Наверное, они уснули. И в этом выкраденном у вселенной сне Игги причудился бархатный нежный кокон, в который его закутывал не то сказочный заботливый паук, не то сама природа в лице не до конца почерневшей северной ночи. И такое непомерное спокойствие овладевало им с каждым новым витком, такое сытое равнодушие, что он без всяких колебаний остался бы там, в беспредметной невесомости, если бы было можно. «Если бы» – идиотское условное наклонение, которому в его жизни было тесно. Если бы не пожары, он бы никогда не уехал. Если бы не возвращение, он не оказался бы в этой не располагающей ко сну постели. Если бы не отмененные электрички, если бы не перекур посреди нигде, если бы, если бы, если бы. Ему казалось, что кто-то толкнул его в пропасть безвременья, в воронку безвластия судьбы, и он летел все эти одномастные сто восемьдесят четыре дня (и даже тут ошибался – сто восемьдесят пять), лишенный всякой предначертанности, и только теперь разбился. И в этом столкновении с дном, именно в нем, он открыл для себя такую чарующую определенность, что никто и никогда не посмел бы изъять его оттуда, и не существовало такой силы, которая сдюжила бы выволочь его из этой проникновенной тьмы на свет.

Как и всякий загад, этот оказался недееспособен и небогат. Никакой силы не понадобилось – хватило пары-тройки горластых мужиков. Зой, это вот от ребят бутыль, это от Михалыча прозрачненькая, иностранная какая-то, посмотри. Моя тоже тебе передала первачок, если получится, припаси, сразу на стол не выкатывай, перебьются. Зой, а девка-то ваша приехала? Ну и хорошо, батю хоть проводит по-человечески.

Игги поискал Яну в смятой постели рукой, не размыкая век. Не нашел. Ее потустороннее свойство появляться из воздуха и в воздухе же растворяться поначалу казалось необременительной особенностью, забавной деталью, но чем дальше, тем больше настораживало. Брошенные одним из родителей дети проносят иррациональный страх вновь оказаться оставленными через всю жизнь, проносят незаметно, как размытое родимое пятно на затылке, удачно замаскированное спутанными волосами. Аист ненароком ущипнул, а след взял и остался. Разумеется, аист, кто ж еще подсобит понесшим от святого духа.

Он скатился с постели второй раз за утро и второй же раз нашел себя потерянным и обескураженным. Солнце из комнаты ушло. И вы совершенно напрасно приняли предыдущее предложение за неловкую аллегорию, Яна тут была ни при чем. Солнце действительно ушло вместе со своим фирменным прозрачным светом, вытеснивший его мерклый воздух помутнел и плескался за окном, будто застойная вода в освободившейся от цветов вазе. Мужики в коридоре продолжали вещественно соболезновать. Это вот из деревни сноха привезла, вчера еще бегал. Игги вспомнил, что вообще-то шел в комнату за мобильником, и действительно нашел его под кроватью, иконка батареи мигала безнадежным красным. Он полез в контакты, получилось не сразу – руки дрожали, словно утру предшествовало безудержное веселье. Телефон издал фальшивый писк, слабый, предсмертный, и, прежде чем экран погас, Игги на долю секунды увидел цифры. Знакомый с детства номер повел себя как пожилая выдрессированная собака при виде хозяина – степенно лег на закрепленное за ним место в ячейке памяти.

Игги потянул дверь, полный решимости позвонить-таки маме, и даже сделал шаг за порог, но та самая ведущая нога неожиданно уткнулась во что-то мягкое, покорное, приветливо человеческое. Его заторможенный взгляд даже упал на мягкое и вроде кое-как вобрал его в себя, но смутно, так китайский дешманский фонарик выхватывает силуэт в темноте, без объема, линейный рисунок, схематичный набросок. Тем более просто вобрать ведь мало, надо еще обработать, проанализировать, сделать заключение – на всё это изможденное сознание, разумеется, было неспособно. Цепочка прервалась на зрении, и именно ему было уготовано самое каверзное – кадр за кадром прорисовать абсурдистский ролик, в котором босая среднестатистическая нога со всей дури врезается в умиротворенную волосатую свиную голову.

– Что за…

Читатель, полагаю, на собственном опыте имел удовольствие убедиться, что всё самое интересное во всяком переплете начинается прямиком после мысли «а вот это уже перебор». «Перебор» работает не хуже того самого «сим-сим», наравне с годными отворяющими заклинаниями. Так что тяните до последнего, стирайте зубы в пыль, но не произносите роковых слов. К Игги этот совет уже не относился, в последние сутки он приспособился использовать треклятый «перебор» вместо укрепляющей мантры. Нога угодила куда-то выше мясистого сплющенного пятачка, в район скулы, если понятие «скула» уместно в отношении пышной, волнами расплывающейся хрячьей морды. С определениями, одним словом, выходила некая сумятица, зато саундтрек подобрался надлежащий:

– Эй, жених, поосторожней там!

– Под ноги смотри, малой.

– Ну полегче-полегче, куда прешь.

Игги отшатнулся обратно в комнату, схватился за косяк, однако тот поехал вслед за рукой, так что устоять на ногах удалось не без усилий. Игги справился во многом благодаря разухабистому мужицкому гоготу, под который до дома-то пройти бывает боязно, а уж шлепнуться на ровном месте – тем более. Мужчины были как на подбор: плечистые, небритые, грозные. Опустившиеся витязи, заплутавшие варяги, все в одинаковых черных робах с нечитаемыми нашивками.

– Простите, извините, пожалуйста…

В другой раз Игги посмеялся бы, что свинячья туша, закутанная в холщовый с прорехами мешок, вместе с его невнятным блеянием воссоздавали весьма достоверную колхозную атмосферу. То в другой раз, а в этот он некстати вспомнил, как еще недавно обещал всё искупить, чуть не плача, там, на границе. Люди в одинаковой, не считываемой с точки зрения сакрального смысла форме настораживали Игги, он снова почувствовал себя ненадежным и бросающимся в глаза со всей своей патологической ненадежностью.

– Это вы нас, Игнат, простите. – Янина мама переоделась в черное и относительно блинного заляпанного халата заметно похорошела. – Яночка в парадной, курит.

По пути до входной двери он споткнулся еще дважды, снова напрочь забыл про причитавшийся ему как образцовому арестанту телефонный звонок, задел плечом кого-то из витязей, расступавшихся с нескрываемой насмешкой и показательной неспешностью. Поднимавшийся по лестничному пролету дым выдал Яну моментально.

– Там у нас свинья в коридоре. – Эхо придало вступительной фразе античный привкус.

– Ты, надеюсь, не про мать?

Она стояла к нему спиной, наклонившись всем телом к разбитому закоптелому окну, из которого словно выгрызли куски стекла в нескольких местах.

– Да нет, конечно. Натуральная свинья! Ее военные какие-то принесли.

– Какие еще военные?

– Не знаю, ну такие, здоровенные, в черном.

– А-а-а, эти. – Она протянула ему пачку, по-прежнему не оборачиваясь. – Это с его работы. Какие они тебе военные? Чоповцы они обычные, не дрейфь.

В парадной пахло смесью пережаренной еды, кошачьей мочи, никотина и гари, Игги закурил и встал рядом, у окна, едва ли хоть сколько-то выполнявшего вентиляционную функцию.

– Ты вроде говорила, что он военный, вот я и подумал…

– Неа, подумать-то ты как раз и забыл. Когда я тебе говорила, что он военный?

На синей, в три слоя выкрашенной стене четвертым декоративным слоем лежала смесь гари и пыли, непрозрачная потрескавшаяся пленка под старину. Из-под нее выглядывали уходящие в небытие надписи: «твое время на исходе», «прости меня, королева», что-то неразборчивое про двадцать третью квартиру и снова про королеву, но уже отборным матом.

– Слава говорил.

– Нашел кого слушать, Славик же не тебе говорил, а дежурному, чтобы пропустили. А он… – она сделала такое весомое ударение на «он», что, упади это слово на крышку гроба, та могла бы и треснуть. – Он рядовым охранником в супермаркете был, когда началось, они с дружками решили еды по-быстрому хапнуть и все там и остались. Так что человек, считай, горел на работе. Ну… пока не сгорел.

Она хмыкнула, выученным жестом выбросила окурок через одну из рваных дыр в стекле и повернулась к Игги:

– Послушай сюда.

Кто придумал, что шепот смягчает острые углы? Игги на собственном опыте убеждался в обратном. Она бы продолжила, но тут рядовые чоповцы громыхнули дверью и начали на разный лад прощаться с хозяйкой. Яна снизила громкость до минимума и наклонилась к нему, от нее по-прежнему пахло потерянным домом, Игги зарекался придумывать этому запаху определение, вот как теперь стереть его из памяти, как изничтожать?

– Тут больше никому нельзя верить. – Ее горячее сбивчивое дыхание было так близко, в волосах, у козелка, под мочкой, что, скажи она ему сейчас четырехзначный пин-код от карты с нескончаемым запасом денег, – он бы и его не запомнил. – Все, кого ты знал, будут гнать не по-детски, а ты молчи и смотри. Верь только своим глазам.

Витязи миновали их молча и почтительно, склонив головы, парочка даже поклонилась до одури неуместным старомодным поклоном холопов на приеме у князя, Яна едва заметно кивнула в ответ, и Игги снова подумал, что они выглядят довольно угрожающе, желудок совершил тревожный кульбит.

– А тебе?

– Что мне?

– Тебе тоже нельзя верить?

Она закатила глаза и вновь дала ему все поводы почувствовать себя кретином, благо саморазрушительные механизмы отказали прямиком после защитных, и он просто ничего не почувствовал. В общем-то Игги всё больше походил на отжившую «Ниву», в которой под чутким управлением Славика отказывал прибор за прибором. «Твое время на исходе», – прочитал Игги еще раз и с неподобающей радостью согласился с таинственным изречением.

– И мне нельзя. «Никому» не предполагает исключений. Сделаешь одно, за ним еще одно, а потом – хоп! – и пропал.

Пропал-то он уже приличное время назад, еще в автобусе, и теперь пропадал повсеместно – в этой квартире, на этой лестничной клетке, в этих травянистых насмешливых глазах, в чужих семейных ссорах, в собственной апатичной растерянности.

– А листовкам тоже нельзя верить?

– Листовкам? – Она сощурилась так презрительно, что Игги засомневался, видел ли он их наяву или только привиделось ему.

– У тебя в сумке.

Янино лицо потемнело, как предгрозовое беспокойное небо, и перестало отражать какие-либо эмоции. Мрамор. Нет, бетон. Влажная тяжелая смесь, отвердевающая на воздухе.

– Какого ты полез вообще в мою сумку?

– Я… – Он ненавидел это заикающееся мычание, пытался даже бороться с ним, но оно возвращалось всякий раз, когда он меньше всего его ожидал. – Я не лазил, мне Славик показал.

Ее лицо потемнело пуще прежнего, и он приготовился принять на себя тот электрический разряд, с которым не справился бы ни один громоотвод. Но беды тяготеют к нежданному и игнорируют предсказанное.

– Да, им как раз можно верить. Но я их не привозила, Славик тебе ничего не показывал, а ты не видел. Понял?

– Понял, не дурак.

– Пойдем. Вам пора уже.

Яна перепрыгивала через ступень и отдалялась так неминуемо, что Игги даже не решился ввязаться в погоню. В конце концов, чего-чего, а охотничьего инстинкта к настоящему моменту в нем не удалось пробудить ни одному живому существу.

Славик ждал его в коридоре, тот самый Славик, которого минутой раньше Игги сдал с потрохами и нисколько не жалел об этом. Надо было ехать за телом, но, прежде чем выйти, Игги проявил невиданную для себя последовательность и позвонил-таки маме. На том конце не ответили, он вслушивался во вкрадчивые гудки и представлял, как мама с самого утра сидит на станции, терялся в обрывочных догадках и невнятных предположениях, почему она не знала об отмененных электричках или хуже – знала, но не сказала ему. Тихие синтетические гудки то ускорялись, то подвисали, Славик переминался с ноги на ногу в великоватых отцовых лакированных ботинках, в таком же великоватом и, по всей видимости, тоже отцовом парадном костюме – брючины пришлось подвернуть, рукава прикрывали ладонь так нагло, что торчали только последние фаланги. Между гудками Игги зачем-то попытался представить покойного, и воображение выдало портрет свирепого великана: жесткая, позаимствованная у хрячьей морды щетина, напирающие друг на друга желтоватые верблюжьи зубы, волосатые диспропорциональные руки, басовитый голос, от которого подрагивают советские рюмки.

– Ну, едем? – Славик терял терпение.

– Поехали.

«Нива» дергалась, чихала, стонала, выла, в общем, всем своим видом демонстрировала изможденность, но упертый погонщик безжалостно гнал ее по неведомому шоссе в сторону области. Город кончился, началась промзона, щербатая, пыльная, просмоленная, пустая. Ехали в тишине, Игги перебирал в голове подходящие заходы для начала разговора, как домушник-неудачник перебирает отмычки. Сначала хаотично, наудачу. Потом – последовательно, одну за одной. Он думал, каково это – ехать за телом собственного отца, пытался примерить эту роль на себя, как чужую сорочку, но она никак не садилась.

Они свернули на проселочную дырявую дорогу, машину затрясло. По обеим сторонам качались молодые березки, в лобовое то и дело врезались жирные жуки, обращающиеся янтарными липкими кляксами, ссохшиеся дворники со скрипом размазывали их по стеклу. Какая же это всё-таки ересь – связывать тоску по родине с березами, придумал же кто-то подобную околесицу первым, и остальные ведь подхватили. Он тосковал по языку, по раздолбанным дорогам, по вольному ветру, по мелочам, которые имеешь обыкновение не замечать, покуда не лишишься. Но ни разу – по березам. Их и в Буржундии было навалом.

Наконец они подъехали к необъятному металлическому ангару – площадка перед ним была уставлена машинами. Кто-то перепарковывался, кто-то уезжал, другие освобождали багажник и складывали сиденья, третьи вполголоса переговаривались. Лесной муравейник, черная тайная месса. Игги вгляделся в небрежно начертанные над входом буквы, корчащиеся в виттовой пляске, – сизая краска сплывала с трафаретных контуров свободолюбивыми подтеками. Пункт выдачи останков лиц, пострадавших при ЧП. Пострадавших? С каких это пор «пострадать» и «умереть» приравнивалось друг к другу? Славик потянул бардачок, тот ударил Игги по коленке, бумаги с готовностью вывалились. Славик полез собирать, Игги тоже полез, и они со всей дури стукнулись головами. Славик отпрянул, потер висок, и Игги увидел слезы в его глазах, но моментально убедил себя, что это всё из-за удара.

В ангаре было людно, муторно, душно и так непереносимо воняло горелым, что глаза непроизвольно слезились. И действительно – тут плакали все: и посетители, и работники за пластиковыми шаткими столами, подходящими скорее для парковых летних кафешек, нежели для последнего скорбного причала. Большая часть здания скрывалась за гипсокартонной наспех возведенной стеной, в которую была врезана единственная хлипкая дверь, такие устанавливали раньше в больничных или привокзальных туалетах. Славик отдал документы первому попавшемуся работнику, и они принялись ждать. Глазастая чернявая девушка выкрикивала фамилии хлестким – ваше слово, товарищ Маузер – голосом, подсовывала подошедшим на подпись серый миниатюрный бланк и направляла за стену, откуда они уже не возвращались. Человек с нормально функционирующей фантазией придумал бы с сотню пугающих сравнений для этого места, две сотни эпитетов, три десятка названий, но ни Игги, ни Славик больше не были такими людьми. Они стояли в самом углу, прислонившись к стене, и смотрели в общую неопределенную точку, которая незримо высилась над человеческой массой. Время здесь сложило свои полномочия задолго до их прихода – оно больше не тянулось, не текло, не длилось. Оно не существовало. Выйди они и обнаружь, что наступила ночь или новый день – никакого удивления не возникло бы. И когда в ответ на очередную заурядную фамилию, от которых давно свербело в ушах, Славик дернулся, будто подстреленный зайчик или кабанчик в тире, Игги не сразу сообразил, что это была его, Славина, фамилия.

Они тоже подписали серый бланк, и вошли в ту же дверь, что и остальные, и долго шли по узкому холодному коридору, здоровенные турбины под потолком гоняли воздух, лампы дневного света мерцали, на большинстве дверей не было никаких табличек, а те, что были, ограничивались странными сочетаниями цифр, которые не слишком проясняли предназначение таящихся за ними помещений. Коридор изгибался, словно неповоротливый, плотно пообедавший питон, и кончился точно такой же туалетной дверью, как начался. За дверью их ждал широкий прилавок, такие вы видели миллион раз в пунктах выдачи, прилавок из обыденной жизни, в которой никому и в голову не пришло бы построить отдельный ангар для выдачи тел. Они отдали бланк, и бессловесный мужчина с темными надутыми мешками под глазами поискал что-то в компьютере, потер воспаленные глаза, продиктовал бесконечный номер в рацию и механически произнес:

– Здесь выходите на улицу, – он кивнул в сторону двери, выкрашенной в тот же агрессивный фиолетовый, что и стены. – Вдоль здания доходите до своей машины, дальше по указателям едете на служебную парковку, там вам всё вынесут.

Они подготовили веревки, по очереди подергали умело наваренную на крышу «Нивы» решетку и приготовились прилаживать на нее гроб, но двое спортивных парней в запыленных рабочих комбинезонах вынесли им что-то совсем другое, чужое, не то. Славик и Игги уставились на продолговатый цинковый короб длиной не больше метра, переглянулись и замотали головами.

– Чего стоите? Укладывайте.

– Это не наше. – Славик говорил в разы решительнее, чем говорил бы Игги, но, видимо, всё-таки недостаточно.

– Как не ваше? Ваше.

Парни сделали показательный шаг вперед, но они и без того стояли так близко к машине, что добивающего эффекта не случилось.

– У нас останки. – Славик не отступал и не думал даже отпирать машину.

– Ну! – Тот, что повыше, раздраженно харкнул. – Вот ваши останки.

– Нам гроб должны были дать, от муниципалитета.

– Гроб вам на кладбище дадут, в «Ритуале». А здесь у нас гробов нет, здесь только останки.

Игги бы сдался на этом этапе, уступил бы, но Славик категорически был не готов допустить, что в этом убогом, грязно заваренном ящике могло поместиться тело его отца.

– И это всё?

– На вас только один записан. Бери давай, пацан, не тупи.

– Но… – Он не отводил глаз от короба. – Сюда бы собака не поместилась.

– Сгорела бы – поместилась. – Второй рабочий впервые подал голос, и голос этот был недобрый. – Не вошкайся, грузи.

Теперь ухабистая грунтовка отзывалась не только стреляющей болью в крестце на каждом буераке, но и лязганьем металла об металл. Они привязали короб на крыше, но во многом лишь потому, что оба не смогли отказаться махом от первоначального плана, а так он легко поместился бы и в багажнике, если опустить сиденья. Славик пошарил рукой в разодранной обтяжке двери и выудил из одному ему известного тайника мятую, перепачканную мазутом пачку «Мальборо». Сигарета осталась одна, и они поделили ее по-братски: тяжка через тяжку.

– Мне было лет десять, меня мать отправила на рынок за мясом к праздникам, там ей тетя Валя какого-то домашнего отложила, чтоб не только кожа и кости. И впервые в моей жизни дала мне тыщу одной бумажкой. Я так за нее трясся, за эту тыщу, руку из кармана не вынимал, чтобы не потерять. Там идти-то не так близко, до Большого, а я переочковал и всю дорогу бежал. Ну вот, я прибегаю, короче, а прямо возле рынка какие-то буряты, или кто там, торгуют дерьмом мезозойского мамонта. Так вот это дерьмо чуть ли не оторванные конечности и выпавшие зубы обратно приращивает. Ну они навешали мне лапши, пофиг, что ребенок, им бы лишь впарить. А у нас мать в реанимации тогда работала, там как – всю ночь на ногах, и вот ноги у нее жутко болели.

Они вывернули на трассу, и Славик замолчал, пришлось переключиться на пятую, та по-прежнему вылетала, он по-прежнему держал.

– Купил? – Игги силился понять, зачем он это рассказывает.

– Ну да, тыщи едва на банку хватило, они еще скидку сделали.

– Влетело?

– Да я два квартала не прошел, как осознал. Вернулся, а их и след простыл. Думал, домой нельзя, в Москву надо драть на попутках. Короче, весь день шлялся, оплакивал свою сиротскую судьбу. Кошмар просто, как вспомню.

И Славик снова замолчал. И промзона опять была пыльной и пустой, но на этот раз она показалась Игги в первую очередь бесхозной. Брошенные погрузчики, распахнутые склады, выгоревшие тенты, в салоне несносно пахло бензином, но окон не открывали, в воздухе висела угарная едкая пелена.

– Слав, ты почему вспомнил?

– Ну как, братан… второй раз в жизни доверили что-то серьезное, а я опять возвращаюсь с херней какой-то.

И они оба засмеялись в голос, тем бесхитростным пацанским смехом, который запросто перекрывает звяканье цинкового короба с останками о приваренную к «Ниве» раму.