Она не шевельнулась. Стояла неподвижная, надменная и злобная, плотно сомкнув губы.

Дариус оторвался от ее губ и посмотрел на ее каменное лицо. Он вспомнил, как она вся светилась всего несколько минут назад, до того, как он все испортил.

Он вспомнил, какой она была на днях – теплой и податливой, отчего у него закололо сердце, его крохотное, твердое, предположительно несуществующее сердце. Он почти чувствовал манящее прикосновение ее губ, притягивавшее его, когда ему надо было от нее оторваться. Ее нежное упорство лишило его всякой защиты и здравого смысла.

Вот так.

Он провел губами по ее щеке.

«Прости».

Он услышал, как у нее перехватило дыхание.

Он очень нежно поцеловал уголок ее рта.

«Пожалуйста, прости меня».

По ее телу пробежала дрожь.

Он поцеловал ее в нос.

Ее сомкнутые веки дрогнули.

Он легонько коснулся губами ее бровей.

Она тихонько ахнула.

Он поцеловал ее в висок и в уголки глаз. Поцеловал в ухо и пробежался поцелуями по подбородку, потом перешел к другому уху.

Она издала глухой вздох, подозрительно похожий на хихиканье.

Он пробежал поцелуями по ее лицу, и оно расслабилось. Однако он не останавливался. Он дразнил ее, играл с ней, пока она наконец не подняла руки и не ухватилась за его плечи. Она повернула голову, чтобы поймать губами его губы, и, когда коснулась их, он замер, словно они целовались, как дети, словно он раньше ее не целовал, что все в первый раз, все внове, все – сплошное открытие.

Так и было.

Ее губы затрепетали от его нежного поцелуя, и внутри у него тоже все затрепетало.

Он обнял ее, теперь осторожно, словно нес охапку нежных цветов. Вдохнул ее запах, слаще и душистее, чем у любого цветка. Он сам не знал, что чувствует, знал лишь, что хочет, чтобы это мгновение не кончалось. Он поцеловал ее крепче, но растянул поцелуй, сдерживаясь, даже когда чувствовал, что его одолевает желание, столь же сильное и неотвратимое, как прилив. Их языки встретились, и ее вкус тоже был сладок, свеж и неотвратим, такой же естественный, как прибой у уреза воды.

Это был поцелуй, всего лишь поцелуй, и в поцелуе было все.

Он обнял ее крепче, давая больше, чтобы получить больше тепла, легкости и странного чувства начала чего-то нового. Ее тело подалось, прижавшись к нему, пока она играла глубоким поцелуем, исследуя его, изучая, впитывая его так же медленно, как он, в такт биению сердца.

Так же медленно в нем зарождалось чувство. Оно пришло откуда-то из незнакомой глубины. Он не мог ему противостоять, и оно переросло в томление столь сильное и мощное, что он отступил на шаг и прислонился к мраморному столу.

Он оторвался от ее губ, чтобы покрыть поцелуями ее щеки, брови, дивную округлость уха и плавный изгиб шеи. У нее перехватило дыхание, и она тяжело вздохнула. Потом подняла руки с его плеч и обхватила ими его шею.

Он крепче сжал ее в объятиях, прижимая к себе. Его руки прошлись у нее по спине вдоль позвоночника и двинулись ниже… Его руки скользили, гладя восхитительные округлости ее зада и прижимая ее к его восстающему естеству. Она замерла, но через мгновение подалась и прижалась к нему.

Его самообладание дало трещину.

Он снова прижался к ее губам, и на этот раз поцелуй был долгим и жарким. Он подхватил ее, повернул и посадил на стол. Она прижалась к нему, и он опустил руки вдоль ее платья до самого подола. Проник руками под платье и нижнюю юбку, задрал их вверх по ее ногам и схватил ее за лодыжки. Он медленно повел руки вверх по ее ногам, шелковые чулки шуршали под его ладонями.

Он двигал руки все выше, к ее коленям, поднимая вверх платье и нижнюю юбку, шуршавшие от его движений. Он провел пальцами по подвязкам, но не стал их развязывать. Он поднимал руки все выше, и все это время они целовались, но не как дети, а как возлюбленные – жадно. Каждая клеточка его тела ожила от наслаждения и чего-то еще, чего он не знал и не мог определить.

Он провел рукой под тонкой тканью панталон, направляясь туда, где они скрывали заветное местечко между ее ног. Сердце у него колотилось, как паровая машина, словно он раньше никогда не прикасался к женщине. И поэтому он почти что испугался и всего лишь провел указательным пальцем по курчавым волосикам. Дариус почувствовал, как она вздохнула. Тут он оторвался от ее губ, и она поцеловала его, как он ее: чуть касаясь щеки и уха. Он почувствовал, как она кончиком языка провела по мочке уха, после чего ее губы опустились к подбородку.

Он касался ее так же нежно. Дразнил, пока не почувствовал, как она прижалась к нему, прося еще больше. Дариус с силой прижал к ней ладонь. Она качнулась в такт его движению, дыша все чаще и чаще.

Он тоже задышал чаще, нарастающее удовольствие невыносимо его возбуждало. Он не видел ничего вокруг, кроме желания войти в нее и взять ее целиком. Однако он дал ей удовлетворить саму себя, пока не ощутил, как она задрожала в конце. Она тихонько ахнула, застонала и уткнулась лицом ему в шею.

Он обнимал ее, сердце у него колотилось так, что, казалось, весь мир вибрирует вокруг него. Сознание затуманилось от жара, возбуждения, восторга и желания. Он позабыл о рассудке, не говоря уже об осторожности.

Он едва понимал, что делает, когда потянулся к пуговицам брюк. Это было инстинктивно. Но тут она схватила его за галстук, заставив посмотреть ей в глаза, и прохрипела:

– Ради бога, одумайтесь. Поглядите на меня. На меня. Я не одна из ваших подстилок.

Он посмотрел на ее лицо небесной красоты, и последние слова обожгли его, словно удар кнутом. Он внезапно отстранился и отступил на шаг.

Шарлотта одернула юбки.

– О, глазам своим не верю, – проговорила она. – Вы, вы… – Она резко выдохнула. – Черт подери, что это я вас обвиняю? Однако вы не очень-то заботитесь о женщинах, нет?

Дариус едва понимал ее слова. У него в ушах грохотало лишь «Я не одна из ваших подстилок».

Тепло, томление, торжество и удовольствие рассыпались в прах под ледяным потоком этих слов.

Он стоял, потрясенный и устыженный.

Это дочь дворянина.

Единственная незамужняя дочь дворянина.

Это даже не глупость. Это бесчестие, мерзость.

И смятение. Он же слуга логики, а не похоти. Никогда, никогда еще физическое влечение не заставляло его забыть обо всем, как несколько секунд назад.

Шарлотта соскользнула со стола и поправила юбки. Потом бросила на него презрительный взгляд.

– Не надо так пугаться, – произнесла она. – Я никому не скажу.

Эти слова застали его врасплох Он был ошарашен собственным поведением, слишком потрясен, чтобы заметить ее язвительный тон. Он понял только смысл слов и гадал, не оглох ли он вместе с потерей рассудка и чести.

– Пугаться? – переспросил он, не веря своим ушам. – Пугаться? Мне? Вас?

Она вздернула изящный подбородок.

– Шляпку подайте, пожалуйста, – сказала она таким тоном, будто обращалась к лакею.

Его всего трясло от бушевавших внутри чувств, за малым не тошнило. Он взял ее отделанную рюшами шляпку и протянул ей. Потом открыл дверь.

Шляпку она не надела, всего лишь взяла за ленты, словно та вся была в грязи.

– Я никому не скажу, – повторила она с презрительной улыбкой. – В конце концов, об этом даже и говорить-то не стоит.

Она величаво выплыла на улицу, гордо подняв голову.

Дариус захлопнул дверь.

Услышав этот звук, Шарлотта со свистом выдохнула.

– Вот ведь идиотка! – прохрипела она. – Да как ты могла?

А как она не могла?

Он приводил ее в бешенство, и она была очень уверена в себе, несомненно, она могла ему противостоять и могла дать отпор его развязному поведению. А он думал, что нужно лишь действовать, как сердцеед, и ее сердце дрогнет, после чего она сдастся.

Она думала, что сможет показать характер. Как же было легко превратить себя в каменную статую!

А потом, потом…

…легкое прикосновение его губ к ее коже, нежность, заставшая ее врасплох, отчего заныло сердце.

Коварство. Всего лишь коварство опытного распутника. И она сдалась. Моментально.

О, но на мгновение, на мгновение, стоящее целой жизни, ее охватила невыносимая сладость. За эту маленькую жизнь она снова стала молодой и снова могла верить. За эту маленькую жизнь в ее сердце проснулся росток нежности и расцвел благодаря теплоте.

Именно теплоте.

Эвфемизм похоти.

И все же за эту маленькую жизнь ей было тепло, легко и надежно. За эту жизнь желание превратилось в радостный росток нежности.

Как она могла обмануться?

Легко, слишком легко.

Она поднесла к губам два пальца. Они распухли и горели. Внизу тоже все распухло и горело – там, куда десять лет не проникала ничья рука, кроме ее собственной.

Как же нежно он ее касался. Она вспомнила, как он заключил ее в объятия, и она почувствовала себя любимой. Она даже представила, как у него дрожат руки… но дрожала она, одураченная, объятая ожиданием, надеждой и наивной игривостью.

Она едва помнила себя девушкой или возбуждение, которое она чувствовала так давно, когда ее впервые обнял мужчина.

Она изо всех сил старалась забыть, как безответственно она тогда себя вела. Ей было невыносимо об этом думать: о мгновенном помутнении рассудка и стыде после, о том, что она так легко отдала, отдала самое драгоценное, что только есть у женщины. Стыд жег ее так, что она думала, что умрет от него. Временами она надеялась, что так и будет.

Она сомневалась, что у них с Джорди Блэйном было время для нежности, даже если бы он был на нее способен, что очень и очень сомнительно. Их несколько встреч были тайными и торопливыми. Она безумно его любила – или думала, что любила, – и совершенно ничего не смыслила в любви. Она чувствовала удовольствие – или безумие от увлечения – просто от того, что она рядом с ним, что становится дерзкой и отчаянной.

«Вот так, папа. Так быстро забыл маму? Женился снова, словно не было ее, и нет меня? И меня забудешь, да?»

Злоба, одиночество, страх потерять отца, как и мать. Теперь она понимала, что к чему.

Ее обуревали чувства куда более сильные, чем те, с которыми могла справиться избалованная и ни в чем не нуждающаяся девушка.

Однако она наверняка многое забыла, поскольку ничего из ее воспоминаний не шло в сравнение с тем, что она испытала чуть раньше с мистером Карсингтоном. Если бы он ее не поддержал, она бы рухнула со стола и растеклась был лужей на полу.

Негодяй. Будь проклят его опыт.

А она – величайшая невежда из всех женщин на свете.

Еще минута – и он бы овладел ею прямо там, на столе в коровнике, как гулящей дояркой на непристойных картинках, которыми братья пытались повергнуть ее в шок.

Еще минута – и…

Но этого не случилось. Она сама не знала, когда и как она обрела в себе твердость, чтобы остановить его, но обрела.

Потом – она и тут понятия не имела, откуда пришло спасение, – она сказала первое, что пришло в голову, и это оказалось именно то, что было нужно. Именно то.

«Об этом даже и говорить-то не стоит».

Она оглянулась на закрытую дверь.

Вот ведь удивительно, что он не вышвырнул ее из коровника.

Он легко мог это сделать.

Он не только крупный, у него еще и мускулы, как у кузнеца.

– Ой! – вырвалось у Шарлотты, и внутри все заныло, потому что она все еще чувствовала тепло его большого тела, силу его мускулистых рук.

Она прижала ко рту сжатый кулак. Надо отсюда уйти. Уйти подальше.

Она торопливо зашагала по тропинке, на ходу надевая шляпку и завязывая ленты.

Бум. Бум. Бум.

Это был звук головы, которую Дариус бил о дверь коровника примерно через десять минут после того, как закрыл ее за леди Шарлоттой.

Ему нужно было кому-нибудь врезать, и логика подсказывала, что лучше всего себе.

– Вот идиот.

Бум.

– Полудурок.

Бум.

– Сумасшедший.

Бум.

Он отошел от двери и опустился на табурет. Там он сидел, обхватив руками голову.

Боль была облегчением для творившегося у него в голове кавардака.

Он подошел так близко, так близко.

Еще минута – и он бы ее изнасиловал. А потом… потом…

Даже думать невыносимо.

Все-таки эта картина предстала перед его мысленным взором: торопливая пробежка к алтарю (все знают почему). Не было бы иной причины, чтобы леди Шарлотта Хэйвард внезапно стала женой младшего и самого неспособного сына лорда Харгейта, чье единственное состояние представляет собой обветшалый дом, который разваливается на глазах.

В таком случае не оставалось бы иного выхода, кроме женитьбы, от чего не отвертелся бы даже Дариус. Неважно, какими несправедливыми и нелогичными он считает правила высшего света, ему их не изменить. Джентльмены должны жениться на девственницах. Если нет, то их ждет либо вечный позор, либо тихие страдания. А еще не ему изменить закон природы, распорядившейся дать женщине функцию рожать детей.

Кем бы еще он ни был, он прежде всего джентльмен, понимающий, что лишить ее девственности, а потом бросить, – совершенно недопустимо.

Ему придется на ней жениться, что, следовательно, означает, что отец станет рассматривать Дариуса Карсингтона как распутного охотника за приданым.

Следовательно, отец станет воспринимать его как беспринципного неумеху. Дариус, казалось, слышал презрительный голос отца: «Ты решил, что будет легче соблазнить невинную девушку и жить за ее счет. Понимаю».

Братья станут презирать. Мама разуверится в нем. Бабушка будет вне себя от отвращения.

А женщина, которой придется выйти за него замуж, конечно же, возненавидит его до гробовой доски за то, что он исковеркал ей жизнь.

– Гм. – Он вцепился себе в волосы. – Гм. Нет. Не думай об этом. Просто… хватит. Ничего не было. И быть не могло.

Чтобы отогнать кошмар, он открыл глаза и оглянулся по сторонам.

Все сверкает чистотой и белизной.

Он вздохнул. Коровник… прекрасен.

Не просто в идеальном порядке, но и организован как надо. Если она не нашла там радикальных изъянов, то там наверняка все тоже… замечательно.

– Черт бы меня побрал, – пробормотал он.

Если бы он спокойно и беспристрастно ее выслушал, ситуация не сделалась бы чересчур эмоциональной, и он не действовал бы по накатанной.

В конечном итоге она дочь лорда Литби. Разве не она ему сказала, что ее отец цитирует его работы? Несомненно, лорд Литби передал свое увлечение агрономией жене и дочери. Разве леди Литби не говорила, что леди Шарлотта – деревенская жительница? Почему ей не знать, как устроена молочная ферма?

И почему бы ей не заключить, что он заинтересован в повышении своего дохода? Какой нормальный землевладелец не хочет повысить производительность своего хозяйства?

– К тому же ты дал ей намек, сам же знаешь, – пробормотал Дариус. – Пытался сразить ее своим остроумием. Гадюка ремонтом-дома-разоряющая. Возможно, она достаточно быстро сообразила, что это не до конца шутка.

Ее мотивы не имеют значения.

Она была права, сто раз права.

Он запустил руки в волосы.

И что теперь?

«Завтра велю слугам вернуть все в первоначальное состояние».

Если бы ему так угрожала другая женщина, он бы рассмеялся.

Но она…

После всего, что здесь случилось?

Она это сделает.

Он напряженно размышлял.

Потом встал и прошелся по коровнику.

Посмотрел сначала в одно витражное окно, потом в другое.

Постучал пальцами по мраморной полке.

Подключил для решения проблемы логику. Рассмотрел вопрос со всех углов зрения.

И в конце, будучи адептом логики, Дариус понял, что выхода у него нет. Он должен пойти к ней и вынести невыносимое, нечто худшее, чем пытка, чума, мор, голод или смерть.

Он должен ИЗВИНИТЬСЯ.

Дариус торопливо вернулся в дом, но узнал, что дамы давно уехали. Он опоздал.

Он размышлял, ехать ли ему в Литби-холл.

Но какова вероятность того, что им удастся поговорить с глазу на глаз? Даже если бы он перед ней провинился, как сделать так, чтобы остаться с ней наедине? Единственный случай, когда родители оставят джентльмена наедине с их незамужней дочерью – это когда они полагают, что он сделает ей предложение.

Надо дождаться завтрашнего дня и обязательно сделать это в Бичвуде. Тут тоже трудновато с уединением, но, по крайней мере, хозяин здесь он. Он не зависит от прихоти чьих-то слуг. Нужно лишь проявить изобретательность, чтобы остаться с ней наедине на полминуты и сказать то, что должно.

Поскольку сегодня уже ничего путного не сделать и поскольку он укрощал свой нрав, Дариус вернулся в коровник, нашел дверь, ведущую на собственно ферму, и осмотрелся там.

Все было именно так, как она сказала.

Бум.

На следующее утро, вызвав у Гудбоди шок тем, что четыре раза переменял костюм, Дариус вышел «на исходную», став у двери в коровник задолго до того, как должны были прибыть дамы.

Он ждал полчаса – никого.

Еще полчаса – никого.

Прошло еще полчаса, во время которых он поправлял галстук, снимал и снова надевал шляпу, смахивал носовым платком пыль с сапог, нахмурившись, рассматривал грязь на платке, хмуро разглядывал складки на брюках и отгонял растерянных пауков, которые не понимали, что их изгнание из коровника – навсегда.

Наконец, он устал ждать и вернулся в дом, высматривая слуг, которых леди Шарлотта могла послать в коровник вернуть все в первоначальное состояние.

Сначала он увидел леди Литби. Она говорила со штукатуром по фамилии, кажется, Тайлер. Получив указания, рабочий ушел, а Дариус подошел к ней.

После обмена любезностями он как бы между прочим сказал:

– Интересно, а где леди Шарлотта? Я хотел с ней поговорить насчет сточной трубы в коровнике.

Леди Литби вскинула темные брови:

– Трубы? Значит, вы вызнали ее секрет.

– Секрет того, что она гораздо умнее, чем хочет казаться, – спросил он. – Или того, что она знает об управлении имением столько же, сколько и мужчина? Или есть еще один секрет, который надо поскорее раскрыть, чтобы знать, что меня ждет?

– Надо было понять, что вы ее разгадаете, – рассмеялась леди Литби. – Среднему человеку это бы не удалось. Если бы она открыла, сколько она всего знает, он бы высмеивал ее и относился к ней свысока.

«Как я», – подумал Дариус.

– Бедняжка Шарлотта должна разрешать всем говорить об агрономии, и самой не вставлять ни словечка, хотя она разбирается в сельском хозяйстве так же, как и они.

– Она несколько замечаний мне сделала, – сказал Дариус. – Я… удивился.

Не говоря уже о том, что повел себя оскорбительно, по-детски, консервативно и в целом недостойно.

– Это неудивительно, если принять во внимание характер ее отца и условия, в которых она выросла, – ответила леди Литби. – Знаете, Шарлотта довольно долго была ему вместо сына.

– Сына, – повторил Дариус, и тут картина мгновенно сошлась. Благодаря болтливости миссис Стиплтон он узнал, что Шарлотта была единственным ребенком почти до двадцати лет, поскольку после родов первая леди Литби уже не могла производить на свет детей. Очевидно, именно тогда, потеряв надежду обзавестись сыном, лорд Литби сделал дочь своего рода суррогатом наследника.

Она видела ферму Дариуса мужскими глазами, оценивая ее возможности, прикидывая прибыли и убытки.

Неудивительно, что она была так довольна. Сквозь накопившиеся мусор и грязь она разглядела истинный потенциал хозяйства и принялась за работу. Когда он ее увидел, она гордилась и была довольна собой, и на это у нее было полное право, поскольку она все верно рассчитала.

Дариуса захлестнули угрызения совести, и даже логика не смогла смягчить боль. Он, гордившийся своим умом и объективностью, повел себя как последний мальчишка и тупица.

Именно это в нем видел отец? Интеллектуальное тщеславие? Незрелость?

В этот момент к ним подбежал державший в руке шапку белокурый мальчишка, очевидно, чей-то подмастерье. Он остановился как вкопанный, лицо его залилось краской. Он поклонился отдельно леди Литби и Дариусу. Потом, зажав в руке кепку, огляделся по сторонам. Он был явно растерян. А еще ему явно велели не разговаривать со старшими без разрешения.

– Да-да? – ласково улыбнулась ему леди Литби.

Осмелев, он затараторил:

– Прошу прощения, ваша светлость, я подмастерье мистера Тайлера, меня зовут Пип. Мне сказали, он меня ищет и что он был тут с вами.

– Он с минуту назад пошел наверх, – ответила она. – В хозяйскую спальню.

– В хозяйскую спальню? – переспросил Дариус. Он велел, чтобы туда никто не входил. – Я думал…

– Знаю, знаю, – проговорила леди Литби. – Нам туда путь заказан. Но вы не представляете, в каком состоянии там штукатурка.

Дариус вспомнил (да и напоминать ему не было необходимости), как куском лепнины чуть не покалечило Гудбоди.

– Конечно. Как-то вылетело из головы. Естественно, там нужен ремонт.

– Ваш камердинер перенес ваши вещи в южную спальню, – сказала леди Литби. – Шарлотта тоже наверху, в угловой гостевой спальне. Она перебирает содержимое преинтереснейшего сундука.

Дариус напряг память. Никакого сундука.

– Какого сундука? – спросил он.

– Ой, а вам разве не сказали? Его нашли, когда прибирались в коровнике, под кучей сломанных стульев и столов.

Наверху в сундуке лежала целая коллекция причудливых масок, с полдюжины изящных вееров, темно-синий шелковый плащ с капюшоном, полотняный корсаж, вышитый райскими птицами, и старомодный корсет. Еще там лежало несколько книг и писем, включая «Похищение локона» Александра Поупа. Страницы там были переложены засушенными цветами: розами, фиалками, маргаритками и незабудками.

Наконец, она обнаружила шелковый мешочек с ленточными завязками. Его содержимое она аккуратно рассортировала и разложила вокруг себя. Нахмурившись, поглядела на таинственный мешочек. Он был достаточно тонким, так что вряд ли это кошелек. Что в нем держали? Носовые платки? Может, это какой-то старомодный нашивной карман, который носили под юбками? Но зачем тогда такие большие и толстые ленты?

Откуда-то справа бархатный голос произнес:

– Это мешочек для парика. Я таких не видел со дня смерти моего двоюродного брата Гектора.

Сердце у Шарлотты тотчас же заколотилось. Она заставила себя спокойно повернуться на голос. На пороге стоял мистер Карсингтон, прислонившись к косяку и скрестив руки на груди.

И давно он там стоит, наблюдая за ней?

А разве «стоит» адекватное слово для него? Казалось, он не только заполнил собой всю комнату еще до того, как в нее зашел, но она стала ему мала. Наверное, оттого, что она была всецело поглощена им.

Она всем своим существом ощущала стоявшего на пороге заносчивого Аполлона со сверкающими золотом волосами. Она почти чувствовала широкие плечи и грудь, тонкую талию и длинные ноги. Она почти чувствовала обнимающие ее сильные руки, как это было вчера. Почти чувствовала тепло мускулистого тела… прикосновение его губ к щеке… дразнящие поцелуи, от которых она хихикала, снова сделавшись совсем девчонкой…

«Не забывай, как близко ты приблизилась к тому, чтобы сделать то же, что сделала девчонкой», – сказала она себе.

– Мешочек для парика, – спокойно повторила она, когда, казалось, все ее естество грозило вырваться наружу.

– Джентльмены носили его, чтобы привязывать косичку к парику, – объяснил мистер Карсингтон. – Гектор – это был мой двоюродный брат по материнской линии. Старомодный джентльмен. – Он умолк и нахмурился. – Похоже, как и я. Леди Шарлотта, мне нужно с вами поговорить.

– А вы разве сейчас не говорите? – удивилась Шарлотта.

Он вошел в спальню и закрыл за собой дверь.

– Дверь должна быть открыта, – проговорила она.

Он закрыл глаза, что-то прорычал, открыл глаза, затем приоткрыл дверь.

– Очень хорошо, если вы настаиваете на разговоре при свидетелях.

Сердце у нее заколотилось еще быстрее.

– При свидетелях?

– Я пришел поговорить о том, что случилось вчера, – начал он.

Она начала потеть. Почему не велела слуге открыть окна?

– Ничего не случилось, – ответила она.

– Нет, случилось, – возразил он. – Пусть я и тупоголовый, но осознаю свой долг.

Он подошел и, к ее ужасу, опустился на одно колено.

Она отступила на шаг.

– Нет! Встаньте! Немедленно встаньте!

– Если я встану, то не буду достаточно унижен, – возразил он. – По справедливости, мне нужно ползать перед вами на животе.

– Право же, мистер Карсингтон, – сказала она. – Откуда такие средневековые нравы?

– Средневековые?

– Да. Ничего… ничего и не было. Боже мой, мне двадцать семь лет. Право же, вы должны встать. Если не встанете, я не стану вас слушать.

Она боком обошла его и направилась к двери.

– Вы должны меня выслушать, – взмолился он. – Я мучаюсь, как… как… сам не знаю, но чертовски неприятно. Или вы меня выслушаете, или я разобью себе голову об стену.

Она остановилась, развернулась и недоуменно уставилась на него.

– Черт подери, что вы такое говорите?

– Я пришел просить извинений, – ответил он. – За глупость, неблагодарность и… косность. Вместо охов и ахов из-за занавесок и обоев вы предприняли труд сделать Бичвуд экономически выгодным. Многие, очень многие мужчины так бы и не разглядели весь потенциал, скрытый в моем имении под слоями грязи. А вы его увидели. Я покорнейше прошу у вас прощения за свое инфантильное и неджентльменское поведение. Мне нужно встать на колени, чтобы отблагодарить вас, вместо того чтобы высмеивать и отвергать вашу работу по преобразованию молочной фермы.

Ее накрыло волной облегчения и счастья. Это было даже лучше, чем испытанное ею вчера, когда слуги ушли, а она смогла полюбоваться плодами своего труда и насладиться его результатами. Она ощутила гордость за себя и… разочарование от его реакции.

Если бы у нее вчера хватило здравого смысла уйти, а не объясняться, пытаясь добиться благодарности и одобрения.

Однако она хорошо усвоила этот урок. Сейчас она будет держаться от него подальше.

– Ах да, молочная ферма, – проговорила она.

Он встал.

– Да, ферма. – Он прищурил свои золотистые глаза и впился в нее хищным взглядом. – Как вы думаете, что я пришел сказать?

Что, кроме как «Выходите за меня замуж»? О положительном ответе и речи быть не могло. Он узнает, что она не невинна, как он думал, и возненавидит ее за обман. Естественно, она должна отказать… Но какое же это облегчение не говорить об этом проклятом деле.

– Ничего, – бодро ответила она. – Благодарю вас. Извинения принимаются. А теперь мне пора идти.

Она снова двинулась к двери.

Он быстро догнал ее и перегородил дорогу.

– Вы думали, я предложу вам руку и сердце, – сказал он. – Вот почему вы выглядели такой испуганной?

– Я не испугалась, – солгала она. – Я была в шоке. Я поверить не могла, что человек… таких широких взглядов сочтет необходимым… предложить руку и сердце. – Она сглотнула. – После одного совершенно пустячного происшествия.

Он вздернул брови.

– Пустячного происшествия вроде поцелуя, – почти прошептал он. – И оргазма. Но известно ли вам, – задумчиво добавил он, – что брак не является для меня чем-то надлежащим?

«Почему это меня не удивляет?» – подумала она. Какой распутник сочтет женитьбу чем-то надлежащим?

– Хорошо, – проговорила она. – Потому что это было бы глупо.

Она припомнила, как вчера нашла верные слова, чтобы он ее возненавидел.

Она вздернула подбородок и сказала:

– Я же говорила, что не придаю значения этому эпизоду.

– Эпизоду, – повторил он. – Вы хотите сказать, что едва ли стоит упоминания тот факт, что я задрал вам юбку и проник под белье, верно?

– Будьте так добры, не упоминайте об этом, – попросила она.

– Я не так добр, – ответил он.

– В этом я уже успела убедиться, – сказала Шарлотта. – А теперь будьте так добры… то есть соизвольте не заслонять мне дверь, чтобы я ушла туда, где вас нет.

Он распахнул перед ней дверь. Она величаво вышла из спальни, подняв голову так, что заболела шея.

– Еще одно, – проговорил он.

– Да? – откликнулась она, не оборачиваясь.

– Вы не вернете коровник в первоначальное состояние? – спросил он.

– Конечно нет, – ответила она. – Это было бы по-детски. Всего хорошего, мистер Карсингтон.

Она величаво двинулась дальше – спина прямая, нос кверху.

– Осторожно! – крикнул молодой голос.

Она задела ведро прежде, чем заметила его. Ударилась ногой в ту секунду, когда услышала голос, и ведро упало, из него хлынула вода. Она тотчас остановилась, но ее туфельки на тонкой подошве заскользили по мокрому полу. Она дернулась вправо-влево, стараясь сохранить равновесие, но не смогла. Нога подогнулась, и она увидела стремительно приближающийся к ней пол…

Сильные руки подхватили ее и подняли вертикально. Она прислонилась спиной к мистеру Карсингтону, сердце у нее колотилось, дыхание прерывисто вылетало из груди.

Все случилось быстро и могло закончиться быстро. Как только она почувствовала тепло прижавшегося к ней сильного тела, как только она поняла, что начинает таять, она начала высвобождаться.

А потом увидела его.

Мальчишку, смотревшего на нее, разинув рот.

Он что-то говорил, и мистер Карсингтон тоже что-то говорил, но слов она не разбирала – до того сильно бухало у нее в ушах. Она видела мальчика, а потом не видела, потому что перед глазами внезапно все поплыло.

Она судорожно вдохнула и выдохнула. Закрыла глаза и снова их открыла.

Мальчик все так же там стоял. Это был не сон. Не плод ее воображения.

Белокурые волосы со своенравными завитками и упрямо торчащая прядь.

Ее волосы.

Но глаза были не ее.

Один голубой, другой зеленоватый.

Глаза Джорди.

«Не падай в обморок, – велела она себе. – Что бы ни случилось, не падай в обморок».