– Братан, просыпайся давай, эй.

Кто-то тряс его за плечо и буквально по сантиметру вытрясал из топкого забытья, в котором можно было незаметно провести земную жизнь.

– Братан, ну ты чего? Нам гнать пора.

Игги впустил в зрачок свет и полуоткрытым глазом наткнулся на гротескное раскрасневшееся Славкино лицо, нависающее прямо над ним.

– К-к-уда гнать?

Игги сел в кровати и потер затекшую руку, кукольную, отчужденную. Полумрак обжил комнату как придется – у окна оставил светлую фонарную полоску, а в кресле по-хозяйски развалился.

– Куда-куда. В твой Быдлоград. Пока там шумиха, свалим по-тихому.

– А Яна?

– Кризис у нас, не слышишь? Яна остается. – Он уже залез под стол и тянул на себя необъятный мешок противопожарки. – Помоги, что ли.

– А где она?

– На кухне, мать откачивает. Не лезь, там дело такое, – Славик порылся в закромах в поисках подходящего слова и не даром. – Деликатное, короче. Ты давай с мешком вниз сразу, помнишь, где машину ставили? Я за тобой спущусь.

Славик подождал, пока Игги отыщет кеды, в этот раз он справился успешнее, да и обуви заметно поубавилось. За закрытой кухонной дверью в голос рыдала тетя Зоя. Игги вслушался в путаную речь, разобрал ее на слоги и наконец-то разобрался.

– Вот шкура же, чтоб ей пусто было, потаскушке чертовой…

Яна что-то отвечала, вкрадчиво втолковывала, ласково опровергала, но так тихо, что слов было не выхватить, только тон, терпеливый, сглаживающий. Игги завязывал шнурки и решался на что-то, но решиться, как обычно, не мог, – прошлый раз его решительность вышла им обоим боком.

– Слушай, мне бы попрощаться…

– Не, братан, сейчас никак. В пятницу увидитесь, не дергайся.

Игги потянул бы и дальше со шнурками, но Славик нетерпеливо перевалил ему на плечо мешок и отодвинул щеколду.

– Фак, у тебя же чемодан еще, я забыл.

Игги тоже забыл. И про чемодан, и про рюкзак, зато вспомнил про прямоугольник под подушкой и улыбнулся, некстати, как обычно, но слишком искренне, не оставив Славику прав на расспросы.

– Давай сюда мешок, я сам дотащу. Шуруй вниз, я скоро.

Игги толкнул дверь, но та сразу не поддалась, и тогда он поднажал по привычке – дверь вроде поехала, но моментально уперлась во что-то мягкое и потащила его в сторону. В чем-то мягком Игги не сразу опознал женскую ногу, точнее, опознал, пожалуй, быстро, а вот допустить до себя картинку и как-то отрефлексировать ее удалось со скрипом. Разбитая в кровь коленка, подранные колготки, черные лакированные лодочки. Он не знал, чего боялся больше, того, что увиденное окажется мертвой плотью или каверзной шуткой дробящегося сознания, по итогам которой выяснится, что ноги не существовало вовсе. Но нога, во-первых, всё-таки наличествовала и была вполне себе живой, даже подвинулась, освободив путь по инерции распахивающейся двери, более того – рядом с ней нашлась вторая совершенно такая же нога, и черное запачканное платье было там же, при ногах. Игги перевалился за порог со своим горемычным чемоданом и обнаружил причитающееся ногам тело и лицо. Потекшая по щекам вакса, смазанная помада, съехавший набок высокий хвост. Вот и навь за Славкой пожаловала. Игги торопливо прикрыл за собой дверь, опасаясь, что нечистая ринется в квартиру, и услышал, как с обратной стороны заперлись.

– Вам нехорошо?

– Нехорошо. – В ответе недвузначно читался вызов, что за идиотский риторический вопрос и какого ответа он на него ожидал.

– Вам помочь?

– Ты мне, милый, уже не поможешь.

Игги узнал этот голос, это был голос той незнакомой женщины, под чей вой он писал в ритме падающей земли совсем недавно.

– Может, такси? – Он не знал, хватит ли у него денег на такси, еще меньше знал, как вызвать его без телефона, он вообще так мало знал об этой новой жизни, словно провалялся в коме с десяток лет и вдруг ни к чему воскрес.

– Такси, милый, по ночам не ходят, комендантский час.

Игги постоял в тишине с минуту, соображая, имеет ли он право оставить ее здесь, вот так, на грязном бетонном полу с битой плиткой, и для верности решил спросить:

– Ну я пойду тогда?

– Иди. – Женщина подтянула к себе колени и обняла их.

На улице и вправду оказалась ночь, в куцем дворе, окруженном стенами со всех четырех сторон, застоялся горелый запашок, перемешанный с вонью застарелой ссанины, ветер лениво перебирал ветки старого тополя, на какой-то из параллельных улиц выла сирена. Игги встал у знакомой «Нивы» и приготовился ждать – он уже забыл, каким мучительным и вязким может быть ожидание, но последние двое суток живо восстановили в нем утраченные фрагменты былого опыта.

– Подвезти, братишка? – Игги не слышал его шагов и почему-то испугался голоса, прозвучавшего угрожающе близко, «Нива» пикнула. – Дверь открой, мы мешок на заднее закинем, а сверху чемоданом прикроем.

– А смесь мы куда повезем?

– Туда же, куда и твое бренное тело. Это Янка передала. Там на пачке почитай, как разводить, и квартиру себе обработай, чтобы не подожгли.

– Кто не поджег?

– Однорукие бандиты типа Русика, кто ж еще. Сейчас покурим и по коням.

– А ничего, что комендантский?

– Нам-то чего? У нас теперь свидетельство о смерти есть, а они там неделю без ограничений дают, чтобы всё устроить.

Они снова разделили сигарету по-братски, как тогда, в машине. Теперь у них действительно насчитывалось прилично общего: от первого в жизни донесенного гроба до последней побежденной нечисти. В темноте Славкино лицо обострилось, и Игги с недовольством отметил глубокие тени, залегшие под глазами.

– Слушай, а что там за тетка у вас под дверью сидит?

– А, эта… – Славик ненатурально задумался, почесал показательно затылок, и Игги понял, что «дело» оказалось деликатным не только для Яны и мамы. – Да очередная батина шмара, не знаю.

– А зачем она к вам пришла?

– А вот это, братан, хороший вопрос. – Легковесность Славику удавалась неважно. – Затем, что бабы дуры, затем и пришла.

В первое мгновение Игги показалось, что в старенькой «Ниве» сохранился Янин дух, тонкий его оттенок, тем более что сейчас он сидел впереди и был хоть сколько-то повязан с ней этим положением дел, но чихающий мотор так лихо заполонил салон продуктами собственной жизнедеятельности, что прикидываться, будто в бензиновой вони можно что-то различить, стало как минимум нелепо. Они живо выскочили на проспект, а с него на кольцевую – и там уже пятую стало по новой выбивать. При мысли о пятой и кольцевой ненависть к закольцованным композициям обрушилась на Игги всей своей бесхитростной массой и раздавила бы, не будь он раздавлен задолго до нее.

– Коробку так и не посмотрели.

– Ничего, успеется. Не последний же раз.

Город кончался безжалостно, а с ним кончалось всё нежданно приобретенное, и Игги хотелось как-то застолбить свой навар, утвердить эту их калечную дружбу, завязавшуюся в пункте выдачи, мать их, останков. Но как это сделать – он не понимал. И как забить за собой Яну – понимал еще меньше. Игги искал ключи к замкам, которых никогда прежде не открывал, искал обреченно, из последних сил, и в целом не слишком успешно. Они уже выехали на Иггино родное шоссе, и по обеим сторонам замелькал поетый пожарами лес, голый, бесстыжий, корявый, словно срисованный с детского комикса: вдвое укороченные ели, чернявые, зарумяненные березы. Знакомая дорога домой перевоплотилась, как оборотень в полнолуние, и обнажила свирепый оскал. Гарь, сажа, копоть. Запрещенные сплошь слова, навязчивые образы.

– Слав. – Тот вздрогнул всем телом, так обычно вздрагивают мерно соскальзывающие в сон водители, стоит их окликнуть. – А ты откуда знаешь, куда мне? Я же даже города не называл.

– А мне и не надо ничего называть, я сам всё знаю. Космонавтов, семь, правильно?

– Семь, да… а ты откуда?

– Братан, у нас длинные… – он отпустил непослушную ручку и потянулся к Иггиной шее, механический стрекот взорвался в салоне сотней поддельных цикад. – Очень длинные руки.

К моменту, когда Славкины холодные пальцы коснулись горла, в Игги отмерли все условные рефлексы и понемногу начали сдавать основные инстинкты – он даже не попытался защититься, вжался, пожалуй, в кресло на сантиметр глубже, не более. От этого неожиданного телячьего бездействия сцена вышла до предела глупой и синтетической, так что Славик отдернул руку, обуздал непокорную коробку и, пока гул не успел сойти на нет, процедил смущенное «изни».

Сколько-то они ехали молча, и темнота наваливалась на «Ниву», как старый безучастный жеребец во время случки – то с одного, то с другого бока. С фонарями вдоль трассы случилось что-то неприятное и плохо поддающееся логике: большую часть столбов пораскидало в разные стороны, словно компания поддатых великанов поиграла ими в городки, а немногие устоявшие были напрочь обезглавлены. Они проскочили покосившийся щит, возвещавший о въезде в очередную деревеньку, крест-накрест перечеркнутый густой бордовой краской. Николово? Карпово? Из названия уцелело лишь конечное «о», из места – и того меньше. Игги прикинул на глазок, какая из альтернатив кажется ему хоть сколько-то перспективной: выпрыгнуть в эту мглу на ходу или остаться в машине со Славиком, который теперь казался совсем не таким простачком, как вначале. Славик у мглы выиграл.

– Что еще ты обо мне знаешь? – Игги пытался не показывать страха, но дрогнувшая и поехавшая в какую-то заоблачную октаву «а» не оставила ему шансов.

– Да блин, братан, ты чего? Яна наорала, что я не пойми кому листовки показываю, вот я и залез в твой рюкзак, пока ты спал.

– Зачем?

– Проверить, что ты нормальный.

– И как? Проверил?

– Да никак. В паспорте же не пишут, легаш ты или нет.

– Кто-кто? – Игги засмеялся, мысль о том, что его заподозрили в связи с силовиками, была сама по себе настолько прекрасно абсурдна, что он не готов был не только опровергать ее, но и обсуждать.

– Легавый, в смысле. Ну… – Славик почувствовал себя придурком в который раз за день и поморщился. – Сорян. Тупо, правда.

– Да ничего, бывает. Ты когда мой адрес назвал, я подумал, что ты легаш. Ну на хер, короче.

Теперь они смеялись вместе, Славик закрыл лицо рукой, той, что на руле, потому что другую нельзя было отнимать от рычага, «Ниву» качнуло и почти выкинуло из колеи.

– Ты руль-то держи.

– Слышь, братан. У нас тут уже патрульная машина собралась по ходу. Ты легаш, и я легаш. Бинго.

– Ну так! Фулл-хаус.

– Ну что, выезжаем по адресу, товарищ сержант? Ствол при тебе? Браслеты? Ксива?

В салоне было немногим светлее, чем за окном, только приборная панель эпилептически мигала и жиденький свет фар добивал периодами через лобовое, Славик продолжал смеяться, но на его щеке поблескивала предательская солено-влажная полоска. И Игги распознал в этом смехе тот едкий замес страха, отчаяния и усталости, который запросто узнает каждый, хоть раз хлебнувший этого пойла.

– Слав, ты чего?

– Ты там не влипай никуда, ладно? Если что не так пойдет – свисти, я тебя заберу, у нас до отъезда поживешь. Мать всё время на работе, так что ей всё равно.

– Ты чего раскис, Слав? Из-за паспорта? Я вообще не в напряге, не парься.

– Да задолбался просто, братан, ну правда. И папка же еще… обидно как-то.

Игги, лишившийся отца при рождении, если не до, силился представить, что испытывает человек, которому утром пришлось забрать с окраины невнятный цинковый ящик с непредсказуемым содержимым, а потом водрузить на плечо вполне осязаемый гроб и назвать этот наспех сколоченный короб папой. Но в этой нижней точке бытия пасовала даже поэтическая эмпатия, отказывали навигационные приборы и сбивался всякий радар. Там было по-настоящему черно, и эта чернота ни в какое сравнение не шла ни с лишенной подсветки ночью, ни с расходящейся от грудины до подвздошья жадной разлучной язвой.

– Слав…

– М? – Он, кажется, больше не плакал.

– А что ты будешь делать, когда всё это закончится?

Славик улыбнулся:

– Ты на скользкую дорожку ступаешь, я в этой бодяге профи.

– Ну так докажи.

И он доказал. Оставшийся час безнадежной пробитой фурами колеи они стригли и оптом продавали шерсть с кучерявых облаков, доили молочные поля одуванчиков, открывали бизнес по снашиванию зубных протезов, страховали стихийные свалки, добывали нефть из залитых чернилами тетрадок, обращали в золото обертки от знаменитых шоколадных конфет, а из отходов маникюрных салонов смалывали высококлассную муку твердых сортов. В общем, юродствовали, бесновались и куролесили – делали всё то, что делать, казалось, разучились, но дар, как выяснилось, так запросто не пропьешь. И когда «Нива» с рыком вскочила на до одури знакомый мост через речку Иггиного скупого детства, он даже как-то не сразу сообразил, что вернулся домой. В городе освещения почему-то тоже не было, будто трасса поглотила и растворила его, оставив нетронутыми только дома, безжизненные покосившиеся коробки. Пустынные темные улицы выглядели как раньше, но что-то неуловимое в них всё-таки изменилось. Вот только что – Игги никак не мог нащупать принципиального различия.

– Ну а потом, производство мебели из учебников математики и физики восстанавливает психическое здоровье подрастающего поколения, сам посуди…

– Нам тут налево.

– Где тут?

– Прямо перед магазином.

– Приехали почти, получается? – Слава потер глаза, воспаленные от бесконечного вглядывания во тьму.

– Ну почти, там за домом направо и приехали.

– Ну, братан, кучеряво живешь. Я такие панельки только в фильмах про Чернобыль видел.

– Так их у нас и снимают, а ты как думал? Там у следующего подъезда тормозни.

«Нива» окатила двор породистым скрипом и нехотя остановилась. Славик выглянул в окно и еще раз прошелся недоверчивым взглядом по облезлой пятиэтажке.

– Тебя точно ждут? Света ни у кого нет.

– Так меня утром ждали, а сейчас, может, и не ждут.

– Ну ничего, больше радости будет. – Славка зевнул и похлопал себя по щеке, пытаясь закрепиться поосновательнее в реальности.

Они выскребли из «Нивы» рюкзак, чемодан и, наконец, смесь – та то ли набрала ночного тумана, то ли не жаждала переезжать к новому хозяину, то ли совсем беспричинно потяжелела с последнего раза, когда Славик спускал ее к машине.

– Ты сам-то всё это дотащишь?

– Ага.

– Может, помочь?

– Тебе еще назад ехать, Слав. И там неизвестно что, так что лучше гони.

Славка согласно кивнул. Неизвестно что. Они обнялись, сухо, как дальние родственники, и от смущения даже стукнулись головами.

– Спасибо тебе.

– Тебе спасибо, братан, очень с отцом помог.

– Ну, до скорого, значит.

Игги пристроил мешок на чемодан и двинулся к подъезду, сердце его снова ухнуло и взвилось к горлу, как тогда, когда он бежал домой с желтым самосвалом и верил, что только что совершенное преступление отбросило свою клеймящую тень на его лицо.

– Братан. – Славик уже сидел в машине и двумя руками пытался приспустить заевшее стекло. – А ты сам-то что будешь делать, когда всё это…

– Я женюсь, наверное. – Игги ответил не задумываясь, словно ждал этого вопроса всю дорогу, потому что у него впервые в жизни появился действительно стоящий ответ.