– Синяя буря? Бургунди? Мальва? Аквамариновый Крайола?

На кованом крыльце похоронного бюро Яна выглядела кокетливой невестой, выглянувшей из примерочной, чтобы еще раз свериться с собственным выбором и убедиться в собственной же неотразимости. Игги посмотрел на нее снизу вверх и тут же отмахнулся от прилипчивой мысли, как верно теперь отражена их истинная диспозиция в отношении друг друга. Снизу вверх.

– Это что еще?

– Цвета. Надо выбрать.

– А можно выбирать?

Игги потер затекшую шею – этот день покушался на незамысловатую заваленную набок восьмерку в качестве логотипа, хоть они со Славкой и покинули царство отправленного в отставку времени гораздо быстрее, чем предполагалось.

– За доплату можно. – Яна приоткрыла тяжелую металлическую дверь, готовясь нырнуть обратно в недра Аидовой барахолки. – Так какой?

– Не знаю. А мама какой хочет?

– Тебе его нести, ты и выбирай.

– Ну давай Крайолу.

– Отличный выбор! – Она улыбнулось выдрессированной улыбкой опытного консультанта и тут же посерьезнела. – Устал?

– Да не, нормально, воздухом дышу.

– Здесь, кстати, один из самых низких показателей загрязненности, так что дыши в свое удовольствие. Мы уже скоро, потерпи.

Игги огляделся по сторонам в поисках не то источника хорошего воздуха, не то какой-то неведомой реперной точки, за которую можно было бы ухватиться, чтобы неровная земля перестала раскачиваться под ногами. Но вокруг были только куцые сиреневые кусты, ряд образцовых вычурных памятников на продажу да запутанные дорожки, игриво убегающие вглубь кладбища.

Дорогой читатель, ни разу не колеблясь, согласится с тем, что опыт переноски гроба можно отнести к диковинным. И впрямь – кому из вас доводилось хоть раз водружать на плечо сосновый ящик с плотью, в которой мало-помалу разыгрываются процессы гниения. Игги попытался убедить себя, что эта миссия – всего-навсего высокая, но посильная плата за несытный утренний сон и право покурить с Яной на площадке, о прочих преимуществах, ненароком вошедших в промопакет, он предпочел не вспоминать.

Аквамариновый Крайола оказался синтетическим, безбожно безвкусным бархатом, неровно выкрашенным в линялый бирюзовый, отороченным черными напыщенными рюшами, за которые пришлось отдельно заплатить, как и за резное распятие на крышке. Сноровистые работники помогли Славику и Игги приладиться к ноше, подождали, пока те сделали пробные несколько шагов, удостоверились в надежности хвата и удалились, пожелав «легкого пути». То ли покойному, то ли вновь обращенным Хароновым слугам. Славик шел впереди, и в Иггино поле зрения попадал только его затылок, тот самый есенинский кудрявый затылок, к которому он бессмысленно приревновал в машине, а теперь полнился саднящего беспокойного сострадания.

Гроб был на удивление подъемным, и Игги невольно вспомнил про металлический короб, про который предпочел бы забыть безвозвратно, выскрести из мозга это изображение любым подручным инструментом, пусть даже чайной ложкой. Тропа петляла меж цепких шиповников и благоденствующих боярышников, покосившихся заборчиков с облезшей краской и основательных склепов, вдохновленных шекспировскими Капулетти. И все они призывно хватали Игги за ноги, вцеплялись в запыленную джинсу, впивались в живое, на контрасте еще более живое, чем когда-либо, тело крючковатыми острыми шипами. Благодатная, не просыхающая от слез почва привыкла принимать в свои материнские объятия всякое творение божье, будь то нахальный репейник или злая крапива, и все эти отторгаемые миром живых растения с ярой самоотверженностью боролись с чужаком, посмевшим пересечь границу миров с намерением вернуться до заката.

За Иггиной спиной тянулась вереница ниоткуда взявшихся плакальщиц, не вяжущихся ни с Яной, ни со Славиком, ни с их семьей настолько вопиюще, что Игги подумал совсем уже крамольную мысль: они, должно быть, здесь тоже за дополнительную плату. Но тут же отогнал ее – цинизм не был его сильной стороной, и глупо было пытаться преуспеть в нем.

Всё происходящее следом не стоило его внимания, и он выбрал его не уделять. Именно выбрал – волевым усилием, сознательным умозаключением. Не смотреть в строго геометрический прямоугольник, вырытый серолицыми парнями, ожидавшими своего часа поодаль, не различать в глинистой красной земле потревоженных червей и рыже-черных снующих туда-сюда жуков, не думать, господи, ни за что не думать о том, что кто-то же вскрыл цинковый ларь и переложил содержимое в этот трапециевидный аквамарин. Не слушать архетипических тетушек в черных, профессионально повязанных платках, завывающих на разный лад про «такой молодой» и «горе-то какое». Не видеть плачущего Славку, обнимающего маму тем теплым и одновременно сокрушенным объятием, словно он всё же сдался на власть горя, и оно расторопно обвило его своими небрезгливыми щупальцами. Не читать надписей на трех жиденьких венках, не считать загробных красных гвоздик, которые неизменно венчают смертное торжество, не вслушиваться в ломанный пульс бьющейся о дерево земли. Ничего. Ничего. Ничего.

Единственным, что он счастливо унес бы отсюда, и единственным, что унести никто не дал, был Янин рефлекторный порыв спрятаться в него, когда серолицые начали закидывать Крайолу землей, буднично, надо сказать, закидывать. И там, в самом начале земляного града, она уткнулась ему в шею, напоролась на выпирающую ключицу и вместо того, чтобы отпрянуть, прильнула только кромешнее, по-звериному. Игги хотел прижать ее к себе, но не рассчитал и угодил рукой в невесомые, словно паутина, волосы, поразился хрупкости, но руки не убрал. И они так стояли, на обрыве планомерно заполняющегося рва, и дважды прокричала залетная чайка, подменяющая погостного ворона, и пошел дождь, но вскоре забыл, зачем шел, и остановился, и тем бабьим криком зарыдала мама, и, кажется, Славик тоже зарыдал. А они всё стояли, и ему было горюче стыдно за всепобеждающее острое осознание счастья от возможности держать ее в руках.

А потом всё закончилось. Так же неинтересно, как началось, и они пошли к выходу той же тропой, рука в руке, и озлобленные сорняки расступились. И автору тут самое время было бы намекнуть читателю на прорву свежих холмов по обе стороны от них, дабы указать на непомерность бедствия, растекавшегося, будто нефтяное пятно, по Иггиной земле. Но разве был такой этап становления человечества, когда массовость побеждала персональное по силе воздействия и объему поражающего фактора?

– Знаешь, что самое чудовищное? – шепнула ему Яна, когда они немного отстали от толпы. – Мне даже не полегчало.

Игги подбирал ответ так долго, что тот утратил актуальность. Он хотел было сказать, что чудовищнее было бы, если б полегчало, но вовремя поймал себя за язык. И вместо бесполезных слов погладил ее по спине, по мраморно-серой водолазке, по остро осязаемым позвонкам и вдруг понял, что это ощущение под пальцами, его фактура, интенсивность, глубина – всё это вполне могло оказаться самым ярким впечатлением его не только миновавшей, но и грядущей жизни. От этой азбучной, по сути, нехитрой истины кадык зашелся в таком крепком спазме, словно костлявая ухватила его ненароком за горло, но тут же спохватилась: не время еще.

Дома их ждала сухая арифметика: помноженная на ноль тишина, непредсказуемо удвоившаяся ничейность и возведенная в куб горбатая «К». Кисель, кутья, кутерьма. К плакальщицам, каждая из которых в Иггиных глазах иллюстрировала явление старой девы достовернее любого художника, присоединились какие-то мужчины. В квартире моментально стало шумно, душно и так неприютно, что Игги окончательно перестал находить себе там место. Он вместе с Яной закидал вещами сумку под столом, доведя хаос до пограничного показателя, помог достать с антресолей праздничный сервиз, думал было даже стереть бесившие его еще с завтрака разводы на окнах, чтобы принести хоть какую-то пользу этому дому, но, к счастью, Славик поймал его с тряпкой и возмущенно шикнул:

– Братан, ты чё? Это ж противопожарка, чтоб не подожгли.

За столом Игги места не хватило, чему он, если откровенно, был скорее рад, – его посадили на табурет в самом углу и выдали наспех собранную тарелку с рисово-изюмной массой, блинами и двумя поджаристыми куриными ножками, живо вобравшими в себя медовый привкус кутьи.

– Яночка, а что же ты не представляешь нам своего кавалера? – Это была самая голосистая из тетушек.

Игги запомнил ее по черному лицу в цвет платка, воспаленным, слезящимся глазам немолодого бассета и до того противному визжащему голосу, что им в самую пору было подменять сигнализацию или тревожную сирену. Но здесь, за столом, прозрачненькая от Михалыча сотворила чудо преображения, и тетушкины щеки беззастенчиво раскраснелись, а платок давно съехал на шею.

– Игнат. – Его имя в Янином исполнение прозвучало предупредительным выстрелом, на публику выдернутой чекой. – Прошу если не любить, то хотя бы жаловать.

– Игнат! Какое имя у вас замечательное. – Тетушка проигнорировала все предупреждения и продолжила вкрадчивый допрос: – А чем вы занимаетесь? Учитесь? Работаете?

– Он поэт.

Игги вздрогнул, волна ошарашенного восторга поднялась с пола, с легкостью выплеснулась за пределы коленных чашечек, кольнула в паху, омыла утомленное сердце и взорвалась брызгами в горле. Поэт! Никакой он, к черту, не автомеханик, эту чужую лягушачью шкурку можно теперь сумасбродно бросить в костер, она ему давно жала. Ликование ринулось выше, с нечеловеческой силой вмазало по челюсти, куриная кость во рту захрустела свежим снегом, сбитой ледяшкой и разлетелась на мелкие осколки, которые живо вспороли щеку. Рот заполнился пульсирующим теплым ржавым месивом.

– Ой. – Не до конца оправившаяся от тягостной роли вопленицы тетушка вновь почернела. – А как же мы… и что же мы с этим будем делать?

– Я всё с этим… – Яна жестко пережала с акцентом, намеренно перетянула с паузой, и на «этого» уставилось несчетное множество осоловевших глаз. – …сама сделаю.

Густой кровавый бульон, приправленный костяной крупой, стекал по Иггиному горлу, будто по водосточной трубе. Звук, отдававший в висок острой болью, тут же обзавелся хриплым аккомпанементом из надрывного хохота молодого брандера, сидевшего на почетном месте во главе стола. Объемная, на несколько размеров больше его самого куртка долгое время благополучно скрывала пустоту в левом рукаве, но неукротимый истерический гогот враз ее оголил – парень сложился пополам, закрыл рот одной рукой, и отсутствие второй стало вдруг неизбежно красноречивым.

– Руслан, господи, а с рукой-то что случилось? – Янина мама, кажется, знала визитеров не лучше, чем самого Игги.

– Да балка, теть Зой. – Руслан продолжал смеяться, отчего его слова казались какими-то бракованными кубиками из детского конструктора, категорически неспособными собраться во что-то целое. – Защемила, сука.

– Горе-то какое, боже мой, да за что же нам всё это!? – Она приложила руку ко рту, и ее лицо вдруг стало оплывать, как поднесенная к огню свеча, уродливыми барашками, и, если бы Игги вдруг ждал момента, когда все вокруг начнут скидывать маски и обращаться в хтонических чудовищ, это, несомненно, был именно он. – Руку молодому парню отнять… и как… хоть бы уволили за ранение-то, что ли… или содержание какое назначили…

Она застонала, и стол послушно застонал за ней, умело, в тон, на общий лад, будто только и ждал знака дирижера. От всеобщей жалости, слившейся в любительский хор, Руслану стало заметно не по себе.

– Да ничего, теть Зой, к свадьбе новая отрастет. Вот как Янка перестанет с малолетками болтаться, так там и новая рука подоспеет.

– Эй, берега-то не путай. – В Янином голосе не слышалось и намека на сострадание, это был тот титановый, непробиваемый голос, под напором которого сгибаются деревья, а камни идут трещинами.

Выпили за Руслана. Потом за брандеров, стоя, потом за Яниного отца, и Игги, сам того не ожидая, разгадал мучащую его с самого возвращения загадку, что же здесь, черт подери, было не так. Про покойного не говорили – ни хорошо, ни плохо – никак. Игги успел прослушать дискуссию про какие-то компенсирующие автобусы, которые обещали взамен ремонтируемого перегона метро, но так и не пустили, про наплыв колорадского жука на даче у усатого толстого мужичка, похожего на очеловечившегося сома, про лето, угрожавшее бить температурные рекорды, но смилостивившееся. Но ни слова о нем, ни звука.

Какая-то рябая женщина в переливчатой кофточке с люрексом пропустила «самое интересное» и каялась в этом так сердечно, что Игги успел озадачиться, что же такое значимое они вместе прозевали, пока не выяснилось, что она про похороны. Игги выдохнул. Переливчатая долго выясняла, как всё прошло, и сколько пришлось доплатить, и выделили ли участок за счет государства, и можно ли было выбирать, и кто оплатил могильщиков, и была ли готова могила заранее или при них копали. В середине расспросов Игги почуял, что на них надвигается что-то недоброе и поискал у Яны опровержений или доказательств, но она сидела далеко, незряче уставившись перед собой, будто там открылось одной ей предназначавшееся откровение.

– А несли как? Сколько человек выделили?

– Том, да там так запутанно всё. – Тетя Зоя отплакала по Руслановой руке и преобразилась в деловитую женщину, обладающую важными сведениями чрезвычайно секретного характера. – Черт ногу сломит.

– Ох, Зой, черта-то не поминай почем зря. – Переливчатая, будто антрацит, Тома суеверно поплевала в сторону, и Игги почудилось, что плевок приземлился на его тарелку. – Сейчас вон и так до девяти дней у вас тут распахнутая форточка для нежити всякой.

– Господи, этого еще не хватало, – тетя Зоя перекрестилась. – Так не полагалось нам носильщиков, он же не на тушении. Вот если на тушении, там и участки получше дают, и носильщиков, и памятник гранитный, а не из крошки.

– И как обошлись?

– Да мальчишки наши выручили, вон Славка и Игнат.

Антрацитовая оцепенела. Игги почуял, что вот она, та самая грозовая туча, приближение которой он предчувствовал, но предотвратить не имел ни единого шанса. Воздуха за столом вдруг стало критически мало, а оставшийся скомкался и отсырел и втягивался теперь шумно, с усилием. Игги почти успел поэтически сопоставить люрексную нить с зарницей, как гром беззастенчиво грянул:

– Кто-о-о? – Ох уж эти запредельные модуляции голоса, рушащие границы октав, доступные только истеричкам и психопаткам. – Славик?!

– Ну да, Славик. – Янина мама явно не успела оценить масштабов грядущего бедствия и говорила вызывающе буднично. – А кто ж еще?

– Славик нес отцов гроб???

За столом перестали жевать, звяканье приборов о парадный фаянс оборвалось, и настала именно та тишина, которой требовал если не момент, то уж точно его создатель. Славика передернуло, он посмотрел на мать в поисках защиты, не нашел и глуповато улыбнулся: мол, ну да, нес, было дело.

– Зойка! – Не переливчатая, не антрацитовая больше, а шаровая гостья металась над столом, выбирая, в кого разрядить свою разрушительную силу, и выбрала-таки. – Ты рехнулась, что ли, совсем от горя? Вот баба-дура, а??? Близким родственникам прикасаться-то к гробу нельзя, а нести… ну всё.

Тетушки завторили нестройным эхом: «Всё теперь, всё». Славик продолжал автоматически улыбаться, однако на фоне встревоженного кудахтанья этой улыбке легко было приписать роковой, фатальный флер.

– Заберет парня. – Чернолицая только дожевала новость про поэта и с радостью перекинулась на свежее мясо. – Утащит.

– Да конечно утащит! – Еще одна из плакальщиц подхватила знакомую песню смерти, левая рука у нее была обожжена и шла рубиновыми замысловатыми пятнами, а она ею так безнадежно махала, будто Славкиной участи было ни исправить, ни избежать. – Мертвые не различают плохого и хорошего, им бы попутчика, вот они среди своих и рыщут. А тут сын…

Выученное эхо прокатилось по квартире снова. Сын, сын, сын, нсы, нсы, нсы…

– Ты б сказала, что некому нести, мы бы нашли, что ж у нас, мужиков нет?! – Чернолицая обживалась в новой прокурорской роли. – Вон Руслан бы помог.

Бравурное утверждение звучало, как пустая бочка, по которой случайно заехали ногой: кроме самого Игги и покачивающегося на тонкой нитке над бездной Славика за столом были только безрукий Руслан и сомообразный мужичок, давно допившийся до той стадии безучастности, что его не хватало даже на покивать. Тетя Зоя схватилась за сердце и сминала тонкую материю траурного платья, захватывая всё новые и новые участки. Яна облокотилась на стол и зажимала побелевшими руками уши, Игги вспомнил не к месту троицу мартышек «ничего не вижу – ничего не слышу – ничего не скажу», разгуливавших по интернету до всего, до того как. Но прошлое теперь казалось несуществующим, жмущим, словно та самая лягушачья шкурка, от которой пора было избавиться. Они пересеклись взглядами со Славкой, тот жестом позвал покурить и начал пробираться к выходу, не дожидаясь согласия. Игги не нашел, куда приладить тарелку, поставил ее на пол, испугался нежити, валом валящей через метафизическую форточку, переставил на шатающуюся табуретку, словно эта смехотворная высота могла от чего-то предохранить, и вышел вслед за обреченным Славкой.

В коридоре было свежо, казалось, кто-то беззаботно открыл окно на кухне и из него тянуло летней прохладой, но окон открывать было нельзя, этому Игги внял еще утром. Его кеды забросало чужой перепачканной обувью, чумазой, как у тех трубочистов из детства, и Игги нерешительно разгребал завалы втородневным посеревшим носком, когда нежить его всё-таки настигла. Костлявая сухая рука впилась в него чуть выше локтя и неведомым образом угодила в нерв, боль вспыхнула бесстыжей искрой над остывающими углями. Игги дернулся, потерял равновесие и начал заваливаться вбок, в сторону перегруженной вешалки, но рука хватки не ослабила, более того – усилила. Они столкнулись взглядами, и Игги проиграл прямо там, в моменте. Высушенное лицо со старческой перловкой, хаотично рассыпанной по подбородку и шее, водянисто-прозрачные глаза, пепельные всклокоченные волосы, потусторонняя фантасмагорическая бесполость, невзирая даже на свисающие вдоль туловища до самого живота груди, похожие на медовые туркменские дыни, которые мама так прытко умела доставать через работу.

– Игнат…

Откуда оно могло знать его имя? Они не виделись ни на кладбище, ни за столом – в этом Игги был намертво уверен. Он попытался высвободиться, но рука будто не заметила его поползновений или заметила и наотрез отказала.

– Скажите, Игнат, а там может быть не он?

– Где… там?

– В гробу. Вы видели его тело, когда забирали?

Игги поискал Славку, того нигде не было, из приоткрытой входной двери сквозило чадом и гнилью. Ну конечно, теперь всё сложилось наконец в ровный ладный узор. Славка вышел курить, а в незапертую дверь пробралось вот это вот…

– Вы видели тело?

– Н-н-нет.

– Вы даже не посмотрели на него? – Оно мешало злость с недоумением, рука понемногу начинала неметь, колоться десятком невидимых иголочек, как при дешевой заморозке.

– Он был в ящике, в заваренном ящике, мы только привезли его, и всё, а дальше там они всё делали, не я.

– Кто они?

– Ну в «Ритуале» там… работники.

– Вы хоть понимаете, что там может быть вообще не он? Что вы похоронили не того?

– Ба, отпусти его. – Яна в который раз за эти сутки возникла ниоткуда и только затем, чтобы спасти его. – Он ничего не знает, он просто помогал.

Неведомое заклинание сработало, и яростная рука разжалась, Игги потер болезненное место и увидел, что сквозь кожу начали пробиваться тонкие ростки лопнувших капилляров.

– Иди к Славику, я сейчас приду.

Игги наплевал на кеды, было уже не до них, он сбежал по лестнице в носках, напоролся ступней на острую щебенку, поморщился, доковылял до семейной курилки, где королева должна была кого-то простить, однако, судя по историческим свидетельствам под жирной пленкой гари, не только не простила, но без каких-либо колебаний переступила и двинулась в будущее, не предполагающее существования неудачливого обожателя.

– Братан. – Славика, кажется, застолье окончательно добило, верхняя губа у него дрожала, будто он того и гляди разревется. – Ты вот в это всё веришь вообще?

– В нежить? – Игги достал сигарету из лежавшей на подоконнике помятой пачки.

– Ну в то, что батя меня заберет теперь.

Игги прошелся по картотеке личного загробного опыта, где томились две тонкие, бархатистые от пыли папки: Ронька и бабушка. Ронька умирал тяжело, бился о пол лохматой огромной головой, корчился в человеческих безутешных судорогах и по-собачьи звеняще выл. Бабушкина же смерть пришла тихо, на рассвете, стоял свирепый бесснежный ноябрь, ветер обметывал губы, шелушил лица и пробирался сквозь вату, уплотнявшую сухие деревянные рамы. Бабушка просто вдохнула особенно глубоко, а вместе с выдохом выпустила из себя жизнь. Всё, что Игги знал о смерти, было жирной меловой чертой, до которой всевозможное было возможно, а за ней зияла распахнутая прожорливая пасть небытия. И в небытии ничего не было.

– Никто тебя не заберет, кому ты там нужен? – Игги похлопал его по плечу, чтобы как-то застолбить свои слова, укоренить их. – Да и «там» никакого нет, Слав. Я точно знаю.

– Ты точно знаешь? – Славка мялся, не решаясь перенести ногу на возникшую в пустоте кочку, боясь обмануться. – Прямо точно?

– Зуб даю, – Игги показательно зацепил резец большим пальцем, указывая мирозданию на предлагаемую взятку, и рассмеялся.

И Славка тоже засмеялся, не потому что было весело, веселье зачастую не входит в стандартную похоронную палитру, а из солидарности, из желания развеять эту дымчатую муть, отогнать ее от себя не на расстояние вытянутой руки – за линию горизонта.

– А если заберут?

Яна. Игги почти привык находить ее за своей спиной и радоваться, он начал забывать, каким он был без этих непринужденных материализаций. Странным теперь было не столкновение со сверхъестественным – странным был замысел отсоединиться от него, словно страховочный трос отстегнуть.

– Зуб-то? Новый вырастет, тут у вас это за милую душу, я смотрю.

– Ты про Русика? Отрастает только у упырей, тебе не светит. – Она легонько боднула его в плечо, вытащила у него изо рта сигарету и затянулась.

– Жалко его, если честно.

– Жалко у пчелки. Не тех ты жалеешь.

– А кого надо?

– Тех, кто плачет, а не тех, кто скачет. Эти бараны ночью жгут, а днем тушат, что сами же и подожгли. Балка на него не во сне же упала…

Этажом ниже заскрипела дверь, и визгливый собачий лай заметался меж стен, как резиновый мячик. Вслед за лаем из двери вылетела лохматая белоснежно-приторная болонка с угрюмым громилой в кожанке. Громила придирчиво оглядел троицу, нехотя признал за ними право находиться в его парадной и даже кинул им что-то нечленораздельное между «коптите» и «крепитесь». Яна кивнула, и прежде, чем к лаю добавилась ступенчатая дробь громилиных берцев, Игги уловил потрескивание пробежавшего между ними разряда. Кажется, вот и он, наш певец королевских прелестей.

– Устала… – Яна потерлась головой о его плечо, как напакостившая кошка, и Игги совершенно вдруг уверился в собственной правоте, за грудиной муторно тянуло.

– Долго еще, как думаешь?

– Часа два, не меньше. Потом все окончательно упьются, и можно будет ехать.

– Ты с нами? – Страх отказа и жажда определенности в строго соблюденной пропорции один к одному.

– По ситуации, если не разойдутся – придется остаться. Они там мать растерзают. Дикари.

– Дикари, говоришь? Это не за тобой нежить теперь охотится. – Славка заметно приободрился, здесь, вдалеке от застолья, всё страшное казалось детской сказкой, выдуманной впопыхах.

– Да нежить тебя как увидит, сама испугается.

– Это с чего это?

– Ты голову когда мыл последний раз?

– Она от шампуня только портится, между прочим. А теперь вообще мыть перестану, чтобы мертвяки не утащили.

– Ну и правильно, белый билет надо как-то оправдывать. – Яна повернулась к Игги. – Если вдруг что, встречаемся в пятницу у автовокзала в восемь тридцать. Сам доедешь?

– Доеду.

Он бы уже никуда не ехал, разумеется, и его нерадивый автор уже остался бы с ним в этом чумном яме, где им всё не находили сменных лошадей. После парадной в прихожей отчетливо пахло спиртом и корвалолом, Игги, как мог, отряхнул носки, и на руке осталась клейкая пыль.

– Поспи в комнате часок, нечего тебе с ними сидеть. – Янин шепот обладал той непререкаемой властью над ним, которой не смогла добиться ни одна из известных истории диктатур.

Он едва промямлил наперекор:

– Может, лучше с тобой побуду?

Она дождалась, пока Славик дошлепал до комнаты, воровато огляделась по сторонам и, кажется, впервые поцеловала его. Бегло, неуловимо, с той непримиримой неловкостью, которая причитается всем первым разам в мире, кроме их.

– Лучше побудешь без них. – Янина рука сползла с его шеи, как змея с раскаленного июльского камня.

– Это была попытка взятки? – И почему только он вел себя как отсталый всякий раз, когда заговаривал с ней.

– Это был залог. При встрече вернешь.

Он еще с минуту постоял в коридоре один, пытаясь отжать из момента хоть каплю поэтической эссенции, слово или ритм, которые можно будет забрать с собой, препарировать, размножить. Но действительно важное сторонится слов. Игги потоптался на месте, выбирая между собой и Яной. И наконец выбрал.

Поминальное застолье успело заметно разгуляться – тетушки азартно перекрикивали друг друга, шумно спорили и непотребно звенели. Игги пробрался к своей шаткой табуретке, думая только о том, хватит ли Яниному недоумевающему взгляду силы продырявить его горящий затылок. Не хватило.

Знакомые всё лица оправдывали Янины прогнозы с опережением графика. Чернолицая окончательно переродилась в пурпурнощекую, усатый мужичок облился киселем и теперь энергично размахивал закрахмалившимся свитером, надеясь просушить его, некстати обнародованная тельняшка без стеснения демонстрировала округлости и выпуклости сдобного тела, Игги попробовал посчитать складки, сбился. Руслан заснул там же, за столом, подложив под голову одинокую руку, и напоминал о своем участии в траурной церемонии регулярно прорывающимся сквозь людской гам храпом.

«Дикари» действительно успели сделать в Яниной маме несколько заметных пробоин за время короткого перекура, и она сидела теперь с мокрым полотенцем у виска и стопкой знакомо пахнущего сердечного средства, которым пристыжали не одно поколение сыновей. Разговор за столом пошел совсем странный, вспоминали какой-то минувший дефицит, и как возили стулья из Москвы на электричках зайцами, смеялись без цензуры вовсе и не снижая громкости. И всё вокруг обратилось таким ненатуральным, таким халтурно деланным, что Игги надумал было согласиться на сон, но этому решению, как и всякому запоздалому, не суждено было исполниться.

– Игна-а-ат. – Та самая, досужая и раскрасневшаяся тетушка ни в какую не желала отпускать его за так. – А давно вы с Яночкой-то познакомились?

Игги посмотрел на Яну с той же нескрываемой мольбой, с какой утопающие сквозь желтоватую пену воды смотрят на праздных зевак, машущих с палубы прогулочного катера. «Отвечай», – она, наверное, даже не произнесла этого, только оформила губы в схожие звуки.

– Вчера. – Он попытался на Янин манер не произнести, зажевать, но дозволенное Юпитеру и прежде не дозволялось быку.

– Когда-когда? – Тетушка приложила руку к уху, и жест этот высветил всю ее наклевывающуюся старость, всю скорую немощь и нужду.

– Вчера.

– Батюшки, стыд-то какой…

Послушный хор завторил за ней. Больше всего Игги хотелось замьютить их, найти чертов пульт от этого неуправляемого застолья и приглушить его или хотя бы не видеть Яниного торжествующего лица, но она всё знала заранее, и теперь он знал, что именно она знала.

– Срам какой, Зойк. – Антрацитовая спешно перекрестилась, расхлябанно, не вынимая из рук куриной ножки. – Хорошо хоть Игорь не застал…

При упоминании покойного на кухне снежно хрустнуло что-то стеклянное, Славик вздрогнул. «Значит, Яна Игоревна», – подумал Игги. Красиво. В этом была своя непостижимая тайна: всё касающееся Яны было неоспоримо прекрасным, словно ее света хватало на некий обозримый круг возле, за которым плескалась ненасытная тьма. Игги готовил себя к получасовым причитаниям и улюлюканьям, но празднующие заметно подустали, и их праведный гнев стих так же стихийно, как и возник. Погребальную лодку едва заметно качнуло и понесло течением к заводям насущным – к ценам, проглотам и толстосумам.

Игги улучил момент для капитуляции, сверился с Яной, та едва заметно кивнула в сторону выхода, и он двинулся. Путь до двери был полон преград и длился, казалось, непостижимо долго, «как будто Посейдон, пока мы там теряли время, растянул пространство». И когда Игги из последних сил доплыл до коридора по морю человеческих запахов и голосов, то неподдельно вдруг удивился свежему, прозрачному воздуху, летнему сквозняку и прохладе. Он шумно вдохнул, как ныряльщик, выбравшийся наконец с глубины, напоролся взглядом на телефон, вспомнил, что так и не дозвонился до мамы, примерился, хватит ли ему сил на звонок, и с облегчением понял, что нет.

Коридор уходил куда-то во тьму закрытых дверей, и Игги понял вдруг, что был здесь гостем трех комнат. И хоть запрета не озвучили толком, он знал, что в остальные ему не позволялось. Какая, в сущности, разница, что таилось за другими дверьми, в других комнатах, которые он был не в силах ни посетить, ни посчитать. Поспать бы еще сколько-то там, в ее ревире, проснуться снова от невесомой руки, пробирающейся под одеяло. Этот эпизод он был готов вырезать и закольцевать, как в безвкусном артхаусном кино, выпросить бы у Режиссера пленку. Игги почти толкнул заветную дверь, но неведомая сила на секунду опередила его и потянула ручку с той стороны. Недавние демоны всплыли в дверном проеме. Перловка. Пепел. Бесполость. Игги попятился назад, Ба поднажала и нагнала его в два счета.

– Ишь ты, напужался, касатик?

Он бы не нашел что ответить, дай она ему время подумать, но Ба проявила недюжинное понимание и ответа ждать не стала. Доплыла до него, обдала старческим бессильным морозцем и двинулась дальше по коридору, словно сквозняк потянул ее на кухню, как острое перо, вытащенное спросонья из подушки.

– Что ж ты так напужался-то. – Ее шелестящий сухой голос доносился уже из прихожей. – На вас, живых, не угодишь.

Игги ринулся в комнату и с грохотом захлопнул дверь, навалился на нее всем телом, словно та могла уберечь его от несуществующей погони, затих, прислушался. Янин микромир предстал перед ним прежним – неухоженным, брошенным будто бы впопыхах, лишенным шарма хозяйки, но защищенным и неприкосновенным. Игги махом отогнал назойливую мошкару полуосознанных мыслей, чем конкретно тут занималась загробная Ба, и нырнул под одеяло. Проваленная кровать зверино взвизгнула и уступила безжизненному телу.

В ушах стоял застольный гомон, глаза слезились, голова болезненно кружилась, даже не так – казалось, это тело кружилось вокруг головы, словно начинающему факиру удалось ее отпилить, а приделать обратно никак не получалось. Жертва, услужливо предложенная Морфею, его не воодушевила, и вместо сна в голову сыпало доморощенное конфетти, криво нарубленное тупым тесаком, приспособленным в лучшие времена для шинковки капусты под закваску. Янин взгляд на лестнице, их перекур под фонарем на границе, раздавленная в руках летучая пепельная мышь и сразу за ней – накрахмаленная болонка. Плачущая тетя Зоя, растерянный Славик, и комья земли, падающие смертоносным градом на крышку аквамаринового как его там. Крохотные тельца воспоминаний стукались друг о друга и крошились в рубиновую сечку. Маята нарастала, шумная, невыносимая, неотступная, та самая маята, которую он так успешно обменял на билет в резиновый край.

Это была маята гончей перед сиплой командой охотничьего рожка, маята боксера за доли секунды до начала боя, наконец, маята поэта перед выходом на нетронутый белый лист, словно на мартовский лед, маята отрывистого «сближайтесь», с которого кончился Пушкин и началась кровожадная русская литература. Этот зуд он узнал сразу, этот праздничный зуд, с которым можно было проходить три дня кряду, а можно было не вынести и получаса. Предстихотворная лихорадка, острая изрубленная молния, за которой следовал неотвратимый гром. Священный горн Парнаса. Игги не писал с тех пор, как уехал, ни строчки, как отрубило. Не писал и даже не сублимировал попыток – просто принял, что у всякого бегства своя цена и ему назначили эту. И теперь вдруг всё вернулось – разом, будто хранилось на антресоли с парадным сервизом, пылилось и ждало. И он тоже ждал, куда сильнее, чем позволял себе признавать.

Игги отбросил сомнения вместе с одеялом – одним широким жестом, подскочил к столу, бесцеремонно выдвинул ящик и судорожно, словно задыхающийся астматик или торчок на грани абстинентной катастрофы, начал рыться в нем. Ручка нашлась сразу, а с бумагой пришлось повозиться – он не посмел тронуть пожелтевшие дипломы и грамоты, отверг мятые счета за межгород и был вознагражден за благородство – потрескавшееся дно ящика было устлано сероватыми листами А4.

Едва ли нам есть на что, но давай поспорим… море, горе, боли, зори? Слова подгонялись друг к другу туго, с зазором, словно механизм от долгого бездействия заржавел и никак не мог набрать прежних оборотов. Давай поспорим… Давай… Вскоре? Взморье? Игги бубнил набившие оскомину и не придирчивому читателю рифмы, пытаясь по обыкновению нащупать ритм, но сбивался то на однородное стаккато автобусных шин, хореем прокатывающихся по жирным линиям на приграничном асфальте, то на амфибрахий, вынесенный из разваливающихся пригородных электричек. Нужного ритма не находилось. Просторе, хоре, зерен. Светофоре, воре, надзоре. За стенкой зычно завыла какая-то женщина, не тетя Зоя, ее плач он научился различать, другая, новая, и тут он вдруг услышал его – ритм, с которым живые руки бросали мертвую землю, новый для него, нестройный на первый взгляд ритм. И ритм подхватил его, опустошенного, выжженного, живого разве что наполовину, и понес за собой.

Незнакомая женщина выла, плакальщицы орали, а он писал. И с каждой литерой, с каждым новым знаком ему становилось легче и прозрачнее, будто замогильная муть оседала, оставляя внутри чистый нетронутый источник, его истинное и неприкосновенное. А потом всё кончилось. Нет, конечно, кончилось не всё, нечеловеческий вой только усилился, и гул в соседней комнате заметно нарос, а вот поэзия кончилась. Игги перечитал написанное, помотал головой, словно не признал собственного авторства, прилежно сложил лист вдвое, затер образовавшийся шов ручкой, потом сложил еще вдвое, спрятал получившийся прямоугольник под подушку и впервые за все эти сто восемьдесят сколько там дней сыто, привольно уснул.