких-то десять шагов, которые Игги проделал бы без труда и с закрытыми глазами, но на кухне послышалось шевеление, узнаваемый звон носика заварочного чайника, соприкоснувшегося с чашкой, и Игги замер, не дойдя до поворота считаные сантиметры. Звон повторился, настала хрупкая тишина, но продержалась недолго – со звуком резинки, отдираемой от другой резинки, открылся холодильник.

– Знаешь, я всё-таки не понимаю, как человек с устойчивой психикой мог так основательно заблудиться за каких-то полгода. – Мамин полушепот доходил до него глухим и искаженным, будто плыл не по воздуху, а сквозь водную толщу. – Значит, что-то не то в нем с самого начала сидело, а я не заметила, упустила…

– Наталь, да что ты заладила? Упустила, упустила. Что мы зря его туда отправили, и так понятно, и что? Сейчас начнет работать, втянется, выровняется как-то.

– Какой работать, Вась? – По доске застучал нож и разбил мамины слова на слоги. – Он туда придет и начнет рассказывать всем эту ахинею про то, где что горит и куда что не ходит. И мужики твои быстро позвонят куда надо.

– Мои – не позвонят.

– Да конечно! Не позвонят, так сами измордуют. Там у каждого второго сын в брандкомандах. Хочешь сказать, они спокойно будут слушать всю эту мерзость, которую он на них льет?

– Ну так ты запрети ему на людях высказываться, и всё.

– Ему что, шесть лет? Как я ему запрещу? Он не меня слушает, а других теперь, поздно запрещать. Его же там как следует обработали. Женщины какие-то звонят, послания зашифрованные передают. Порошок этот проклятый домой притащил. Хорошо еще, что я его нашла. А что там у него в чемодане еще из запрещенного? Мы же не знаем.

– Да что у него там может быть?

– Что угодно, Вась. Он же ситуацию вообще не отображает. Выпучит глаза на меня, как на врага народа, и молчит.

– Хочешь, я с Валькой переговорю, положим его на две недельки к ней? Какой-нибудь нервоз ему нарисуем, и пусть отдыхает.

Тетя Валя, Дядьвасина сестра, работала в дурке самым старшим завхозом и сама не сильно отличалась от собственных подопечных, по Иггиным воспоминаниям: могла разораться на ровном месте или вскочить посреди ужина и уехать к себе – в Поле. Благо жила она от них в ста километрах и появлялась редко. Но всякий раз, когда появлялась, дома случался переполох.

– Ты в своем уме или как? – Мамин шепот перешел в змеиное предупреждающее шипение. – Его там заколют аминазином, и вернется овощем, если вообще вернется. Мой сын не псих, он просто запутался.

Отливать совершенно расхотелось. Игги попятился обратно – в комнату. Запутался, значит? Ну спасибо, что запутался, а не продался вражеской разведке. Он рухнул в постель, закрыл глаза и попробовал отключиться от телесного и беспокоящего – от ноющего мизинца, от полного мочевого пузыря, от тупой боли, примостившейся в правом виске и свернувшейся там нездоровым клубком. Тяжелее всего оказалось мириться именно с пузырем – надо было как-то объяснить недоумевающему телу, почему он отказывает ему в неотъемлемых нуждах, но достойных объяснений не нашлось. Сегодня среда, одиннадцатое июля. Послезавтра с утра можно рвануть уже к Яне, найти ее дом, сесть под подъездом и ждать. Или лучше – не дожидаться никакой пятницы, разобраться со Светкой, после перетереть с Вадиком, надо же когда-то с ним объясниться, поужинать дома, а на рассвете рвануть на трассу, поймать попутку и выбраться из этого заколдованного леса, в котором всякий оказывается не тем, за кого он его принимал.

На очередной сбивчивой, дурно обрисованной картинке того самого заколдованного леса, где-то между трясиной, добротно замаскированной ряской, и дымящим торфяником, Игги провалился в тревожную пустоту, в тот поверхностный сон, из которого не вынести ни свежести, ни замысловатых видений. А вот вытащил его оттуда звук, неразрывно связанный с тревогой, – трель дверного звонка мгновение-другое прикидывалась дружелюбной песней залетной птицы, но потом к ней прибавилось бодрое многоголосие, и стало понятно, что кто-то действительно пришел. Следом отворилась дверь в комнату, одним махом, без стука, и мамина неуложенная голова замелькала перед глазами:

– Игош, одевайся, это к тебе.

Одеваться особо не пришлось – он и без того спал в одежде, словно готовился, что в любой момент его поднимут по тревоге и заставят куда-то бежать, прятаться, реагировать. Мочевой пузырь за это время окончательно переполнился и начал угрожать досадными последствиями, если полагающиеся меры так и не будут приняты. Игги казалось, что он проспал не больше получаса, но часы удивили его вновь – на этот раз дело действительно шло к полудню. Какого черта он понадобился кому-то настолько, чтобы заявляться к нему домой? Игги натянул валяющуюся на стуле рубашку поверх измятой за ночь футболки и ринулся в туалет. По пути он выхватил краем глаза непрошеного гостя, усаживающегося за кухонный стол, и в голове пронесся торнадо дурных предчувствий и правдоподобных подозрений о том, что же произойдет дальше. Это несомненно был полицейский – их форму ни с какой другой не спутать даже в горячке. Ищут свидетелей вчерашнего? Или кто-то из соседей заприметил, как мама выносила злополучную смесь, и настучал? Или невинная на первый взгляд и полоумная, если чуть внимательнее присмотреться, Надежда Генриховна всерьез приняла его за поджигателя?

– Игош, ты там застрял?

– Иду.

Ниоткуда всплыла любимая Вадькина шутка, за которую его стыдили все, включая самого Игги: «На деле фразы „мочить в сортире“ и „отлить в граните“ означают одно и то же». Чертова избирательность памяти – тащит домой всякий шлак, как отпущенный на волю молоденький кобелек.

Полицейский тем временем уже разжился чайком, мама судорожно делала бутерброды, попутно доставая из закромов все найденные сладости.

– С возвращением, Игнат Валерьевич. Вы, я смотрю, любитель поспать до обеда?

Начинается. Сейчас повалят эти прозрачные намеки: где был ночью, раз спишь до двенадцати, да к тому же и в одежде.

– А вы представьтесь для начала, пожалуйста. – Игги же читал какую-то памятку о том, что они должны делать, а что делать не должны, но сейчас, как назло, позабыл.

– Игош, давай повежливей. Это Максим Сергеевич, он уже представился.

– Да нет, почему же, молодой человек прав, мы не успели познакомиться. Кондрашов Максим Сергеевич, ваш участковый.

На кухне повисла тишина. Максим Сергеевич возобновлять беседу не торопился, мама продолжала заваливать стол прошлогодними леденцами и раскрошившейся халвой. Игги всматривался в незваного посетителя, пытаясь предугадать то ссохшееся русло, которому суждено будет принять бурный поток их беседы. Максим Сергеевич был человеком удивительно заурядной наружности, таких любили снимать в криминальных сериалах не первого эшелона: смуглый, черноволосый, с многообещающими залысинами, остроглазый, чуть более грузный, чем ожидаешь от человека, обязанного кидаться в погоню в случае чего. Или участковых в погони не берут? Дядьвася стыдливо скрылся в спальне, хотя именно сейчас его поддержка не помешала бы. Но это без учета вновь вскрывшихся обстоятельств, а если с ним – то надеяться на Дядьвасю было бы не очень осмотрительно. Максим Сергеевич при всей своей внешней заурядности, вероятно, кое-каким трюкам за время работы научился, потому занял позицию выжидательную: попивал чай, всякий раз причмокивая, словно вновь и вновь удивлялся сокрушительным свойствам кипятка, посасывал непримечательную барбариску, притворно звенел ложкой о стенки чашки, принадлежавшей маминому любимому сервизу, будто ему было что там размешивать, хотя от сахара отказался. В общем, Игги, сам того не подозревая, ввязался в схватку выдержек, из которой только один имел шансы выйти победителем. И этим одним, вне всяких сомнений, был Максим Сергеевич.

– Вы хотели о чем-то поговорить? – В последнее время Игги сильно утомлял подбор выигрышных формулировок, и он решил не тратить попусту сил.

– Я скорее хотел просто познакомиться. Но если вдруг у вас найдется интересная тема для беседы, можем и поговорить.

– Интересная – вряд ли.

– Тогда придется обойтись неинтересными, их у меня в наличии, – Максим Сергеевич хохотнул, и чай потек по боковине чашки на скатерть. – Но начнем всё-таки со знакомства. Можно ваш паспорт?

– Зачем?

– Чтобы удостовериться, что я имею дело с тем, с кем, предположительно, имею. Такая вот формалистская формальность, – он снова хохотнул.

Игги, с трудом скрывая неудовольствие, вылез из-за стола и пошел в комнату за паспортом. В комнате по-прежнему было душно, видимо, за ночь он знатно там надышал, и теперь ему было слегка брезгливо входить в пространство своего же отработанного воздуха. Главной ценностью, вынесенной из не самой удавшейся жизни, Игги почему-то назначил загранпаспорт. Тоненькая книжечка с уймой пустых страниц в идиотской обложке, которую (к этому выводу Иггин встревоженный мозг пришел накануне) следует оберегать, как манну небесную. Оберегать. Игги закопал загранник поглубже и вытащил на свет другой паспорт, бессильный, способный ускорить продажу сигарет, да и то в те времена, когда сигареты еще продавали в каждой палатке, пролистнул, вгляделся в собственное подзабытое изображение и собой четырнадцатилетним остался весьма доволен. Такого-то и в курении за школой не заподозришь, что там говорить про оплошности покрупнее.

– Вот, удостоверяйтесь, пожалуйста.

Максим Сергеевич в Иггино отсутствие соблазнился бутербродом, пришлось срочно искать средство для обезжиривания рук, и черт его знает, до чего бы дошло, если бы мама не подоспела с полотенцем.

– Игнат Валерьевич, – он поднял паспорт на уровень глаз и заметался между фотографией и объектом, на ней отображенным, сверяя их по одному ему известному плану. – Повзрослели, не узнать.

– Принести свидетельство о рождении? – Мама подлила кипятка в и без того полную чашку гостя. – У меня недалеко.

– Что вы, что вы, Наталья Владимировна. У меня нет подозрений, что вы по ошибке приютили чужого сына. Просто констатирую факты.

– Знаете, Максим Сергеевич, Игнат у нас еще поздно созревать начал. Его одноклассники к нам заходили, помню, – лбы уже. А мой еще от горшка два вершка. Я думала даже к врачу идти, а Вася мне тогда сказал: «Ты когда-нибудь видела взрослого мужика с детским голосом? Вырастет, не трожь пацана». И вот – вырос, – мама расплылась в пугающе блаженной улыбке.

– Вырос, да. – Максим Сергеевич закончил изучение Иггиного паспорта, но вместо того, чтобы отдать его хозяину, убрал в кожаную папку, лежащую у него на коленях. – Какие планы у вас?

– Работать пойду.

Игги никак не мог отвести глаз от места, в которое безвестно канул его паспорт, и не отвел бы, не сообрази, что взгляд, устремленный в район паха участкового, может считываться, мягко говоря, странновато. Перед глазами пронеслась не ко времени припомненная памятка. Вы не обязаны передавать паспорт сотруднику полиции. В случае, если вас просят предъявить документы, вы можете показать их из своих рук. Вовремя, что уж там. Всё донельзя вовремя.

– Присматривались уже к вариантам?

– Он в автосервисе работал до… – мама запнулась, не в силах определиться с существительным помягче. – До отлучки. Там же и продолжит.

– Угу-угу. – Максим Сергеевич, в свою очередь, сосредоточился на выборе бутерброда: с сыром или с колбасой. – Ну, добро, там сейчас работы навалом.

И всё-таки торжественный сервелат победил. Торжественное зачастую побеждает повседневное – такая у него доля.

– Колбаска у вас замечательная. Никак с праздника?

– Конечно, с праздника. Обычно мы такую не едим. А как Игнат сказал, что едет, я сразу начала копить купоны на дорогую. Всё-таки у ребенка должен быть праздник.

– Должен-должен. – Бутерброд пропал в участковом за два укуса. – А вы, Игнат Валерьевич, случаем ничего эдакого из заграницы не привозили?

– Что, например?

– Может, кто-то просил вас что-то передать. Или родственники заказывали что-то особенное. Жидкости, смеси, средства для розжига.

– Не было ничего такого.

– Я так сразу и подумал. Зачем вам рисковать попусту? Ну, в таком случае спасибо хозяюшке за чаёк, пойду я дальше по делам.

Максим Сергеевич начал неспешное отступление к двери в мамином сопровождении, Игги решил не присоединяться к проводам, чтобы лишний раз не искушать судьбу, всё-таки разговор прошел глаже некуда, пусть так и закончится, без продолжения. Еще бы подобные уловки срабатывали с людьми, прекрасно сознающими цель визита!

– Чуть не забыл! – Голос Максима Сергеевича продолжал звучать мягко и безопасно, только в подобные характеристики всё слабее верилось. – Игнат Валерьевич, а будьте добры еще заграничный паспорт ваш.

Ну уж нет, приятель, достаточно того, что ты уже прихватил без спроса. Второй раз не пройдет. Теперь только с обыском.

– Представляете, я его потерял. – Игги знал, что это звучит фальшиво, да и черт бы с ним, не для кого стараться. – Может, в автобусе забыл. Не знаю.

– А вот это нехорошо. – Участковый, конечно, ему не поверил, даже не потрудился изобразить, они оба не потрудились. – Его же могут найти посторонние и воспользоваться. Приходите-ка вы завтра, Игнат Валерьевич, к нам, заявление напишете, и мы потерянный паспорт аннулируем во избежание, как говорится.

– Обязательно приду.

В коридоре послышалась возня, природу которой было не так легко предположить, но вникать Игги не собирался, просто дождаться звука закрывающейся двери, и потом думать, что делать, чем грозит отъезд без одного из паспортов и как выбираться без него. Возня тем временем перешла в разряд фонового шума, нестихающего и ненарастающего. А вдруг он там маме угрожает? Или вещи осматривает? Или документирует что-то несуществующее, что потом представит в рапорте и попросит подписать? Игги выждал еще какое-то время и не выдержал. Он застал Максима Сергеевича уже у двери, почему-то с ботинком в руке, словно тот устроил охоту на невидимых насекомых.

– Вам помочь? – Игги не понимал, почему этот человек всё еще не ушел.

– Шнурки запутались. – Максим Сергеевич виновато улыбнулся, делано, конечно, но так достоверно, что подобие сочувствия зашевелилось в каждом из присутствующих. – С детства у меня так – затяну на два узла, а потом распутываю часами.

Ко всеобщему удивлению, Иггин приход сработал практически чудодейственно: шнурки развязались сами собой и завязались заново, уже на аккуратной ножке владельца.

– Так, ничего не забыл? – Максим Сергеевич похлопал себя по карманам одной рукой, вторая продолжала сжимать заветную папку, за которую, кажется, была назначена персонально ответственной.

Мама уже распахнула дверь, и запах паленого начал потихоньку обживаться в коридоре. Хотелось всё это прекратить как можно скорее, но худшим признаком беспомощности в Иггином понимании всегда было непротивление.

– Паспорт мой вернуть забыли. – Игги догадывался, что не сработает, но надо же было попробовать.

– А я не забыл, я его изъял для работы. Мне нужно же вас на учет поставить, раз вы вернулись. Завтра придете заявление писать и заберете.

– До завтра тогда.

– Ну, добро. Всего хорошего.

Они остались в коридоре вдвоем, в той тишине, которая и говорила бы за них сама, если бы ей было что сказать. Игги вгляделся в маму, надеясь найти в ней признаки волнения или недоумения, но она выглядела совершенно обычно, словно к ним приходил не участковый, а соседка за сахаром. Как их так быстро натаскали принимать парадоксальное за норму? И сколько времени займет переучиться обратно? Только не играть по этим правилам, в этой игре у него нет ни единого шанса.

– И что это было?

– Участковый.

Ни грамма недоверия, ни тени испуга – ничего. Изучить человека, с которым прожил всю сознательную жизнь, – дело нехитрое. И Игги с ним вроде бы неплохо справился, но эта новая мама в старом теле ставила его в тупик на раз.

– Мам, он меня на какой учет поставит? В команды?

– Глупости не говори, команды вот-вот распустят, в них уже никакой нужды нет.

– А куда тогда?

– Да просто в домовую книгу впишет. Это даже хорошо, у нас норма увеличится.

– Точно, можем излишки на сухари пустить, наверняка пригодятся.

– Знаешь что? Ты бы попробовал угол зрения сменить для разнообразия. А то так трудно жить, когда всё видишь в черном свете. Иди умойся, я тебе яичницу пожарю.

Мама отвернулась, и стало понятно, что разговор окончен. Эти короткие дуэли, в которых его неизменно оставляли в дураках, стали неотъемлемой частью каждого их соприкосновения, будто бы ему снова четырнадцать и они опять разучились разговаривать.

– А я не черный вижу, я вижу пустоту, – Игги крикнул ей вслед и даже поморщился оттого, как невзросло всё это звучит, как неумно.

Мама уже была практически на кухне, и он хотел закончить на этом, но она, к его удивлению, вернулась.

– Не ори, я тебя прошу, Васю разбудишь. И вообще, наступит день, когда эта сегодняшняя пустота покажется тебе счастьем, – помяни мое слово.

– Это что же такое должно произойти, интересно? Даже представлять не хочу.

– А ты, Игош, не представляй. Твоего воображения хватает только на страшилки всякие.

– Мам, – Игги снизил голос, а вместе с ним и напор, – почему Дядьвася днем спит? Опять на загадочное дежурство ходил, что ли?

– Нам, Игош, очень приятно, что мы для тебя стали такими непонятными и таинственными, но ты бы не частил с этим, так можно и чужим среди своих проснуться. Иди умывайся.

Ванная встретила привычной влагой и прохладой – на ледяной трубе полотенца не сохли, а волгли, превращаясь помаленьку в болотного божка или кикимору. Пепельный налет висел на плитке тем же ровным слоем, будто над ним потрудился опытный маляр, отражение в зеркале тоже ничем не отличалось от вчерашнего – темные круги под глазами, сально поблескивающий лоб, обострившиеся скулы. Всё-таки надо было сделать фото до, такой коллаж получился бы показательный, в духе времени. До отпуска дома – после отпуска. Найти сто отличий. Или хотя бы пять совпадений.

Игги залез в ванну, мышцы моментально напряглись – вот тебе и память тела. Годами расслабляешься под теплым душем – и никакой реакции. А тут намерзся разок, и телу хватило – запомнило, насторожилось. Правда, соображать под ледяным душем мозг начинал лучше. И именно там, под холодеющей с каждой секундой струей, Игги в который раз осознал неминуемость побега. Этот хмырь может вернуться в любой момент с подкреплением и силком оттащить его в пожарную часть, а оттуда уже не убежишь – брандеры попадали в загадочный стоп-лист в первый день службы и лишались возможности приобрести какой-либо билет, кроме билета в Русский музей. Туда пускали бесплатно, но из Русского куда бежать? В ломаную перспективу футуризма?

Надо еще с мамой помириться. Не для того он ехал, чтобы собачиться с ней по любому поводу. Собачиться удобнее на расстоянии – осколки не долетают. И разобраться с Дядьвасей, наверное, тоже надо. То ли он на брандеров по ночам подрабатывает, то ли, что еще чуднее, охраняет город от них. Приехать на пять дней и навести здесь свои порядки – очередная невыполнимая задача, за которую Игги взялся играючи, как обычно, а потом сдулся. Так уже было с Литературным. Литературный. Форпост, который больше не существовал на его карте. Вся эта поэтическая линия в целом как-то померкла и растворилась в сюжете, который ваш непутевый автор взялся натянуть, словно бельевую веревку, от столба до столба, а потом отвлекся на соседского кота и гонящегося за ним дворового хромоножку. Признаться, и сам Игги вдруг потерял то место, в котором к нему крепилась надежная, словно парашютная стропа, леска, соединяющая его с Парнасом. Вот буквально пару дней назад, у Яны, это место зудело, словно Великий Рыбарь дергал за удочку оттуда, с поэтической вершины. А теперь отмерло. И не было больше ни лески, ни рифм, ни дактилей, стремящихся сорваться в анапест при любом удобном случае. Не было ничего. Было только тело, воющее каждой клеткой от пыточного студеного душа, а души в этом теле будто и не бывало никогда. Может, он забыл ее впопыхах там, в безразмерной квартире на острове, у брата с сестрой, которые оказались ему роднее родных. Словно кровь вопреки народной мудрости всё-таки жиже водицы.

Игги вылез из душа подавленнее, чем был, еще раз осмотрел себя в зеркало, посомневался в густеющей щетине, но после недолгих колебаний счел ее сносной. В конце концов, он весь являл собой далеко не то, что хотел являть, и чисто выбритое лицо делу едва ли помогло бы.

Странно, но мама забыла, какую яичницу он любит, – передержала, и желтки затвердели. А раньше она делала это филигранно – уменьшала огонь, как только схватятся белки, и накрывала крышкой на чуть-чуть. Раньше они вообще друг другу больше подходили. Но кого ему было винить в этом расхождении, как не себя?

– Сварить тебе кофе?

– Давай я сам.

– Начинай есть, я сварю.

Они варили кофе в старой глиняной турке, которую очередная мамина коллега привезла в подарок из Абхазии еще в его детстве, ручка у нее была деревянная, плохо посаженная на клей, и стоило налить чуть больше воды, как та начинала сочиться через этот самый клей и заливать газ. Поэтому варка кофе считалась делом ответственным, а к ответственным делам, как мы успели понять, Игги допускали редко.

– Спасибо, очень вкусно. – Он соврал, конечно, но эта ложь на фоне остальных его лжей была девственно невинна.

– Ты просто давно не ел домашнего, – мама улыбнулась, и Игги показалось, что это та родная обволакивающая улыбка, по которой он так соскучился. – Ничего, я тебя откормлю. В выходные на рынок сходим, купим деревенского творожка, я сырников сделаю.

Стайки взволнованных вспышек закружились в Иггиной голове, словно в нее каким-то образом протащили стробоскоп и запустили его прямо там, внутри. Как же это всё тупо, как беспросветно тупо. Сколько еще ему скрывать, когда он уезжает, чего хочет, кого любит? Может, Светка была права, и хватит уже играть чужие роли? Два десятка обрывочных мыслей, нарезающих круги в тесном пространстве Иггиной головы с такой скоростью, что и каскадера укачало бы. Он даже не собирался ничего рассказывать, не сейчас, когда они только-только перестали ругаться, но этим словам стало вдруг откровенно тесно в нем, и он выговорил их не столько для того, чтобы его услышали, сколько из желания остановить сатанинскую свистопляску в голове.

– Мам, я уезжаю в пятницу.

Он сразу же пожалел, что сказал это. Заметил, как напряглась ее спина, будто от спазма, и пожалел.

– Куда ты уезжаешь?

Ей удалось сдобрить вопрос будничным тоном, и он почти поверил, но именно в этот момент треклятый кофе хлынул фонтаном из раскалившейся турки, залил плиту и даже плиточный фартук над ней, а потом турка не выдержала, издала животный цокот и развалилась на две половины.

– Не могу больше, надоело всё!

Мама отшвырнула оставшуюся в руке бесполезную ручку и закрыла лицо рукой. Игги колебался: то ли попробовать утешить, то ли не лезть, но каким иссохшимся сердцем надо обладать, чтобы бездеятельно наблюдать за тем, как плачет родная мать?

– Мам, ну ты чего, – Игги прижался к ней сзади, как прижимался в детстве, когда возвращался с прогулки голодным и нетерпеливым, а она толкла картошку или дожаривала котлеты. – Я еще приеду. Может, к твоему дню рождения. Или раньше.

– Куда ты собрался?

– Назад.

Игги попытался обнять ее, но мама скинула его руку и застонала, будто он причинил ей боль.

– Мам…

– Отстань от меня. Я думала, вот ты вернешься, мы заживем как жили, а ты… всё, не могу.

Мама оттолкнула его и устремилась в ванную, Игги хотел нагнать, но дверь захлопнулась перед его лицом с такой силой, что осталось только поблагодарить безымянных ангелов за отставание, в противном случае с носом можно было распрощаться. Кухня выглядела как типичное место семейного скандала. Игги перекрыл газ, с шипением извергающийся всё это время, и принялся устранять последствия маминого лопнувшего терпения. Идиот, даже позавтракать спокойно не смог. Досужий кофе был повсюду – пара капель на холодильнике, россыпь крупно смолотых зерен на полу, независимый ручеек, прокладывающий себе путь на стене в тайное прибежище за плинтусом. Разгребать последствия заварухи оказалось не так просто, как учинить ее. И что теперь? Она перестанет с ним разговаривать, как делала всякий раз, когда он оступался? Уйдет на улицу и будет гулять, пытаясь прийти в себя, пока он слоняется по комнатам, пытаясь побороть нарастающее беспокойство? Калька с детства, перерисованная с учетом актуальных изменений?

Неразрывные цепочки. В один из смертельно скучных вечеров в Буржундии Игги наткнулся на ролик какого-то ученого, разгадавшего, как ему казалось, суть человеческого бытия. Открытие было подвязано под квантовую физику, но физическую часть Игги промотал как неликвидную, а вот на антропологической завис. Если верить полубезумному лектору, взлохматившему волосы на манер всем известного гения, при первом контакте люди устанавливают некую иерархическую цепочку связей, где кто-то неминуемо оказывается под кем-то, что, в общем-то, свойственно любым представителям животного мира, включая высших приматов. А дальше начинается самое интересное: эти люди могу расстаться на полвека, прожить собственные жизни так, как каждому удастся, разбогатеть, прославиться, перенести онкологию, сменить трех жен, но стоит им снова увидеться, как старая связь начинает работать по-старому. И неважно, кем ты стал, чего добился, во что вырос; если там, при первом столкновении, ты оказался «под», тебя сносит на прежнее место таким бурным течением, что ему и противопоставить-то нечего.

Неразрывная цепочка, в которой Игги в миллиардный раз оказался недостойным сыном образцовой матери. И как прикажете с этим быть? Вставать в знакомый с детства угол и каяться? Тонуть в бездонной вине, в которой он уже уходил на дно и захлебывался такое бесконечное количество раз, что еще один можно и стерпеть? Игги быстро расправился с уборкой (подсобил не самый очевидный для парня его возраста навык, обретенный в чужом краю) и сидел теперь, склонившись над окостеневшей яичницей, требующей участия. Тишина в ванной была мертвенной, такой, за которой имеют обыкновение наступать сокрушительные события, и Игги не торопил их. Получать удовольствие от затишья, даже если оно укладывается в пятнадцать минут от одной до другой вылизанной иномарки, Игги научился там же, в чужом краю. Буржундия, которая не слышала от него ни одного доброго слова за всё это время, оказалась мудрой мачехой, походя вооружившей вздорного пасынка набором умений, необходимых для взрослой жизни.

– Нам надо поговорить, Игнат.

Как он пропустил скрип двери и мамины шаги, Игги так и не понял – то ли мыслительный процесс забрал весь фокус на себя, то ли привычка вслушиваться в звуки чужой жизнедеятельность отмерла там же, в Буржундии, за ненадобностью. Одиноко живущие люди учатся игнорировать посторонние звуки, а не вслушиваться в них, в противном случае можно дослушаться и до паранойи.

– Да, мам, надо.

Хотя в этом он начал сомневаться – разговаривать спокойно они как-то разом разучились, а от безостановочного катания на американских горках непродолжительных примирений и бурных ссор Игги устал настолько, что во рту начинало горчить от одной только мысли о новом круге.

– Спасибо, что убрал.

Мама села напротив него, бледная, осунувшаяся и невозможно чужая. За это ее превращение тут же стало стыдно. Так же стыдно, как стыдно было пьянице и хулигану, закрывающему лицо рукой на советском плакате, провисевшем какого-то ляда в школьном коридоре все десять лет Иггиной ученической ссылки.

– Мам, я же десять раз говорил, что приеду на неделю, у меня еще отпуска нет, я не могу на дольше. Мы с тобой это по телефону обсуждали, помнишь?

– Это ты с кем-то другим обсуждал, я об этом впервые слышу.

– С кем другим? Я ни с кем, кроме тебя и Светки, не разговаривал в принципе.

Мама вытащила из салфетницы случайно завалявшуюся там зубочистку и попыталась вставить ее между льняных нитей скатерти. Получилось.

– Сыночек. – Мама сменила тон, и голос полился густыми сливками в темное Иггино нутро. – Зачем тебе туда возвращаться? Чужая страна, чужие люди. И ты там всем чужой. Я же не для того тебя растила, чтобы ты всю жизнь машины красил. Какие там у тебя возможности?

– Да никаких там нет возможностей. Я же не говорю, что жизнь собираюсь там прожить.

– Но что-то же тебя туда тянет. Или ты там кого нашел? Эта женщина, которая звонила, она оттуда?

– Может, и оттуда.

– Ну тогда понятно. Тут и на мать можно забить. Правильно люди говорят, ночная кукушка дневную перекукует.

– Да не оттуда она, мам, прекрати. Я туда и не хочу, просто здесь… просто не могу здесь жить, не могу прикидываться. Ты сама сказала, кто-нибудь пожалуется, и всё.

– Тихо у нас теперь, Игош. Успокоилось всё. Когда тебе грозила реальная опасность, я всех на уши подняла, вспомни, в долги влезла, чтобы документы тебе справить. Вон, до сих пор треть зарплаты чужим людям отдаю, всё никак не расплатимся.

– Ща, мам, подожди!

Игги кинулся в комнату, словно по тревоге, и вернулся по-прежнему растрепанным, взволнованным, но уже с увесистым пакетом.

– Смотри, я вам гостинцы привез. Рыбку вот, сыр, – Игги выкладывал продукты по одному, и каждый называл, будто мама провела годы в дефиците и могла позабыть, как что выглядит. – Кофе местный, горький, черный, но там все такой пьют, чай без кофеина, это на ночь нужно пить, чтобы спать нормально. Вот черт, шоколадка растаяла. Шоколад тоже вкусный, с черникой. В холодильник положу?

– Не надо в холодильник, он побелеет.

– Смотри, сколько всего. Я в суете вообще забыл про это. Ты рада?

– Очень, сыночек, рада.

– И самое главное! – Игги достал из кармана туго перетянутый монтажной стяжкой пестрый валик. – Я же собирал, я там ни на что не тратил. Так что тут и на долги хватит, и на всё остальное. Может, в санаторий съездишь, отдохнешь, ты же хотела. Или в Москву. Хочешь в Москву?

Мама попыталась выудить хотя бы бумажку из мертвой хватки стяжки, ничего не вышло, и Игги подцепил пластиковый жгут ножом, а потом пилил, казалось, вечность. Игрушечные цветастые купюры рассыпались по столу, словно пестрый осенний букет: желтые клены, зеленые дубы, коричневые осины.

– Игош, присядь.

Он продолжал нависать над мамой и над столом, усыпанным заморскими дарами.

– Тут на всё хватит, тут много.

Мама растерянно потрогала денежный листопад, купюру за купюрой, точно ожидала, что вслед за ботаническим прототипом они явят ей разную фактуру: полированный глянец, шероховатый мех, холодную кожу.

– Мам, ты чего?

Кажется, впервые за всю свою жизнь Игги разглядел в ней признаки реального помешательства, не того, которым попрекают, лишь бы обидеть, другого.

– Это больше не деньги, Игош. Это просто фантики, понимаешь?

Нет, он не понимал, он решительно отказывался что-либо понимать и принимать:

– Мам, ты что несешь?

– Ты мой любимый сыночек, – мама погладила его по руке, но даже в этом жесте он учуял безумное исступление. – Денежки маме собирал. Ты мой золотой. Присядь.

Присаживаться не хотелось, хотелось какого-то действия: швырнуть сахарницей в окно или смести всё бесценное со стола на пол. Или заорать, на худой конец. Но всё это требовало смелости и свободы, а в Игги была только беспросветность, бьющаяся по нему, как птица, случайно залетевшая в комнату.

– Мам, это евро, это не фантики.

– Я знаю, – она снова потрогала их, словно хотела утвердить собственную связь с реальностью. – Что ж я, евро никогда не видела? Только у нас теперь такое не меняют. Запретили.

– В каком смысле? Как можно запретить валюту?

– В таком, Игош. Можно запретить ее продавать.

– Ну ладно – свечи, ну ладно зажигалки. А чем им евро-то помешали?

– Да я как-то не разбиралась, ты у Васи спроси, он лучше объяснит. Надо было остановить приток контрабанды, она через какие-то евроканалы шла. В общем, теперь так.

Тишина, зависшая между ними, так зависать умеет только дым в комнате, где без продыху курили, принимала причудливые формы – то вилась у ног ручным зверем, то взмывала к потолку и принималась качаться на занавесках, то сворачивалась в блюдце с халвой, обращалась в сероватую труху и замирала. Игги покачался у стола туда-сюда, подрастающий бычок, не признавший новых ворот, а потом начал собирать купюры обратно, в аккуратную стопку.

– Ты только не выбрасывай их, кто знает, может, снова разрешат.

– Я найду, где их обменять.

– Игнат, я же тебе объяснила, их негде менять. И в кого ты такой упертый?

– В папу, наверное. В летчика-полярника.

– Не хами.

– Мам, не бывает так, что валюта была-была, а потом пропала. Она же у людей осталась на руках, кто-то уезжает из страны, кому-то с собой надо. Значит, есть черный рынок. Надо просто его найти.

– Не хватало еще, чтобы тебя загребли на этом черном рынке.

Игги собрал со стола все евро, попытался засунуть их в карман, но познавшие волю купюры больше не хотели держаться порядка, пришлось запихнуть их абы как, пошел было в комнату, но на выходе из кухни вспомнил про брошенную на столе тарелку, вернулся, составил грязную посуду в раковину. Вот он и стал сыном, которого мама хотела, жаль, только в бытовом смысле.

– Ты куда?

– На черный рынок.

– Не смей даже думать. – Мама привстала, всем своим видом демонстрируя готовность остановить его во что бы то ни стало. – Слышишь меня?

– Мам, прекрати. Я со Светкой договорился встретиться, мне уже пора.

– Про Светку вспомнил? Вот молодец! Иди, не забудь ей про свою мадам рассказать.

– Я как раз собирался.

– Знаешь, Игош, сломать старое легко…

– Не так-то уж легко, как оказалось.

В его комнате было по-прежнему душно, словно неудачливый Иггин фантом продолжал в ней возлежать, пока тот переживал потрясение за потрясением на кухне. Игги достал из стопки свежую футболку, стряхнул с нее пепельную муку и вдруг поймал себя на том, что мозг принял этот жест за повседневный, прописал в наборе привычных действий. Не привыкать к дикому, не делать его нормой, не позволять сознанию вписывать в себя новую реальность. Не, не, не.

Игги вывалил евро обратно в рюкзак, постоял над ними с минуту, не понимая, как так вышло, что итог полугода его жизни здесь смогли свести к нулю одним махом, не церемонясь, вытянул купюру наугад, засунул в карман и направился к выходу. Мама скрылась в спальне за закрытой дверью, что дало ему право не прощаться. До Светки еще оставалось время, но дома было так муторно и душно, что идея послоняться по безлюдному, разваливающемуся на глазах городу показалась вполне себе жизненной.

С лестницей за последние дни у Игги сложились близкие к семейным отношения – всё-таки с ней он разделял то смятение, что сопровождало его неотступной тенью. На третьем они привычно пообнимались с разгульным сквозняком, и Игги решил удостовериться, что Надежда Генриховна добралась до дома после ночных бдений с гармошкой. Он настойчиво постучал по полуоткрытой двери, придерживая ее второй рукой, и даже покричал хозяйке, но ответа не получил. Озадаченный отсутствием вечного стражника его удачливой на фоне других пятиэтажки, Игги бодро поскакал вниз через две ступеньки, как делал только в детстве, а потом вырос и делать разучился. На втором он припомнил вчерашнюю крысу и решил поинтересоваться ее судьбой, раз навести справки о судьбе Надежды Генриховны не получилось.

– Салют, Рататуй. Коман са ва?[3] – Игги крикнул в глухую подъездную пустоту, не особо ожидая появления героя обращения.

Вместо Рататуя на зов выглянул молчаливый сосед из однушки справа, про которого поговаривали всякого и даже намеревались однажды избить всем двором, но за недоказанностью вины передумали.

– Малой, ты совсем поехал? – забасил он через щель, узость которой диктовала неотстегнутая цепочка.

– Ой, простите, я не вам.

– А тут кто-то еще есть?

– Показалось.

– Ну, сам знаешь, что делать, когда кажется.

– Ага, – Игги был уже наполовину на первом, но так устал от собственной беспомощности, что вякнул это никчемное «ага», лишь бы оставить за собой последнее слово.

У почтовых ящиков, прямо перед выходом, ни с того ни с сего запахло канализацией, запах был не острым, застаревшим, но Игги уловил его впервые и удивился ему со всем простодушием побежденного, будто копоть обязана была изжить прочее непереносимое, но тут облажалась. Что в этом мире может быть приятнее досадной, пусть и не роковой, оплошности недруга?

На улице всё было точно таким, каким выглядело из окна, – серое влажное небо, свисающее клоками, будто один из котов господних знатно повеселился с ним, влажная тяжесть, висящая в воздухе вместе с ядовитым смогом, принесенным с большой земли. Там, у Яны, всё полыхало и крушилось, рушилось и взрывалось, Игги видел это воочию, а тут, на окраине метрополии, вяло дотлевали выгоревшие полешки. Радости и печали жизни за бортом. Игги не знал, куда податься, и, как всякий сломленный, проживающий очередной день будто с чистого листа, ухватился за жалкие событийные крохи, перепавшие со вчера. Поискать Барни, вдруг он действительно облюбовал грунтовку за домом, дойти до парка, рассмотреть площадку при свете дня. Даже ленивый сто лет как знает, что преступника тянет к месту преступления неудержимо. Игги было что добавить к этой прописной истине – свидетелей тянет туда ничуть не меньше. Он завернул за дом, прошел мимо причудливо раскиданных автомобильных остовов, но вместо Барни увидел вдалеке знакомый расхлябанный силуэт. Роба. Его-то ему и надо. Если черный рынок не идет к Магомеду, то Магомед идет на черный рынок.

– Ну чё, ты как? Осваиваешься помаленьку? – Роба сидел на корточках прямо посреди дороги и пересчитывал деньги. – Тьфу ты, сбился.

В этот раз он вышел, очевидно, по своим делам и выглядел соответствующе: синие треники с полосками, как полагается, и белое поло.

– Ну как тебе сказать, познаю действительность порционно.

– Правильно, разом такое заглотишь – подавишься.

– А ты что здесь? – Игги изо всех сил пытался говорить расслабленно и несколько пренебрежительно, не столько по отношению к собеседнику, сколько ко всему русскому языку, вместе взятому, но подобрать уместный тон с ходу не вышло. – Клиентов ждешь?

– Поставщиков.

Диалог не склеился с самого начала, и Роба, не приученный держаться приличий с теми, кто заведомо стоял на несколько ступеней ниже в дворовой иерархии, принялся заново считать деньги. Игги чувствовал себя беззащитным рядом с ним даже посреди бела дня, и ему хотелось скорее перейти к делу или пойти своей дорогой дальше, но сбивать Робу со счета второй раз было чревато, пришлось остановиться возле в не самой очевидной позе.

– Ты хотел чего?

– Мне евро надо поменять.

– Ты чего-то попутал, я ж тебе не обменник. Да и поздняк, раньше надо было.

– Раньше евро не было.

Игги всё-таки взломал код этого диалога. Немногословность. Роба разговаривал так, будто у него в обиходе осталось меньше десятка слов, и каждое выплевывалось через силу.

– А теперь мазы нет.

Вот они и докатились до тупика, оказалось, что тот поджидал за ближайшим поворотом, можно было не разгоняться.

– Ну вдруг кто спрашивать будет…

– Сколько у тебя?

– Четыре с небольшим.

– Четыре кило? Ты что, почку продал?

– Не, девственность.

Роба было засмеялся, но тут же посерьезнел:

– Ты этим лучше не шути, не так понять могут. И тогда мало не покажется.

Загадочная специфика нового времени состояла в том, что всякий находил, чем бы припугнуть Игги: от мамы и Светки до полугопника и участкового.

– Ну так что? Не поможешь?

– Не мой интерес, их же потом загонять надо, на таком и спалиться не фиг делать. Могу у кента спросить, он держал обменник на рынке, связи остались.

– Спасибо. Очень выручишь.

– Рано благодаришь. Сигареты брать будешь?

– Я бы взял. Но у меня рублей нет, – Игги полез в карман за купюрой, надеясь, что вид свежеотпечатанной евровалюты соблазнит Робу. – Только это.

Расчет сработал, Роба вытянул из Иггиных рук сотню, сложил ее вдоль, расправил, поднял над головой, вгляделся в мифические водяные знаки, о существовании которых Игги смутно догадывался, но никогда не видел, и остался доволен.

– Могу на них дать пачку «Мальборо» красного, турецкий, табак вообще улет, лучше не бывает. И сдачу рублями, а то что ты ходишь, как школота, без налика.

– Давай. – Игги так нуждался хотя бы в одном успешном действии, которое произошло бы по его воле, от и до, что согласился бы и на пачку наклеек с черепашками ниндзя, продавай Роба их. – А сколько сдачи дашь?

– Пятеру. Это по лучшему из раскладов, чисто по-соседски.

– Я когда уезжал, евро по сотне были.

– Ты когда уезжал, самолеты летали, а мобилки звонили. Изменилось всё. По рукам?

– По рукам, – Игги зачем-то протянул руку, словно поверил, что договор действительно будет скреплен рукопожатием, но вместо руки Роба протянул пятитысячную купюру. – А спички дашь?

– Ну слушай, у тебя аппетиты.

Роба порылся в поясной сумке, которую Игги поначалу вовсе не разглядел, а потом принял за причудливый ремень, выудил оттуда пачку «Мальборо», поразмыслил немного, от умственного напряжения в тике зашелся правый глаз, и всё-таки решил:

– Ну, держи спички, подарок в честь будущей сделки. Только ими не свети. И если попадешься, обо мне ни слова. Догнал?

– Догнал.

– Ну, бывай. Про деньги как разнюхаю, заскочу к тебе.

В бесконтрольных ситуациях время начинает своевольничать. Это Игги тоже уже догнал, причем довольно давно, еще в Буржундии. Если пятью минутами раньше, до Робы, он не знал, как убить излишки свободного времени, то теперь вдруг начал опаздывать. До полудикого пляжа за заправкой, на котором они облюбовали упавшую сосну и пародию на кострище за ней, пешком было минут двадцать, но теперь, когда он разжился рублями, надо было заскочить в магазин за чем-то вкусным. Игги помнил, что по пути на пляж был продуктовый магазинчик, который местные прозвали «Одуванчиком» за беззастенчиво желтые стены. Значит, сперва туда. Интересно, а мясо тоже теперь по спискам? А пиво? Надо же еще пива к мясу взять. На хлеб Игги даже не надеялся, хлебные квоты они исчерпали еще вчера.

А ведь и правда надо об этом написать, такого же прежде никогда не было. Когда Светка спросила его, зачем ему жить, он сморозил первое, что пришло в голову, но в свете нового дня это первое не казалось таким уж опрометчивым. Путь до «Одуванчика», приправленный живыми фантазиями о грядущей поэме или – даже! – романе, чем черт не шутит, пронесся быстрее скорого. Однако на конечной Игги ждал совсем не захолустный магазинчик, его ждало сровненное с землей пепелище, голое и скорбное. Глядя на останки здания, несколько железных арматур и полок, с десяток обугленных досок и островок уцелевшей плитки, Игги не мог поверить, что это всё когда-то было полноценным продуктовым. Собачьей будкой быть могло, детским городком тоже, но ничем больше. Именно там, у выжженой хрупкой травы, Игги как ударило осознанием, что он исчезнет так же, бесславно и бесследно. Горстка пепла, не прогоревшая металлическая пуговица от джинсов и кучка заклепок с карманов. Всё.

И в легких стало так пусто, и в голове пусто, а сердце – напротив – залило густой неповоротливой кровью. И оказалось не до колбасок, не до романов, не до паспортов. Единственным, до чего ему по-прежнему было дело, оставался воздух, настырно не втягивающийся воздух, и темнота, маячащая за ним. Игги плюхнулся на землю там же, где стоял, на стыке изумрудной всепобеждающей жизни и бесцветного небытия. «Дурно мне как-то», – говорила мама, держась за сердце, и Игги всё никак не мог допытаться, как же это «дурно» ощущается и где локализуется, а теперь взял и понял. И про себя понял. И про жизнь, которая тянется нескончаемым следом от самолета в безоблачном небе, а потом берет и обрывается.

Сидеть оказалось чуть легче, чем стоять, воздух кое-как засочился по гортани, голова обернулась несколько раз вокруг своей же оси и остановилась. Игги помнил все наставления Робы – и про курение за гаражами, и про запрещенные спички. Только «помнить» и «выполнять» оказались глаголами из совершенно разных групп, никак друг с другом не связанных. Он распечатал драгоценную во всех смыслах пачку «Мальборо» и закурил. Единственный дружественный дым из всех представленных видов дыма посыпался в грудь мелкой щебенкой, утяжеляя что-то внутри, зато «дурно» отступило. Как вообще можно было отобрать сигареты у людей, которые каждую ночь обращаются в пепел? Есть в этом что-то изуверское.

На другой стороне улицы показалась костлявая старушка в платочке, Игги спрятал сигарету в неплотно сжатый кулак, скоро понял, что ровным счетом никакого интереса к нему она не испытывает, и продолжил курить в открытую. Даже если и пожалуется, кто ей поверит? Он так и сидел бы дальше, но горло обжег пластиковый вкус оплавляющегося фильтра, и одна двадцатая турецкого «Мальборо» закончилась.

До другого магазина Игги шел без особых надежд, но тот стоял недвижим, кирпичный и надежный. Наф-Наф пропел в голове маминым голосом:

Ассортимент ничем не удивил, и это было то постоянство, которое длить не хотелось, а оно, как назло, всё длилось. Колбасок, которые они привыкли жарить на костре, не оказалось вовсе, пришлось согласиться на куриные крылышки. Выглядели те до отвращения синюшно, но Игги и сам в последнее время не отличался свежестью. С пивом тоже не особо задалось, зато нашлась медовуха, которая, по заверениям продавщицы, «любому пиву фору даст». Игги на всякий случай взял две. Адреса не спросили, он не назвал. Разжившись жалким подобием продуктов, Игги вышел из магазина и обнаружил, что опаздывает уже основательно и совершенно недопустимо для города, в котором выгорели все вышки сотовой связи. Та Светка, которую он знал, могла психануть и уйти и при опоздании куда менее значительном. На что была способна обновленная Светка, Игги даже предполагать не осмеливался.

В выборочном омертвении родного города было что-то невыносимо тревожное, что-то ноющее под лопаткой двуличной пан-флейтой. Игги делал всё возможное, чтобы не признаваться себе в истинной природе этого чувства, придумывал тонну условно правдивых объяснений, но то, что разъедало его изнутри с фантастической планомерностью, было страхом и ничем иным. Всё это было тошнотворно страшным. И еще страшнее было оттого, что Игги не находил никого, с кем можно было перетереть действительность, причем перетирать необходимо было так долго, чтобы в сухом остатке заиметь муку и пепел.

Уже подойдя совсем близко к реке, Игги не нашел искомой сосны и начал готовить себя к прощанию с еще одним признаком былого благополучия. Больше всего его жизнь, конечно, походила на разбившийся телевизор – картинка рушилась фрагментарно, битый пиксель у квартиры Надежны Генриховны, другой – на грунтовке за парком, третий – на стене домашней ванной. И вот еще один – на их месте. Вообще-то, если быть совсем справедливым к бытию, всё это разрушилось до него и обратилось в труху задолго до того, как мироздание назначило его смотрителем распада. А он что? Соглядатай – не больше. Увлеченный собственной метафорой, Игги не заметил, как пошел вдоль подсохшего за лето русла, и осознал себя вновь лишь тогда, когда оказался ровно напротив поваленной сосны. Перенести ее, разумеется, не могли, кому придет в голову подобная ересь? Значит, он утратил не только нежность к безвозвратно ушедшему, но и память о том, где оно сотворилось. Там, у этой сосны, они со Светкой впервые… Вот, значит, как: все его зароки и «не забуду» оказались такими же пустыми, какими и полагается быть клятвам молодых любовников.

Светка сидела к нему спиной, и он осознал, что это его последний шанс избежать разговора, устроить который оказалось легче, чем проговорить, надо только прямо здесь развернуться и отступить, тихо-тихо, чтобы она не услышала. И уйти обратно к домам, и к утру прослыть на весь район трусом и ублюдком, но не смотреть в ее похолодевшие, ничего не выражающие глаза, студнем застывшие на лице. И в чем-то он, наверное, выиграл бы, решись на побег. Кто знает? Никто. Никто и не узнает уже, ведь неправильных решений попросту не существует, стоит нам выбрать какой-то путь, остальные дороги на перекрестке тут же обращаются в муляж, в плохо сфабрикованную симуляцию.

– Привет. – Можно было бы подобрать слово поострее для отрезания путей к отступлению, но Игги, как все мы помним, завязал с подбором слов на темной лестнице родной пятиэтажки. – Прости, пока нашел работающий магазин, вечность прошла.

– Ну, у тебя с вечностями особые отношения, я не вмешиваюсь.

Светка не выглядела ни раздраженной, ни обиженной, скучающей разве что. И от этого сразу сделалось досадно.

– Колбасок не было, я вот что взял, – Игги вытащил из пакета сизые крылышки. – Угля тоже не было, но я сейчас каких-нибудь веток насобираю.

Светка уставилась на него с таким недоумевающим видом, что Игги сразу понял – за этим лицом последует реплика, от которой оправляться надо будет с неделю. Но реплики не последовало. Вот он и разучился ее считывать, или она разучилась соответствовать его ожиданиям. Вместо словесной пикировки, к которой Игги был условно готов, Светка вытащила из тряпичной сумки судочек наподобие тех, в которых мама готовила заливное, и молча подняла крышку. С эмалированного дна на него смотрел с десяток зарумяненных, тонущих в собственном жире колбасок.

– Это что? – Игги почти уверился в утрате способности удивляться, и вот оно, долгожданное опровержение. – Ты это зачем?

– Зачем что? Ты в реале думал, что мы тут втихаря костер разведем, и всё будет чики-пуки?

– Вообще-то да. Иначе что это за пикник?

– Ну, какой есть.

– Свет, ну ты серьезно?

– Нет, Гнаш, я шутки ради их нажарила. Садись, – она похлопала по сосне. – Они еще даже теплые.

Игги сел и сам не заметил, как в его руке оказалась вилка с нанизанной на нее колбаской. Столовые приборы – вот в чем кроется всё семейное исподнее разом. Старые советские вилки с не подлежащими узнаванию растениями на ручке, нержавейка или алюминий, недееспособные сточенные лезвия, которыми можно пилить даже картошку до второго пришествия или зазубренные оборотистые ножи нового поколения. Светкина вилка была домашней, послужившей уже, с гнутым зубцом с одного края. У Игги тоже была парочка таких, помятых всеядной ручной мясорубкой, в которую никак не проталкивался очередной кусок мяса для котлет.

– Хлеб будешь? – Светка достала из той же тряпичной сумки загорелый рогалик и начала сбивать с него мак. – Остался только этот, но он вроде не сладкий даже.

Такой Игги ее тоже не знал, он оставлял здесь капризную, склонную драматизировать и обижаться по любому поводу девчонку, а вернулся к сдержанной, хозяйственной, продуманной женщине. И рядом с этой женщиной Игги чувствовал себя еще никчемнее, чем без нее.

– Вкусно, спасибо. – Особо вкусно не было, но Игги чувствовал потребность похвалить Светку за заботу. – Прямо почти как раньше.

– Ну и хорошо. – Светка взяла себе колбаску, но откусывать не спешила. – Я старалась.

– Я знаю. Ты вообще молодец, если честно. А я вот не очень. Подвел тебя…

Игги привык, что люди пресекают чужие попытки самобичевания моментально – из нежелания становиться свидетелями кровавых драм, из неловкости, из брезгливости, на худой конец – из врожденной порядочности. Но Светка отличилась и тут – она не взяла себе ни грамма из увесистого бремени вины, и он остался с ним один на один, ссутуленный, растерянный.

– А что, шашлык и правда нельзя? – В общем-то, Игги было глубоко плевать на шашлык, он просто помнил, что бытовые темы связывают даже тех, кто утратил связь духовного и физического порядков.

– Гнаш, ну ты чего? Только со всем этим дерьмом расправились, зачем судьбу искушать. Да и никто тебе не даст, тут добровольцы ошиваются с утра до ночи. Не успеешь развести, как тебе впаяют за покушение на целостность. От семи до двенадцати, если что.

– Целостность чего? Трех хворостин?

– Страны, чего.

– А что мне тогда с этим делать? – Игги указал взглядом на поблескивающие от выступившей влаги крылышки.

– Маме отнеси на плов, она же у тебя всегда его с курицей готовит. Никогда, кстати, не понимала, что это за плов такой куриный.

Игги тоже не понимал. Что за кнут загнал его в этот коленкор. Всё это было какой-то нездоровой фантазией сомнительного мифотворца, чем-то извращенным и дефективным – прошлым летом еще они катались по этой траве до одурения, он пытался отобрать у Светки сигарету, она, в свою очередь, пыталась начать курить, и по телу разливалась летняя изнуренность, и впереди, казалось, было столько хорошего, что хоть фурами грузи. А теперь они оказались здесь снова, чужие друг другу до той звенящей чужизны, что впору в петлю лезть, лишь бы всё это прекратилось. И говорить стало не о чем, и молчать – тоже не о чем.

Игги всматривался в Светку в поисках подтверждения, что и она чувствует то же самое, что и ей с ним тягостно и пусто, и особенно тягостно оттого, что так было не всегда. Ведь если это их общая потеря, то и оплакать ее можно сообща, но подтверждений не находилось – Светка была нейтральнее нейтральной полосы, того безликого поля промеж двух стран, которое из себя ничего не представляет, но это только покуда ты не попробовал его перейти.

– Ко мне участковый утром приходил.

– Зачем?

– На какой-то учет поставить хочет. Паспорт забрал.

– То есть свадьба откладывается? – Светка хохотнула, и в этом смешке он вдруг узнал мамину лучшую подругу, Светкину тезку, та же теткинская безысходность, прикрытая подобием остроумия. – А я думала, завтра пойдем заявление писать.

– Как видишь, придется подождать.

– Ну и замечательно. Заодно чувства проверим.

Усталость внутри Игги дергала за все веревочки по очереди, и импровизированная колокольня разрывалась разнородным звоном. Но все они пели одну песню, пусть и на разные голоса: что ты творишь? У нас нет ресурсов на пустые диалоги, давай уже к делу. Игги подчинился:

– Слушай, ты вчера спросила, был ли у меня там кто-то…

– Это неважно, Гнаш. – Она не дала ему закончить так явно, что он стушевался. – Я зря спросила.

Светка вытянула из разбушевавшегося под ногами бурьяна длинный стебель и закусила его. Игги жевал такие всё детство, щедрые угощения полусельского пейзажа: акация, черемуха, клевер, черноплодка. И вот эта безымянная былинка, скрасившая не один летний вечер.

– Мне реально параллельно, что там было. Прошлое прошло, давай уже как-то на настоящее переключаться. – Светка всё-таки решилась на колбаску. – Фу, они же ледяные, как ты их ешь?

Вообще-то они действительно подостыли, а рогалик оказался приторнее не придумаешь, но Иггин мозг получал сигналы от языка с такими перебоями, будто провод то скручивали в надежную скрутку, то разъединяли. Игги нежданно для себя самого оказался на последнем ужине приговоренного к смертной казни – вроде бы и жизнь еще, да живительные соки уже начали сливать. Нельзя тянуть, нельзя вязнуть в этих полых словах.

– Свет, понимаешь, мне вот не всё равно. Это хорошо, что ты вчера начала этот разговор, просто мы его не закончили, и я не сказал всего, что хотел…

– А вот и ребята, – Светка вновь прервала его и яростно принялась махать едва проступившим на горизонте фигурам. – Видишь, сегодня не ты чемпион по опозданиям.

Игги пробежался по внутренней картотеке, силясь опознать нечаянных гостей, но совпадений не нашел. Что еще за ребята и какого они делают на их поворотной встрече? Выученная беспомощность, да? Так принято называть длительную неспособность воплотить хоть какой-то план в жизнь и возрастающее безразличие на этот счет? Хорошее название, он бы лучшего не придумал.

– Что еще за ребята? – Игги не удалось смягчить вопрос, и претензия, вшитая в него, полезла наружу, как повидло из надкушенного пирожка.

– Тоша с Альбинкой. Что это ты своих узнавать перестал?

– Я думал, будешь только ты.

– Да? – В Светкином голосе не было ни тени издевки, но в этом ее неподдельном удивлении Игги моментально учуял фальшь. – А я думала, ты хочешь с друзьями повидаться, со свадьбой их поздравить, пообщаться в спокойной обстановке.

Игги выдохнул, напористо, громко, так, что сам удивился, насколько животным получился выдох. Так фыркали лошади с хутора, которых они с мамой ходили кормить морковкой в детстве. Он же уже почти добрался до склада нужных слов, накидал карту – на каком стеллаже томятся невостребованные «прости», «виноват», «раскаиваюсь», на каком – «ты навсегда останешься важным для меня человеком» и «сердцу не прикажешь». Оставалось только сдуть пыль, сложить их в нужную последовательность и произнести. Да не тут-то было.

– Игнасио! – Тоха остался голосистым и разухабистым, каким Игги его и запомнил. Удивительно даже, как один человек помещается среди двух определений и ими же исчерпывает собственную характеристику. – Вернулся, чепушила! Дай-ка я тебя обниму!

Тоха смял Игги в объятиях с такой силой, что тот даже поперхнулся. И всё снова было почти что прежним – его расстегнутая на груди рубаха, миллион фенечек на руке, взлохмаченные волосы. Реинкарнация молодого Кобейна, до Кортни, до депрессий и срывов, до передозов и порожняка вместо музыки. Альбина демонстрировала радость куда более сдержанную – чмокнула воздух возле Иггиной колючей щеки (всё-таки надо было побриться) и начала приминать траву, чтобы расстелить неведомо откуда взявшуюся скатерть. Они и прежде не были без ума друг от друга, но раньше она была всего лишь Светкиной сестрой, а теперь стала еще и женой одного из старейших его друзей. Альбине можно было только позавидовать – не всякий способен настолько уверенно укреплять собственные позиции от года к году. Игги бы и позавидовал, было бы чему.

– Зацени, что раздобыл, – Тоха достал из рюкзака пузатую двухлитрушку «Толстяка». – За такое теперь и почикать в подворотне могут.

– Ты же вроде пшеничку любил?

– Я тебя умоляю, не трави душу, я пшенички с зимы не видел. Это-то уже сокровище. Или что, бюргерскому ребенку теперь только эль наливать? Или хеллес?

– Хорош, я даже не в Германии был.

– А вас там чем потчевали в твоей дыре? Лосиным молоком? – Тоха прыснул, и Игги вслед за ним, впервые он не учуял ни злобы, ни обиды в чьих-то словах про Буржундию.

И вообще – с приходом ребят воздух стал жиже, и втягивать его стало проще. И даже напрочь забывшее про них солнце смилостивилось и пролило на землю куцый поток своей благости. И река засверкала привычной лазурью, и трава запахла бескомпромиссным и беспросветным июлем. Словом, эта земля вспомнила, каково это – быть его землей, и Игги вспомнил вслед за ней.

Девчонки суетились над спонтанно разбитым столом, расставляли бумажные тарелки, раскладывали зелень и смородину, крыжовник и сливы, щебетали на своем едва ли переводимом девичьем и смеялись, смеялись, как раньше – без повода и опаски. Даже Альбина преобразилась в присутствии сестры, расслабилась, и Игги подумал, что она ничего так. Совсем не Светкина порода – ни тонкой кости, ни нежной кожи, отдающей розоватым свечением на солнце, но что-то обаятельное и неуловимое за ней Игги всё-таки мог признать. А потом она повернулась к Светке, выясняя, резать ли еще помидоры, и Игги приметил заметно округлившийся животик, приветственно выглядывающий из-под майки.

– Старик, ты чего о главном-то молчишь?

Тоха отвлекся от ювелирной работы по розливу пива:

– Хочешь сказать, видно? Так-то, если даже ты заметил, то остальные уже перетерли и забыли, наверное.

– Ты это к тому, что я жираф?

– Что ты! К тому, что вы, поэты, живете в высоких сферах, недоступных нам, простым земляным червям. Парите над головами, можно сказать.

И это снова было смешно, а не обидно, и пиво оказалось очень даже, к тому же еще холодным.

– Пацан? Девчонка?

– Обещали пацана. А там… кого подсунут, того и возьму!

– Ну, давай за пацана!

– А давайте правда за пацана, чтобы не сильно беспокоил мамочку! – Светка держала пластиковый стаканчик, как бокал, двумя пальчиками. – Крестные у вас уже есть, так что дело за малым – за крестником.

Выпили за пацана, потом за мамочку отдельно, потом за папочку. К этому моменту колбаски набрали вкуса и показались весьма сносными, а с рогаликом вприкуску – так просто песня. Игги вытянулся на траве, и прояснившееся небо ослепило его напрочь, он зажмурился, внимание перекочевало от визуального к тактильному: к отважной букашке, карабкающейся по руке, к мятлику, приветственно поглаживающему щеку, к теплой, осязаемо дышащей под спиной земле. Это был его дом. Его чертог, черт возьми. И счастье от возвращения, пусть оно и задержалось в пути (ему как-никак простительно – в подобных обстоятельствах успевать под силу только птицам), всё-таки обрушилось на Игги бездонным небосводом. Всё вдруг стало понятным, и неподъемный камышовый кот, скребший ребра всё это время, изящно спрыгнул с грудной клетки и скрылся там, где ему положено, – в зарослях камыша.

– Скучал по родной глухомани? – Тоха завалился рядом.

– Да фиг его разберет. Вроде было о чем очковать. И скрываться от чего было. А сейчас пришел сюда, вас вот увидел и осознал, как соскучился.

– Знаешь, всё-таки родина есть родина. Какой бы она ни была. Я бы там и дня не вытянул. Всё чужое, все чужие.

– Ну вот я вытянул полгода, а толку?

Подошла Светка с овощами и колбасками, она уже успела раздеться до купальника, и в Игги щелкнуло почти физическое узнавание. Маковые тонкие бретельки, под которые он залезал миллион раз – требовательно, настойчиво, игриво. Светкино тело осталось тем же, нетронутым и юным, хрупкие щиколотки, призывно выступающие ключицы, идеальнейший из всех виденных им пупков. Не то чтобы он успел где-то насмотреться, но этот был образчиком несомненно – аккуратный, уютный, виртуозно закрученный, словно улитка с корицей.

– Философы, вы купаться идете?

Впервые за последние дни Игги узнал Светкин голос, звонкий, наполненный, воздушный.

– Обожди, дай я с твоим ненаглядным потрещу за жизнь.

– Тош, ну солнце ведь вышло, – Альбина тянула гласные так умело, что иным москвичам было бы с ней не потягаться.

– Аль, идите окунитесь, мы сейчас подтянемся, – Тоха крикнул вслед удаляющимся теням, но те уже были далеко, и солнце по-прежнему висело над ними, высокое, дымчатое.

– Старик, я тоже кое-что раздобыл, что тебя порадует, – Игги вытащил из кармана примятую с одного края, но от этого не менее дорогую пачку.

– Ты где взял? Оттуда, что ли, притаранил?

– Тут купил.

– Ты это… осторожнее, лады? С сигаретами можно залететь конкретно.

– Я у своих. Будешь?

Тоха помотал головой по сторонам, и Игги вспомнил, как он стоял на шухере, когда они с пацанами лазили в учительскую в поисках вариантов итоговой контрольной по математике. Вертел патлатой башкой так энергично, что техничка, которой никакого дела до школоты обычно не было, заподозрила неладное и пошла проверять, что за банду охраняет этот гиперактивный. Тоха же не нашел ничего лучше, как заорать дурниной и начать кататься по полу в судорогах, должных навести окружающих на мысли об эпилептическом припадке. В общем, погореть они не погорели, но часа полтора потом стояли возле машины скорой в ожидании артистически одаренного товарища.

– Тут нельзя, давай хотя бы до кустов метнемся. Волы если запалят, всю душу вытрясут.

– Волы?

– Ну, эти, угашенные. Добровольцы. В брандеры их не берут, вот они и сколотили шайку по типу Тимура и команды. Не знаю, помогают они обездоленным или нет, одно могу сказать точно: нормальным пацанам жизни от них нет. Так что приглашаю вас, Игнасио, в кусты.

– Я со школы в кустах не курил. – Игги готов был принять реальность, но играть по ее правилам ломало, мифический внутренний стержень, как видно, был не той жесткости.

– Не пробовал относиться к жизни чуточку проще? Она играет с тобой в кошки-мышки, а ты с ней. Кто выиграл, тот и в прикупе.

До ближайших кустов, в которых можно затеряться, идти было прилично, но Тохина неуемная радость несла их не хуже попутного ветра. Игги разок обернулся, боясь, что кто-то покусится на колбаски с пивом, однако людей вокруг не наблюдалось. В комплекте с богатой зеленью, способной сокрыть их от посторонних, шла мошкара, и какая-то нахалка угодила Игги в глаз со всей дури, он тер и моргал, но настырная мошка продолжала прятаться за веком.

– Ты решил всплакнуть от счастья именно здесь? – Тоха уже тянулся к пачке.

– Ага, всегда мечтал зарулить с тобой в кустики.

– Не зря Вадька говорил, что вернут нам тебя подпорченным, если вернут.

Игги не думал, что Вадик достанет его даже здесь, в радостном дне, в котором он предпочел бы зависнуть до пятницы. Мошка наконец-то перестала сопротивляться и осталась на пальце черной точкой, очень отдаленно напоминавшей нечто прежде живое. Глаз неприятно зудел. Игги протянул Тохе спички и полез за сигаретой для себя.

– Не шикуй, не за бугром. Давай одну на двоих?

– Да ладно, кури.

Веселость посбивало с них, как брандспойтом, и Тоха был достаточно прозорливым, чтобы тоже заметить это.

– Вы с тех пор не говорили?

– Ни разу.

– Так-то вам есть что обсудить.

– Ты это к чему? – Игги, как и любой служитель изящной словесности, видел весь объем потайных значений, кроющихся за каждым произнесенным словом, в этом чуйка его подводила довольно редко.

– Да так, к слову пришлось. Табак шикарный, давно такого не курил, – Тоха пустил дымные колечки, симметричные, аккуратные, такие в цирке кидают ученым пуделям, чтобы те прыгали через них. – У нас тут местные умельцы научились какое-то сено забивать, но там, кроме горечи, ничего вообще.

Никотин в очередной раз пришел на помощь и приструнил поднимающуюся было тревогу, голова поплыла, и вместе с ней поплыли невысказанные соображения на Вадикову тему.

– Ты чего? – Тоха был миротворцем от природы, из тех, что починит любую сломавшуюся компанию, во всяком случае, приложит к этому в разы больше усилий, чем от него ожидается. – Из-за Вадика напрягся? Брось, вам надо просто поговорить, а не бегать друг от друга.

– Я от него не бегаю.

– Ну и славно, – Тоха поднял руки, будто невидимый снайпер взял его на мушку. – Проехали, дружище, проехали.

Мало что сближает людей так же, как разделенная на двоих радость, а уж тем более радость, оказавшаяся под запретом. Они вылезли из зарослей прилипчивой акации задиристыми мальчишками, нашкодившими, но сумевшими избежать наказания.

– Игривее, Игнасио, игривее, – Тоха похлопал Игги по спине. – Бог любит авантюристов, за ними прикольнее присматривать.

– Надеюсь, для сына ты придумаешь философию посложнее.

– Вот еще! Это мой максимум, – Тоха расхохотался, громко, раскатисто, словно гром, но тут же осекся. – Накаркал, блин.

У оставленной ими сосны, в задумчивости склонившись над чужим застольем, стояли двое мужчин в одинаковых оранжевых жилетах, издали напоминающих строительные, правда, гораздо плотнее. Жилетами их сходство исчерпывалось – правый был худощавым, рослым, в зимних толстых штанах и высоких военных ботинках, левый же выглядел как стандартный пляжник, по ошибке примеривший чужую униформу, – стоптанные вьетнамки, волосатые кавалерийские ноги колесом, тяжеловесный зад, обтянутый аляпистыми не то шортами, не то плавками, нависающее над резинкой пивное брюшко.

– Это что еще за пузырь и соломинка?

Тоха хмыкнул:

– Те самые… волы.

Они успели подойти к добровольцам довольно близко, прежде чем Игги разглядел ржавый багор, которым дылда дербанил заботливо сервированные тарелки.

– Мужики, вы что творите? – последние несколько метров Игги преодолел в три прыжка.

– Обожди, – Тоха нагнал его и загородил собой. – Я сам.

Волы при ближайшем рассмотрении больше всего походили на компанию собутыльников, прерванных придирчивыми соседями и крайне недовольных образовавшейся заминкой. Пузырь, очевидно, последний раз ночевал дома на прошлой неделе – заросший, потрепанный, с пожелтевшим уже, но до конца не рассосавшимся фингалом под глазом и сплющенным в лепешку носом, по которому можно было принимать зачеты у практикантов в челюстно-лицевом. Высокий на его фоне выглядел ухоженным, даже домашним, во всяком случае, с точки зрения гигиены, а вот глаза у него были дикие, мечущиеся из угла в угол, как пара пинбольных шариков, и совершенно было неясно, куда в итоге он смотрит: на тебя или мимо. Игги моментально напоролся на что-то острое в его лице, опасное и теперь не мог оторвать взгляда от этого лица.

– Ваше добро? – Первым заговорил жирный, и голос у него оказался посаженным, хриплым.

Багор под предводительством дылды описал полукруг над клетчатой скатертью, будто волшебная палочка, приказывающая скатерти-самобранке взлететь, но с чудом вышла накладка.

– Наше. – Так тихо Тохин голос не звучал на Иггиной памяти еще ни разу. – А какие проблемы?

– Ну какие проблемы… что-то вы тут разложились, а сами не следите за своим барахлом, скатерка-то бумажная, загорится – и хана.

– Мы на минутку, туда и обратно.

– А по очереди отходить не пробовали? Или у вас какой интерес общий?

– Да какой интерес, парни? – Тоха начал терять терпение, от Игги это не ускользнуло, интонация выдала. – По нужде прижало. Ну, знаете, как это бывает.

Пузырь хмыкнул:

– Почем нам знать? Нас с Димоном в одних кустах не прижимает.

Димон, Димон… Игги крутил это имя на языке, надеясь распробовать, но оно ему не давалось, как недозревший грецкий орех, скорлупа не отзывалась ни на сжатые челюсти, ни на усиленную работу мысли. Между тем Димон смотрел на Игги безотрывно, так не самые социализированные дети могут часами стоять у аквариума, пребывая скорее по ту сторону стекла, нежели по эту.

– Вы мясо где жарили?

– Командир, ну видишь же, что в масле всё. Дома, на сковороде, где ж еще.

Разговор пробивал себе дорогу в сухой, спрессованной почве очевидной социальной пропасти между собеседниками, и удавалось ему это не так ладно, как того предполагала ситуация. Поводы для придирок, по всей видимости, закончились, а желание придраться никак не могло смириться с поражением.

– Вы одни тут? – Пузырь силился нащупать слабые места в повествовании, ему и нужно-то было всего ничего, одного расшатанного звена хватило бы.

– Одни.

Игги уставился на Тоху, двое парней с судочком жареных сосисок смотрелись в его голове в разы подозрительнее, чем голубки на парном свидании, но Тоха только едва заметно качнул головой. Ну, допустим, сам, значит, сам.

– Ну не знаю, Димон, палью от них несет. Ты чуешь?

Димон кивнул, багор в его руках давно превратился из палочки начинающего волшебника в биту на улицах воюющего Детройта – крепко зажав его посередине, он постукивал медным крюком по раскрытой ладони, и если есть в мире жест, демонстрирующий угрозу нагляднее этого, то либо явите его миру тотчас, либо молчите вечно.

– Димон говорит, палью от вас несет. – Стандартный развод, с которым даже Игги на своем веку встречался не раз. – Спички, сигареты, зажигалки? Что из запрещенки держим?

– Откуда? У нас ни бабла на это дерьмо нет, ни интереса. Мы после смены, парни, нам бы поесть спокойно с товарищем и спать завалиться.

– Я сейчас наряд вызову, и на больничке отоспишься. – Безуспешные попытки докопаться до пирующих, очевидно, всё больше разъяряли Пузыря, его оплывшее лицо раскраснелось, и по шее один за другим стекали изгибистые ручейки пота.

Игги покосился в сторону речки, но девчонок там не было. Хорошо, если они сообразили, что надо бежать за помощью, хотя куда они в купальниках добегут. Мозг восстановил только к утру оставивший Игги в покое звук обезличенных сапог, со всего маху втыкающихся в безжизненное тело. Точно так же будет и с ним – случайные свидетели предпочтут не ввязываться, а к утру справятся с муками совести и продолжат жить, словно не переставали быть хорошими людьми. Беспощадный бумеранг судьбы, безукоризненная работа карма-полис.

– Яр, да не трать ты на них время, обычные синяки, сам же видишь. Накидаются, проспятся и на работу. – Димон, которого все давно списали с переговорческих счетов, как немого (не более, к слову, немого, чем сам Игги), внезапно обрел голос. – Пойдем, нам еще посадку прочесать посветлу надо.

Такого поворота не ожидал никто, всё-таки действительность изобретательнее любого писаки, даже самого одаренного. Еще более неожиданной оказалась реакция толстяка. Игги предполагал, что сейчас между волами завяжется спор и можно попробовать улизнуть раньше, чем они придут к единому решению, но Яр (Ярослав? Яромир?) просто послушался напарника – развернулся на месте, как робот на пульте дистанционного управления, и двинулся по заросшей тропке обратно к реке.

– Спасибо. – Игги догадывался, что ситуация озвученных благодарностей не предполагает, но и расставаться с загадочным спасителем молча казалось противоестественным.

Димон – кто же ты такой будешь, загадочный Димон? – уже было миновал их примятую поляну, но на Иггин голос обернулся, постоял с отсутствующим видом, а потом размахнулся багром и двинул Игги по спине, не со всей дури, но ощутимо, крюк угодил прямиком под лопатку, в какой-то злосчастный нерв, и огненная волна боли взметнулась по позвоночнику к голове.

– Живи, падла, – Димон улыбнулся щербатой улыбкой. – Еще сочтемся.

И вслед за вскипающей острой болью к Иггиной голове хлынул поток глубоко запрятанных воспоминаний. Захромавшая Бежка, раки, полоумная бабушка и самосвал. Долбаный желточно-желтый самосвал, ради которого можно было свернуть не то что гору, а целый горный хребет, но Игги обошелся малой кровью – всего-навсего обдурил доверчивого идиота. Димка. Ну разумеется. Тот самый Димка, полудурок, которому он прочил конец в канаве под забором. И надо же, какой каламбур – именно он теперь вправе распоряжаться Иггиной судьбой.

– Фух. – Тоха рухнул на землю, и сливы покатились со скатерти в густую траву. – Это что за клоуны были?

– Я тебя хотел спросить.

– Ну, вы, кажется, знакомы, – Тоха подмигнул, и Игги учуял в его фразе едва скрываемую ехидцу. – Как минимум с одним из них. Ничего рассказать не хочешь?

– Не хочу. Есть идеи, где девчонок искать?

– Да что их искать? Они волов засекли и заныкались на всякий. Расслабься, сейчас подойдут. Хочешь пива? У меня еще есть.

Игги посмотрел на издырявленную багром двухлитрушку, на мокрую скатерть под ней, на раскиданную еду. Унижение – штука многокомпонентная, доминанту с ходу не выявить. Бесправие, деструкция, бессилие – что из этого пробивает обшивку, что окисляет внутренности, что запечатывает разрушенное знатным бетонным куполом?

– А давай медовухи? Я пива не нашел, пришлось ее брать.

– Давай, правда, от этой бодяги потом живот всегда болит. Но разнообразие даровано нам свыше, будем пользоваться случаем.

Разлили медовуху, от бутылки повеяло не ожидаемой щедростью цветущих лугов, а перебродившей сивухой, хотя им обоим было уже всё равно. Игги постарался вернуть столу приличный вид, даже отыскал в траве раскиданные овощи, лишь бы восстановить нарушенное, заштопать эту уродливую дыру в пространстве, которую проделал чужой бесцеремонный крюк. Но гнусный привкус неназванного гормона, выброшенного в кровь залпом, никак не исчезал, крутился во рту, даже до носа добрался, подонок. Страх, липкий, едкий, густой. Какой-то там по счету приступ страха за день и апатия, неизменно приходящая за ним.

– Съешь колбаску, полегчает. – Тоха уже опять валялся на земле с видом беспечного отдыхающего. – И вообще – это тебе сейчас всё в новинку, а через недельку привыкнешь, и подобные инциденты перестанут задевать.

– Тох, я не хочу к этому привыкать, вот в чем дело.

– А варианты у тебя какие? Либо противиться реальности и двинуться в итоге, либо принять ее.

– То есть ты решил, что к тебе могут просто так подходить какие-то козлы с багром и угрожать. Ты эту реальность принял, и теперь она тебе из благодарности за принятие хребет не сломает. Так получается?

– Ты давай не передергивай там, да? Эти были отморозками, согласен. Обычно они потише. И в целом – мудака можно встретить где угодно, это от принятия как-то не зависит.

Игги не хотел спорить, апатия не подкидывала ему ни твердых аргументов, ни нужных слов, ни правильных ходов, а без них его шансы были минимальны. Апатия ничего не инициировала, она терпеливо ждала, что этот разговор сойдет на нет сам собой и можно будет улечься на земле тряпичной куклой. Так и произошло – непойми откуда появились девочки, и Тоха, обретший благодарную публику, кинулся живописать диалог с волами в формате «я ему, а он мне, а я…». Десять минут наедине с собственными мыслями, спущенные сверху в виде особой милости, Игги использовал неподобающе – промотал их все махом на разглядывание затейливого облака, напоминающего не то трансатлантический лайнер, не то погрызенного бронтозавра.

– Гнаш, а ты когда успел знакомствами среди волов разжиться?

Облако после длительных колебаний он всё-таки счел кораблем. Корабль ведь, как и огонь, понятие неоднозначное: не то ковчег, не то «Титаник». А от динозавра какой толк? Только если разнести тут всё к чертям. Светка выжидающе молчала, пока Игги копался в расплывчатых кадрах где-то когда-то услышанных историй, пытаясь пересобрать их в стройное объяснение. Процесс не шел.

– Это старый знакомый, до школы еще.

– И как ты умудрился ему в пять лет насолить? Танчик не дал погонять? – Светка не унималась, она всегда добивалась ответа, Игги успел позабыть, как они бодались часами из-за пустяков.

– Скорее одолжил.

– Ну так настало время вернуть! Хочешь, в «Детский мир» сгоняем на выходных, поищем похожий? – Это была шутка не первого эшелона, но всем, кроме Игги, она показалась забавной.

Им в принципе всё казалось забавным – и колбаски в судочке, и пара бугаев с железной штуковиной, которой можно проломить череп с одного удара, и заросший пляж с дном, усыпанным битым стеклом. Что-то, конечно, было не так – то ли с ними, то ли с ним. А вот с кем всё-таки – он никак не мог разобрать.

Сивушная медовуха била по голове вдвое быстрее «Толстяка», и разговор раскручивала успешнее – повспоминали старых знакомых, посмеялись над их же старыми историями, сполоснули и доели раскиданные колбаски. Солнце скрылось, и воздух стал вечерне-летним, целительным, ни разу не горелым, таким, каким он был всю их жизнь.

– Ты на сервисе узнавал, что как? – Тоха любил после литра-другого соскочить с баек и подколов на разговоры посерьезней. – Тебе ж надо как-то устраиваться.

– Ну, знаешь, будущий отец у нас тут один, так что это скорее к тебе вопрос. Чем сам-то заниматься будешь? – Игги устал противостоять желанию других прописать его в этой реальности навечно, так устал, что не сумел съехать с темы мягко и получилось топорно.

– Всякие были мысли.

– И?

– Думал, может, в брандеры записаться.

– Может, тебе сразу с моста скинуться? Результат один, а страданий меньше. Жалко пацана, ни за чем сиротой останется.

Тоха? И в брандеры? Радость от обретения своих в этом мирке подменных ориентиров не успела даже согреть его до того, как ее время прошло.

– Не-е-е, – Тоха процедил «е», как последний глоток живительного пойла, лишь бы не сглотнуть раньше времени, и Игги точно знал, что эта манера перешла ему от жены, видимо, в то самое время, пока ей переходило от него что-то более значимое. – Разница, друг, есть. Там деньги, и деньги неплохие.

– Знаешь, Тох, мало что в этом мире по факту оказывается дешевле денег.

– Тебе хорошо говорить, ты же там за бугром поднял баблишка наверняка, теперь можно и нос воротить. А брандеров в очередь на квартиру ставят, льготы разные дают. Нам с мелким где жить прикажешь? У матухи моей? Или ты крестнику хату подаришь? И вообще – ты ни разу не думал, что как-то не по-пацански тихариться, пока мужики там дело делают.

– Думал, конечно, я первые полгода только об этом и думал – они там моих спасают, дом мой, пока я тут прячусь. Теперь вот вернулся, смотрю – а лучше-то ни фига не стало. Только хуже становится, Тох. Это у нас еще тихо, а чуть в центр отъедешь – там всё синим пламенем полыхает.

– Может, настал наш черед помогать, раз они не справляются?

– Так давай поможем. – Медовуха гуляла по крови, и ее было уже не унять. – Если они тушат, давай с ними тушить. А если они не только тушат?

– Не только, а что?

– А то!

– Что «то»? Скажи? Ты же поэт, умеешь всё своими словами называть, – Тоха распалился и снова стал громогласным, четким, неотступным. – Не только тушат, а что еще?

– А поджигают. – Игги сам не понял, как ему подвернулся этот глагол, как язык смог его озвучить, и меньше всего он понимал, что теперь будет.

Тоха замер, и девочки замерли вслед за ним, словно Игги, сам того не осознавая, воскресил древнее заклинание, парализующее всякого, кто его услышит. И даже базарные сороки, препирающиеся на осине неподалеку последние полчаса, неожиданно замолчали, пойманные в сети магической обездвиженности. Какого черта он вообще затеял этот разговор? Какого лысого долбаного черта?

– Знаешь что? – Тоха подбирал каждое слово, паузы становились длиннее, артикуляция четче. – Даже если они, как ты выразился, поджигают, это означает лишь одно…

– И что же?

– А то, что на нашей земле скопилось слишком много мусора, и пришло время от него избавиться.

Игги всё никак не мог заставить себя поднять на Тоху глаза. Может, боялся расстаться с полупризрачной надеждой, что весь это разговор – неумная затянувшаяся шутка подвыпившего товарища, которую можно проехать, словно она не состояла из продуманных весомых слов, а была полустанком ближе к конечной, бесхозной платформой, утопающей в лопухах и борщевике. То ли вспомнил некстати заветы соседа-собаковода, объяснявшего, что контакт глаза в глаза любой хищник принимает за прямую агрессию. То ли это был очередной сбой барахлящего тела, и какая-то мышца с неповторимым латинским названием просто отказала тогда, когда он в ней по-настоящему нуждался. Что-то всё-таки надо было ответить, и Игги, напрочь разжаловавший себя самого и из тайных агентов, и из людей разумных, сказал единственное, что пришло ему в голову:

– А если завтра мусором меня назовут, ты тоже пойдешь от меня избавляться?

– Да кто тебя назовет?

Игги продолжил, просто не смог не:

– Ты хоть знаешь, как их выдают, погорельцев? Как двойную порцию шашлыка. Кусок жженного мяса в жестяной коробке. Всё, что от человека осталось, – костяная мука с углем, килограммов двадцать, не больше. Тоже мне, всадник апокалипсиса нашелся, карающий жнец преисподней.

Тишина вокруг них сплотилась, будто живая, окружила непробиваемой, в пять кирпичей, стеной. Сейчас всё и кончится, достаточно одного случайного свидетеля, ненароком забредшего в посадку собачника. Надо хоть какие-то вещи дома собрать на случай, что за ним придут сегодня, всё-таки там не больница, передачку могут и не принять. За рекой закуковала кукушка, Игги подумал было уточнить у нее прогнозы на собственную жизнь, но в последний момент забоялся. Сколько отведено, столько и будет – всё его. Он повернулся к Светке, не слишком надеясь на ее поддержку, и правильно – та сидела потупившись. Какой, должно быть, жгучий, непреодолимый стыд ей приходится претерпевать по его вине. Сколько раз за последние сутки Светка прокляла тот день, когда случай свел их, сколько раз себя – за то, что не помешала ему?

– Может, собираться будем? Холодно становится, и живот у меня как-то тянет.

За эту сброшенную ниоткуда веревочную лестницу Игги простил бы Альбине и бескрайнее «о», превратившее «холодно» в погребальную саамскую песню, и нехитрую попытку манипуляции, только она не нуждалась в его прощении – никто здесь больше не нуждался в его одобрении.

– Давайте и правда собираться. – Светка так и не смогла на него посмотреть, ее ведущее ощущение пришлось определять по наросшему напряжению, по коротким вспышкам трескучего тока, бьющего во все стороны: всё-таки не стыд – злость.

Покидали мусор в мешок из-под окончательно отчаявшихся крылышек, доели остатки по старой схеме: съешь последнюю сливу, а я огурец тогда. Травку домой не возьмете на салат? Ему не предложили, он и не ждал. Туман дружественного единения рассеялся и оголил ту единственную действительность, в которой он снова оказался по ошибке, точнее – оказался ошибкой сам. К домам шли молча, и Игги точно знал, что молчание это призвано было раздавить его, размазать по ткани вечера, как ненароком усевшегося на плечо комара, он и сам был бы рад уже исчезнуть по мановению могучей руки, жаль, ее всё никак не находилось. Дошли до перекрестка, дальше их дороги расходились (будто бы они не разошлись куда раньше), и снова стало неудобно, но к неудобствам Игги как раз таки успел привыкнуть.

– Ну, давай. – Он протянул Тохе руку, зная, что не помирятся, но, может, хотя бы перевалят за пик враждебности.

– Ну, давай. – Рукой Тоха пренебрег, предпочел отеческие похлопывания по плечу, еще бы, таким, как Игги, здесь руки не жмут, а заламывают. – Лихо тебя как-то занесло, дружище. Ну, ничего, проспишься, отойдешь, побазарим по трезвяку.

– Ну да. – Голову снова дробил на части невидимый бур, распрощаться бы поскорее и закончить этот день. – Побазарим.

Удивительно, но Альбина вопреки всеобщему замешательству после незадавшегося пикника по-особенному расположилась к Игги и прощалась теперь по-родственному: обняла, чмокнула в щеку и даже заверила, что они доведут Светку прямиком до квартиры, всё равно она собиралась заскочить к маме.

– Хочешь, я тебя провожу? – Игги знал ответ наперед, но еще лучше знал, что проще предложить, чем выслушивать потом получасовую речь о роли заботы в здоровых отношениях.

– Да нет, ты уже всё сделал, что мог, можешь теперь отдыхать с чистой совестью.

– Прости, я не хотел.

– Я знаю, Гнаш, это самое грустное, что ты не хотел.

Тоха подхватил Альбину под руку и двинулся к переходу, деликатно давая Светке возможность выкатить Игги все счета за случившееся.

– Это почему?

– Потому что в первом случае ты был бы мудак, а во втором… я даже не знаю… больной, наверное. Просто вот такая у тебя симптоматика – безудержная тяга всё портить.

– Слушай, мы не договорили…

– Мы сегодня уже ничего хорошего друг другу не скажем. – Светка не оставила ему ни единого шанса, просто повернулась и пошла к ребятам. – Давай завтра.

Игги постоял у обесточенного светофора чуть-чуть для приличия, послушал, как Тоха травит очередную байку, слов было уже не разобрать, но его фирменную беспрестанно восходящую интонацию было слышно за квартал, и двинулся к дому. Голова звенела от пустоты, и залетные мысли в ней толком не задерживались – так всякое живое сторонится губительных топей. Закралась шальная догадка, что ребята могли бы дойти до отделения все вместе, прямо сейчас, и накатать на него заявление. И он, пожалуй, не выскреб бы с собственного дна даже удивления – откуда? Система должна защищать себя от чужаков, затем и была придумана.

Пространство в который раз провалило переговоры со временем, и если дорога до сосны отняла какие-то невиданные часы, то обратный путь слился в один миг: вот Игги еще мнется у неработающего светофора, а вот – уже открывает дверь, и мама кричит до жути родное: «Игош, это ты?» И это действительно он.

Квартира за время его отсутствия невиданно преобразилась – пепельно-угольный налет со стен смыло, запах гари смешался с каким-то химическим цветочным, и под его натиском отступил. Игги думал умыться и запереться в комнате, но в ванной его ждала мама, натирающая плитку безымянным белым порошком. Вообще-то порошок был везде: в раковине, в ванне, на полу.

– Игош, помой руки на кухне, мне тут доубираться надо.

– Что это? – Игги растер между пальцев творожистую массу.

– Сода, – мама улыбнулась. – Помнишь, бабушка заставляла тебя раз в неделю чистить зубы содой, для улыбки. А у тебя-то от природы эмаль желтоватая, и она злилась и заставляла при ней чистить.

– Помню. А зачем тебе столько соды?

– Так ничего лучше же не придумали. А порядок дома давно пора было навести, ты прав, – мама снова улыбнулась. – Я сейчас закончу, будем есть.

Кухня, по всей видимости, уже пережила варварский содовый набег и встретила Игги искусственным радостным блеском, блестело всё: от люстры и крана до холодильника с чайником. У раковины лежал нераспакованный кусок мыла, тоже суррогатно цветочный, и всё вокруг прикидывалось обновленным, свежим, только Игги ему не верил. Как не верил маме, сменившей тон с ехидно-обиженного на ласковый, как не верил гари, что она запросто может вот так отступить и не нагрянуть больше, как не верил самому себе. И какое именно из неверий растекалось по голове болезненной густой кровью, замешанной на железных опилках и гвоздях, Игги до конца не знал и разбираться смысла не видел.

Есть не хотелось, колбаски лежали в животе холодным камнем, долбаным речным голышом, но мама приготовила его любимые макароны по-флотски, а Дядьвася приоделся, и все жаждали уютных семейных посиделок, той обрыдшей рутины, ценность которой осознаешь, только потеряв. И Игги сдался. В конце концов, он приехал сюда ради них – этих двух стареющих людей, которые любили его настоящей безусловной любовью. Во всяком случае, имели все основания так любить.

Мама наконец закончила с ванной, и Игги залез под ледяной душ, чтобы хоть как-то взбодриться перед марафонским забегом по полям лицемерия, сдерживания и умолчания, но вода утратила целебные свойства, словно сода подчистила и их. Безудержно клонило в сон, в то царство забытья и небытия, в котором до него никому не было дела. Игги вытащил себя из ванной силой, силой же усадил за стол, где его уже заждались, сторговался с барахлящей головой на полчаса включенного присутствия и полноценный сон после, не ограниченный никакими будильниками. А потом взял и нашел себя смеющимся над слышанной в какой раз историей о том, как мама забыла его маленького в магазине и успела дойти до дома, разобрать сумки и даже начать готовить еду, прежде чем спохватилась.

Макароны давно уступили чаю с заговоренным тети-Жанниным тортиком, прирастающим, кажется, по мере поедания, Дядьвася выпросил послеужинную стопку, «на сон грядущий», но вместо сна без умолку трещал про ратные подвиги армейских времен, своевольный жребий в этот раз пал на букву «с» – самоволка, самогонка, самообеспечение. Мама хохотала, подначивала его, мол, из-за таких срочников флот и развалился, а потом снова хохотала – уже над его реакцией. И не было нужды ни в лицемерии, ни в умолчании, только молниеносный укол совести – как он мог забыть, что это и есть его семья.

Палевый северный вечер давно окрасился во влажную чернильную синь, разлегся на крыше соседнего дома сытым облаком и забрался в Иггино сердце долгожданным умиротворением. Дядьвася принес из спальни потрепанную колоду карт, которую давно пора было заменить новой, но он отказывался наотрез, и мама шутила про особые метки, с нынешним зрением такие не повторить. Сыграли в очко, оба остались должны Дядьвасе мифические тысячи, переключились на дурака. Игги и там вышел бы неудачником, если бы посреди партии не отрубили свет. Пришлось доигрывать при свечах, и стало совсем не важно, откуда они взялись и почему их запретили. Уютное прирученное пламя вилось в тайном заговорщическом танце, и тени на стенах вторили ему, перекатывались по маминому помолодевшему в темноте лицу, сбивались в стаю под потолком и тут же разлетались на сотню бесплотных мотыльков.

Постельное белье мама тоже заменила, и новое пахло с детства знакомым порошком, и ничем кроме. Уже проваливаясь в сон, Игги неожиданно для себя самого вывел точную словесную формулу этого вечера, даже думал записать, но так и заснул со спущенной с кровати ногой.

Невероятно щедрый откат от бытия за отказ от действительности.