«Не трогай меня, не трогай меня, не трогай меня».

«Не трогай его, не трогай его, не трогай его».

Как только они упали на землю, перед внутренним взором Шарлотты возникла картина из другой жизни. Она, такая молодая, такая счастливая, со смехом падает в траву в обнимку с Джорди Блэйном.

А в следующее мгновение: «Вставай, вставай, вставай» – вот и все, о чем она могла думать. Если это вообще можно назвать «думать».

А после этого – хаос, паника, попытки сбежать, потому что рядом с этим мужчиной она за себя не ручалась.

Весь мир засиял яркими красками, когда в конюшню, словно покрытый золотом бог, вошел мистер Карсингтон. Такой высокий, красивый и полностью уверенный в себе. От звуков его голоса успокоилась даже встревоженная лошадь.

Но Шарлотта не успокоилась. При виде его сердце чуть не выскочило из груди, нахлынуло облегчение, потому что она поняла – он знает, что делать. Он все расставит по местам и спасет лошадь.

Сердце у нее колотилось, но не от облегчения, а от чего-то менее невинного, потому что она красива и отнюдь не благонравна.

Она была дерзкой, непристойной, от его вида ей хотелось смеяться.

А теперь он стоял слишком близко к ней. От него пахло настоящим мужчиной, и этот запах сводил ее с ума. Он источал мужское тепло, и ей хотелось крепче прижаться к нему.

«Обними меня. Коснись меня».

«Нет, нет, нет».

«Не целуй меня, не целуй меня, не целуй меня».

Она била его кулачками по бокам, по спине, но все это было понарошку, шутя. Его большие сильные руки сжимали ее лицо. Как же давно последний раз мужчина вот так обнимал ее лицо?

«Отвернись».

А как ей отвернуться?

Он целовал ее, она чувствовала вкус лета, свободы и утраченной юности. Эти запахи дразнили ее, и внутри разверзлась пустота, о которой она знать не знала.

Она сцепила пальцы, стараясь не касаться его, но его рот прижался к ее губам, и она почувствовала, как он вздыхает. Буря внутри нее начала стихать, и она ощутила, что он тоже успокаивается, поскольку он замер в нерешительности. Как будто тоже ощутил нечто удивительное.

Возможно, от его нерешительности сердце ее воспрянуло. Она почувствовала, как оно раскрывается, даже когда пальцы ее расплелись, и она уперлась руками ему в грудь.

Но лишь на мгновение.

Лишь только, чтобы немного продлить сладостное удовольствие, тепло желания и жажды быть желанной. Ей хотелось на мгновение сделать вид, что все снова хорошо, что это то, о чем она мечтала так давно: чтобы ее обнимали сильные руки, чтобы ее любили и охраняли. Чтобы целовали так, будто она единственная в мире.

Чтобы ее любили.

Она почувствовала, как он стал убирать руки от ее лица, как начал отодвигаться, и она обняла его за плечи.

«Не сейчас, пожалуйста, не сейчас».

«Чуть подольше, еще минутку». Как же давно все это с ней происходило. Она забыла, как сладостен поцелуй, простой поцелуй. Она забыла, как дивно все начинается, прежде чем станет холодным и противным.

Она прижалась губами к его губам.

«Вернись. Хочу еще».

Она упрашивала его со всей лаской, которую только смогла в себе найти.

Упрашивала мечтами, с которыми давно рассталась.

Упрашивала всем желанием, которое сдерживала, всей жаждой и одиночеством.

Десять лет.

Это выплеснулось из нее, словно внутри рухнула плотина.

Десять лет скуки, тоски и злобы.

Десять лет лжи, уверток и манипуляций.

А еще – десять лет сдерживаемого смеха.

Все это выплеснулось из нее без остатка.

Это был поцелуй, просто поцелуй, но она целовала его всем, что жило внутри нее.

Наконец, он ответил на ее поцелуй.

Он крепко обнял ее и поцеловал так, словно она единственная в мире, а это – последний на свете поцелуй, и все, что осталось от мира, – это поцелуй.

Лишь его поцелуй, такой сладостный.

…И дикий.

…И жаркий.

…И всеразрушающий.

Ноги у нее подкосились. В голове стало темно.

Мир вздрогнул и изменился. Сделался неузнаваемым.

Его вкус влился в нее и смыл все на своем пути. Она пропала, трепеща, как ветвь на ураганном ветру.

Она снова падала, падала на землю, беспечная, смеющаяся дурочка. Пропала, снова пропала.

Нет.

Нельзя повторять все снова.

Она оторвалась от его губ. Уперлась руками ему в грудь и с силой оттолкнула его. Он не шевельнулся, лишь поглядел на нее прищуренными золотистыми глазами. Огромная грудь под ее руками быстро и тяжело вздымалась и опадала.

– Вы первая начали, – пробормотал он. Его низкий голос отдавался во всем ее существе.

Она задыхалась, пытаясь подобрать слова.

– Нет, вы, – с трудом выдавила она.

– Вы это не остановили, – возразил он. – Я был готов, но…

Она увидела, как его лицо медленно расплылось в улыбке, делая его до невозможности красивым.

– Вы знаете, как целоваться. Ну-ну.

Он был во всем прав.

Ей хотелось ударить его за то, что он прав, за то, что он с ней сделал, да как легко ему это удалось!

Прошло десять лет, а она осталась такой же дурочкой.

«Себя саму надо ударить».

Дариус пожал плечами и огляделся по сторонам. Шляпа, наверное, слетела с него во время возни. Шарлотта смотрела, как он ее поднял, тыльной стороной ладони стряхнул грязь и гравий, а потом надел, чуть приподняв ее с типичной улыбкой распутника.

Как будто она нуждалась в напоминании. Она знала, что он распутник. Знала, чем все чревато. Эти последствия давили на нее десять долгих лет.

Один поцелуй – и она сдалась.

Еще минута – и он бы завалил ее на землю, задрал бы юбку, раздвинул ноги, как всем своим шлюхам.

Да, это она во всем виновата, но у нее не было сил смотреть на эту многозначительную улыбку распутника, видеть это холодное самодовольство, когда она чувствовала, что весь мир, который она старательно строила вокруг себя в течение долгих десяти лет, в одночасье рухнул.

Она выхватила у него шляпу, ударила его ею по руке, а потом по груди. Затем швырнула шляпу на землю и вихрем умчалась прочь.

Дариус стоял на месте, ожидая, пока выровняется дыхание и успокоятся репродуктивные органы.

Этот поцелуй.

Ему не хотелось признаваться в этом даже самому себе, но ноги плохо его держали.

Из-за поцелуя. Простого поцелуя. И ничего больше. Он ведь только прижался губами к ее губам. Рукам воли не давал. Не пытался что-то развязать или расстегнуть.

Не мог он этого сделать. В этом поцелуе он делал все, чтобы быть наравне с Шарлоттой.

Поцелуя этого не должно было случиться.

Уж ему-то лучше знать.

– Придурок, – процедил он сквозь зубы. – Ты что, мозги в Лондоне оставил?

Он закрыл глаза, но тотчас же открыл их снова, потому что перед внутренним взором вставали картины одна другой хуже. Безумство на безумстве.

Он, ученый, с чьим мнением считаются в академическом мире. Он, посвятивший себя разуму.

Однако он запаниковал, увидев ее разбитую коляску, чуть не хлопнулся в обморок от облегчения, увидев, что она не пострадала, потом жаловался ей на отца. Вот это да!

– Так нельзя, – пробормотал он. – Это нелепица какая-то.

Он поискал шляпу и обнаружил ее под кустом. Сбил с нее грязь и листья.

– Идиот, – прорычал он. – Недоумок.

Потом нацепил шляпу на голову. «Это все от воздержания», – твердил он себе. Прошло по крайней мере две недели, месяц, а то и больше с того времени, как он спал с женщиной. Он не помнил точно, когда это было и с кем.

Это все от воздержания.

Нет, не от него.

Все дело в леди Шарлотте Хэйвард.

Все дело в его неопытности обращения с девственницами-аристократками. Это был тот тип женщин, который он не понимал и не желал понимать. Они были как… заразная лихорадка. Единственный разумный способ с ними обходиться – это не иметь с ними никаких дел.

– Ты же это знаешь, – сказал он себе. – И всегда знал. Держись от нее подальше. Неужели это так трудно?

К тому времени, как Шарлотта добежала до дома, она сумела полностью взять себя в руки. Она, как всегда, прошла мимо слуг со спокойным и невозмутимым видом, а те никак не выдали свою реакцию на ее помятую прическу, сбившийся набок чепец и изорванный подол.

Когда она вошла в спальню, Молли молча уставилась на нее, раскрыв рот. Ее большие карие глаза внимательно осмотрели хозяйку с ног до головы.

Прежде чем Молли нашла что сказать, вошла Лиззи. Она тоже оглядела Шарлотту с ног до головы.

– Опять что-то случилось? – спросила она.

– Я упала, – ответила Шарлотта. – Каблуком зацепилась за подол и порвала его.

– Ой, а я подумала, что по тебе несколько раз проскакала Белинда. – Пауза. – Мне сказали, что там был мистер Карсингтон.

– О да. Был. – Шарлотта отвела глаза, чтобы не встречаться с острым взглядом мачехи, и сказала Молли: – Мне нужно принять ванну и как можно скорее.

– Значит, он внизу? – не отставала Лиззи.

– Нет. Он услышал о происшествии и подъехал узнать, как мы. Потом уехал. То есть – уехал после того, как разрешил спор в конюшне насчет пораненной ноги Белинды.

Лиззи вздернула темные брови.

– Спор? Выходит, ты поэтому так задержалась?

– Я не могла уйти, – ответила Шарлотта, и это было чистой правдой. – Лиззи, этот Фьюкс просто ужас. Мистер Карсингтон сказал, что он был пьян. Спасибо ему, что Фьюкс проиграл спор, но он пришел в ярость. Я боюсь, как бы он не выместил злобу на других лошадях или на конюхах. Надо сказать папе, как только он вернется.

Как всегда, Лиззи ухватилась за самую суть.

– Конечно, дорогая. Прими ванну, я сама этим займусь и скажу отцу.

Она ушла, а Молли пошла распорядиться насчет ванны.

Наконец, оставшись одна, Шарлотта подошла к зеркалу.

Все обстояло хуже, гораздо хуже, чем она представляла, пусть и нарисовала в уме безрадостную картину.

Чепец испачкался, кружева порвались. Лицо у нее было грязное, как у лондонского бродяжки. Волосы висели клочьями, в них застряла солома. Один из крючков лифа оторвался, оставив дыру, а оборка была в грязи и скомкалась. Грязь и земля на лифе, рукавах и юбке. Бахрома на подоле свисала клочьями.

Какой у нее смешной вид. Даже острые приступы стыда не смогли бороться с этой комедией. Да, она дура, но…

– О боги – прошептала Шарлотта – И он целовал… вот это?

И тут она принялась хохотать.

Вечер воскресенья 23 июня

Когда полковник Моррель вернулся домой после долгого вечера, проведенного в Истхэм-холле, он увидел, что его камердинер Кеннинг, как всегда, ждет его приезда. Верный слуга полковника был сухопарым мужчиной небольшого роста лет сорока с круглой и лысой, как коленка, головой. Вообще-то, он не был совершенно лысым, однако он терпеть не мог беспорядочно растущие клочки волос и поэтому брил голову.

Можно сказать, что Кеннинг к тому же гладко «выбривал» своих коллег, выдаивая у них всю информацию до последней капли.

Полковник протянул ему шляпу и перчатки.

– Надеюсь, вы хорошо провели вечер, сэр, – сказал камердинер.

Но хозяин ничего не ответил. Не было нужды. Кеннинг служил у него с юных лет, и они понимали друг друга с полувзгляда.

– У его светлости опять разыгралась подагра, – ответил полковник.

– Печально слышать, – сказал Кеннинг. Понимая хозяина с полувзгляда, ему не требовалось добавлять, что печально ему потому, что подагра у его светлости не разыгралась сильнее – например, до смерти.

Полковник Моррель стал подниматься по лестнице, камердинер следовал за ним.

– Слышал, что после сегодняшней службы в церкви миссис Бэджли нахваливала средство мистера Карсингтона от артрита.

Полковник промолчал, как обычно, но принял эту информацию к сведению. Карсингтон заискивает перед соседями. Любой здравомыслящий человек стал бы заискивать перед миссис Бэджли. Когда вы ей нравитесь, она не испытывает к вам раздражения.

– Похоже, у него есть лекарство от всего, – продолжал Кеннинг. – Включая травму лошади в Литби-холле.

Полковник Моррель оглянулся и посмотрел на камердинера.

– Ты это о кучере? – спросил он.

– Да, сэр. Он положил глаз на служанку молодой хозяйки Молли, а та дала ему отставку.

– Очень хорошо помню, – отозвался полковник. – Он лечил израненные чувства изрядными порциями джина. Надо было уволить его до того, как они уехали из Лондона.

Можно было подумать, что вездесущая миссис Бэджли обратила бы на это внимание лорда Литби. Поскольку она этого не сделала – или же его светлость по обыкновению пропустил ее слова мимо ушей, – полковнику придется искать способ отделаться от Фьюкса прежде, чем тот по пьяной лавочке убьет будущую леди Истхэм.

Мало того, она чуть не погибла, правя коляской по этой жуткой дороге во владениях Карсингтона. Дамам нельзя доверять править лошадьми. Но лорд Литби совсем распустил свою жену и дочь.

– Фьюкса уже уволили, – сказал Кеннинг. – В конюшне после пятничного происшествия с коляской случилась перебранка. Вмешался мистер Карсингтон. Фьюксу это не понравилось, и он взорвался. Мистер Карсингтон сказал леди Шарлотте, что Фьюкса надо бы уволить, та сказала леди Литби, а леди Литби – его светлости.

Так теперь Карсингтон в героях ходит.

Да неважно. Он обычный распутник. Полковник Моррель об этом догадывался, а дядюшка подтвердил его подозрения. Всем известно, что распутников обычно интересует покорение женщины, а не женитьба. Распутник, который не хочет, чтобы ему прострелили голову, может воровать поцелуи и позволить себе некоторые вольности с благородной девицей, но не предпримет ничего, что заставило бы его идти к алтарю. Значит, насчет обычного распутника переживать не стоит, особенно в случае леди Шарлотты. Она чрезвычайно проницательна и осмотрительна в отношениях с мужчинами.

Полковник вспомнил слова лорда Истхэма: «У молодых сыновей Харгейта есть умение жениться на богатых».

Хороший военачальник никогда не недооценивает врага.

Полковник Моррель потратил массу времени и сил, стараясь завоевать леди Шарлотту. И не отдаст ее беспутному повесе.

Он прошел к себе в спальню. Пока раздевался, обдумывал этот вопрос.

Когда Кеннинг помог ему надеть домашний халат, полковник сказал:

– Полагаю, Фьюкс долго у них проработал?

– Больше двадцати лет, – ответил Кеннинг.

– Он чувствует себя глубоко обиженным, – проговорил полковник. – Ему надо будет кому-то излить душу.

– Да, сэр, – произнес Кеннинг. – А я подставлю ему ведерко.

Встречаясь в понедельник со своим земельным агентом Квестедом, Дариус узнал, что леди Литби наняла штукатуров, плотников, водопроводчиков, каменщиков, кровельщиков и еще черт знает кого.

Черт также знает, для чего это было необходимо: декоративная лепнина в некоторых местах отвалилась, а в воскресенье в спальне рухнул кусок потолка, едва не убив Гудбоди.

Хотя дом был плотно заперт от всякой живности, кто-то не увидел протечку в судомоечной на кухне. Зимой – а может быть, и не одной – туда сочилась вода, отчего в углу сгнил дощатый пол.

Хорошая новость состояла в том, что в Бичвуде можно в достатке добыть много лесоматериала, что, по мнению Квестеда, принесет значительный доход. Покроет ли он «переустройство», затеянное леди Литби, – вопрос другой.

Но Дариус едва ли мог просить ее прекратить работы. Пока что она ограничивалась самыми необходимыми преобразованиями и переделками. Искать деньги – его забота.

Впервые в жизни.

У него был большой опыт работы в загородных имениях, как у отца, так и у брата в Дербишире. Но за эксперименты и новации Дариуса всегда платил кто-то другой. Ему никогда не приходилось думать о деньгах.

Его полное незнание финансовой стороны дела было самым унизительным аспектом крайне невыгодной сделки с отцом.

И Дариус не то чтобы этого не признавал.

В среду и в четверг он искал потенциальные источники извлечения прибыли из поместья. Было бы гораздо проще этим заниматься, если бы он совершенно прекратил думать о леди Шарлотте, но она преследовала его, хотя он находился очень и очень далеко от нее.

В среду он отправился в Олтринчем переговорить с местными лесоторговцами и по пути встретился с полковником Моррелем.

Они обменялись дежурными любезностями.

– Я как раз ехал к вам, – сказал полковник. – Слышал, вам нужны молочные коровы, вот и решил, что вам недурно будет знать, что Латтерсли продает свое стадо. Хорошее, там дюжина коров. Я бы сам их купил, если бы было где их разместить.

Так Дариус впервые узнал о том, что ему нужны молочные коровы. Однако лучше путь его повесят, чем он покажется знающим меньше, чем этот вояка.

– Дюжина, – спросил он. – Ну-ну.

– Полагаю, это как раз вовремя, – чуть улыбнувшись, ответил полковник. – Леди Шарлотта не покладая рук трудится над обустройством вашей молочной фермы.

Дариус мог без труда представить, над чем леди Шарлотта трудится на его ферме. Возможно, отрывает яму для гадюшника. Или мины ставит.

Ему нестерпимо захотелось броситься на ферму и велеть ей все прекратить. Он напустил на себя беспечный вид и сказал:

– Весьма признателен вам за сообщение. Отправлю Перчеса взглянуть на коров.

– Хороший у вас управляющий, – заметил Моррель. – Рад был увидеть, что дорога у вас день ото дня становится лучше.

Будучи человеком разумным, Дариус не стал сбрасывать полковника с лошади, не спрыгнул сам и не избил его до потери сознания, как ему этого хотелось.

Никто – особенно напыщенный герой войны, праздно ждущий, пока его дядюшка умрет и оставит ему титул и деньги, – не смеет говорить Дариусу, что его дорога – сплошной позор. Ой как скоро придет письмо от лорда Харгейта, который выскажет ему все и даже больше.

Поскольку полковник не сказал что-то уж очень оскорбительное, Дариусу пришлось спокойно ответить:

– Хочется, чтобы происшествий там больше не случалось.

Моррель понимающе кивнул:

– Разумеется. Леди Шарлотта очень расстроилась из-за кобылы. Но рана быстро заживет.

Она поделилась своими тревогами с Моррелем? Плакала у него на плече из-за кобылы? А великий герой войны ее утешал? Да какое ему-то дело?

– Рад это слышать, – холодно проговорил Дариус.

– Похоже, вы в конюшне Литби-холла показали себя настоящим героем, – сказал Моррель. – Кучер первый уволился, не дожидаясь, пока лорд Литби его выгонит. Вся конюшня это празднует. – Еще одна еле заметная улыбка. – Поговаривают, что у Фьюкса неприятности из-за любви. Когда такое случается, мужчины могут быть до странности злопамятны.

Он что, его предостерегает? Он что, думает, что Дариуса надо предупреждать или же предупреждение повергнет его в дрожь?

– А я думал, что все дело в раздражительности, – сказал Дариус. – Он мог бы не обратить внимания на кровь. И не пил бы.

– Возможно, возможно, – отозвался Моррель. – В любом случае это все сплетни слуг. Позволю себе заметить, у меня камердинер слишком разговорчив, но он был моим денщиком и привык смотреть в оба. Его сведения не раз спасали меня от неприятностей. Однако я вас отвлекаю…

Они церемонно распрощались, и Дариус поехал дальше в Олтринчем. Хотя он и твердил себе, что не позволит этому отвратительному полковнику выбить себя из колеи, он не мог избавиться от навязчивого видения, что же леди Шарлотта может творить на его ферме.

Его ферма была запущена до предела, и это представляло собой шикарную иллюстрацию, например, к «Франкенштейну».

Дариус подождал, пока полковник Моррель скроется из виду, и свернул на лесную дорогу. Это был еще один путь в Бичвуд, и полковнику-сплетнику вовсе не обязательно знать, что Дариус проделал этот путь галопом.

Он осторожно открыл дверь в коровник. К его удивлению, она открылась бесшумно и плавно.

В последний раз, когда он туда заглядывал – вскоре после своего решения переехать в Бичвуд-хаус, – он тотчас же захлопнул липкую скрипучую дверь и пошел дальше. Он решил, что ему не особо-то и нужны молоко, сливки, масло и сыр. Это все легко покупается. Так поступали многие семейства, в том числе и очень богатые. Судя по состоянию коровника, леди Маргарет уж точно покупала молочные продукты.

В первый раз он увидел темный и мрачный сарай с поломанным инвентарем и кучами мусора. Руки до этого безобразия явно не доходили с конца прошлого века.

Теперь же первым, что он увидел, была леди Шарлотта.

Она стояла посреди коровника, сложив руки на груди, и оглядывалась по сторонам. Когда она повернулась к нему, то подпрыгнула и тихонько взвизгнула.

Раньше он бы посмеялся над такой типично женской реакцией, но его внимание привлекла окружающая обстановка, и на мгновение он потерял дар речи.

Он вошел в коровник и тоже стал оглядываться по сторонам.

– Боже всемогущий! – наконец, вырвалось у него. – Это вы все сделали?

Он ожидал чего угодно, но только не этого. Он удивился бы не меньше, если бы увидел в коровнике стадо единорогов.

Он стоял в чистом и светлом помещении. На выложенных свежей белой плиткой стенах сверкал яркий бордюр с желто-зеленым цветочным узором. Пол был выложен клеткой из черного и белого мрамора. Свет струился сквозь витражные окна, отделанные в единой гамме с бордюром по стенам. По периметру комнаты тянулась широкая мраморная полка. В центре коровника стоял квадратный стол с мраморной столешницей в тон полке.

На столе на боку лежала небрежно брошенная шляпка со свисавшими через край лентами.

С пола до потолка – ни пылинки, ни грязи, ни плесени, ни пятнышка ржавчины. Все сверкало и блестело.

– Что вы сделали с моим коровником? – спросил Дариус. – Что сталось с черной калькуттской пещерой, где будет происходить действие романа ужасов, за который я собираюсь взяться на днях? Где все мои прекрасные пауки? Где темные углы, в которых может гнездиться нечисть? Что вы сделали с толстым слоем пыли на полу? Хорошая была пыль. Я приберегал ее для романа.

Губы ее дрогнули, она издала какой-то короткий неясный звук. Потом лицо снова сделалось непроницаемым, но недостаточно быстро.

Она пыталась скрыть смех. Он рассмешил ее.

«Значит, она тоже рада», – подумал он. Это была не хитрая усмешка, с которой она препоручила его словоохотливой миссис Стиплтон. Или назойливой миссис Бэджли. Или, когда она устроила хаос в библиотеке. Сейчас она была по-настоящему довольна.

По-настоящему довольная леди Шарлотта – это то еще зрелище. Она, казалось, вся светилась изнутри. В тот момент она была просто неотразима, такая красивая какой-то неземной красотой, что на нее было больно смотреть.

Болело еще кое-что, то, во что он решил особо не вникать. Он пытался убедить себя, что удивлен… и именно это поражало его больше всего.

Сегодня вид у нее был вовсе не неприличный, как в последний раз, когда он ее видел.

И поцеловал ее.

«Не думай об этом».

Легко сказать – не думай, когда она с таким же успехом могла быть в ночной рубашке. Да, то было скромное белое платье с кружевами и рюшечками, никак не похожее на простые рубашки, в которых женщины ложатся спать. И все равно это заставило его думать о кровати, а от этой мысли ему захотелось взлохматить ее и снова привести в беспорядок.

Какой же он тупица, что явился сюда!

– Я знаю, что вы думаете, – сказала она.

– Сомневаюсь, – ответил он.

– Вы не верите, что вам нужна молочная ферма, – продолжала Шарлотта. – Вам ведь нужно кормить себя да нескольких слуг.

– Вы странно понимаете слово «несколько», – возразил он. – По последним данным, благодаря милости леди Литби, у меня шестнадцать миллионов слуг.

– Да, но пятнадцать миллионов девятьсот девяносто девять тысяч восемьдесят восемь здесь временно, – заметила Шарлотта.

– Я сражен, – признался Дариус. – Вы умеете складывать и вычитать. Не на пальцах. – Он поднес руку к виску. – Мне кровь бросилась в голову. Возможно, лучше мне присесть.

Он что-то заметил в голубых глазах. Разочарование? Затем лицо ее посуровело, сияние исчезло, и ему захотелось показать ей язык.

– Да, пожалуй, – согласилась она. – Хочу объяснить вам вопрос, связанный с практической экономикой. Возможно, вам придется долго в него вникать.

«Придержи язык», – велел он себе.

– С практической экономикой? – переспросил он. – И вы знаете, что это такое, не правда ли?

Она отвела глаза.

– Сарказм и насмешка. Какое зрелое отношение. Что, черт подери, побудило меня помочь вам?

– Вы решили мне помочь? – удивился он. – Это что-то новенькое.

Она бросила на него презрительный взгляд голубых глаз.

– Да, новенькое. Наверняка новенькое. А теперь, быть может, вы позволите мне высказать свою мысль?

– Прошу прощения, – извинился он. – Я понятия не имел, что у красивых девушек есть мысли… о чем-то ином, кроме как о шляпках, лентах и туфлях. Прошу вас, объясните. Я весь внимание.

Она отошла к окну. Положила руку на мраморную полку и приняла позу лектора.

Ему бы посмеяться, но вместо этого он разозлился. Она волновала его, а он не привык, чтобы женщины доставляли ему волнения. Ему хотелось убежать, чтобы не смотреть на нее, на до невозможности прекрасное лицо, идеальный овал, обрамленный шелковистыми золотисто-белокурыми локонами… на ленты и кружева, скрывающие ее стройное тело.

Ее тело, прижавшееся к нему.

Его руки, обнимающие ее.

Поцелуй, оставивший его в растерянности.

Она ушла от всего этого, от него, и теперь все обстояло так, будто бы ничего и не было.

«Именно так и должно быть», – заявила ему логика.

– Вы, несомненно, полагаете, что вам куда экономнее покупать все необходимое для такого небольшого хозяйства, как ваше, – начала Шарлотта.

– То есть отремонтировать полуразвалившийся коровник и нанять доярок – менее затратный путь? – спросил Дариус. – Да, но не нужно забывать дюжину коров, которую я намереваюсь купить, и коровник, который надо отремонтировать, чтобы их там разместить. Я уж молчу, что нужно нанять работниц туда, где нужен настоящий труд, в отличие от этой игровой комнаты для дам.

Молочная ферма всегда отличалась нетрудной работой: отделением сливок от молока и изготовлением сыра. В прошлом веке знатные дамы играли в доярок, так же как и Мария-Антуанетта играла в пастушек.

Ее неземная светлость отказывалась заглатывать приманку.

– Быть может, вы воздержитесь от язвительных замечаний и позволите мне высказаться до конца?

Он нетерпеливо взмахнул рукой, подражая снисходительной манере отца.

– Продолжайте.

Она чуть залилась краской, но спокойно продолжила:

– Я знаю, что говорю. Я рассчитала работу вашей фермы. Сами видите, двери туда отсюда нет. Это значит, что оттуда не проникнут жар и пар, отчего свертывается молоко. Вы будете рады услышать, что большинство утвари в хорошем состоянии. Надо будет заменить деревянные желоба стоков, а чаны, маслобойки, котлы и прочее нужно лишь немного подновить. К тому времени как вы обзаведетесь коровами, мы приготовим все, чтобы доярки могли начать работу.

– А мне придется нанимать доярок, то есть еще больше прислуги, потому как?..

– В Литби-холле пятнадцать молочных коров, – терпеливо продолжила она таким тоном, каким говорят с детьми и деревенскими дурачками. – Когда там собирается вся семья, мы потребляем много молока и масла. Поэтому не остается излишков сливок, и не из чего делать сыр. В результате этого мы почти все лето и осень покупаем сливки и сыр на стороне. Покупаем много, могу привести вам точные цифры, если хотите. Но для гения вроде вас будет нетрудно произвести расчеты. У меня четверо братьев, двое из которых очень маленькие, к тому же родители очень любят принимать гостей. Так вот, мы можем покупать сливки и сыр или на стороне, или у вас. Как вы считаете?

От обиды разгорелись тлевшие угольки злобы. Он никому не говорит о своих финансовых проблемах. Он лучше отдаст себя на растерзание волкам.

И вот она, вся в рюшах, лентах и кружевах, ценой в пятилетнюю зарплату доярки, стоит, задрав нос и рассыпав золотистые волосы, как на «Венере» Боттичелли, и читает ему лекцию о финансах.

– Благодарю вас, леди Шарлотта, за то, что рассказали мне, как вести дела, – натянуто сказал он. – Вот интересно, зачем я взял на себя труд нанять земельного агента и управляющего, когда мне следовало бы обратиться за советом к вам – в перерывах между вашими визитами к модистке. – Он бросил уничтожающий взгляд на ее шляпку. – Как же я сглупил, что раньше не прибег к вашим рекомендациям. Наверное, в этом виновато мое неправильное воспитание. Видите ли, меня учили, что вульгарно обсуждать финансовые вопросы с кем бы то ни было, кроме как с доверенными лицами.

К черту «вульгарно». Она задела его гордость.

Было достаточно опрометчиво дать ей понять, насколько он несведущ касательно стоимости владения имением. Но дать ей этим воспользоваться было просто невыносимо.

Она вздернула брови:

– Я думала, вам плевать на правила. Мне не приходило в голову, что вы такой консервативный.

– Консер…

– Но я знаю, в чем дело, – продолжала она. – Я задела вашу мужскую гордость. Виновата, я не думала, что вы поведете себя так по-детски и откажетесь от совета лишь потому, что он исходит от женщины. Глупо с моей стороны.

– По-детски? – спросил он. – По-детски?

– Да. – Она отошла от окна и прошла мимо него, направляясь к двери. – Прошу прощения, что зря потратила ваше драгоценное время. Хочу извиниться, что нарушила идеальный порядок в вашем коровнике. Завтра велю слугам вернуть все в первоначальное состояние.

Он схватил ее шляпку и затопал за ней.

– Вы забыли шляпу, – сказал он, протягивая ее Шарлотте.

Она взяла ее, посмотрела на шляпку, потом на него.

Шарлотта вдруг запустила в него шляпкой. Дариус поймал ее и бросил на мраморную полку.

Она отвернулась, гордо вскинув голову и выпятив грудь.

«Ну-ну».

Дариус захлопнул дверь, прежде чем она успела выйти из коровника.

Лицо ее залилось румянцем, но она обернулась к нему через плечо и бросила на него дерзкий взгляд голубых глаз.

– О, вы собираетесь показать себя настоящим хозяином, – протянула она. – Если вы думаете, что можете напугать меня своей физической силой и… напускным высокомерием, рекомендую вам хорошенько подумать.

Но Дариус в этот момент совсем не думал. Логика, здравый смысл, расчет и прочие составляющие рассудка, которые он так высоко ценил, смешались у него в голове в никому не нужный клубок. Он глядел, как она заливается румянцем, покрывающим ее лицо и шею. Он стоял достаточно близко, чтобы уловить зеленоватый оттенок в ее глазах. Он увидел, какие длинные у нее ресницы, и насколько они были темнее, чем волосы.

Ее нежные розовые губы влажно блестели, чуть приоткрывшись от учащенного дыхания. Он вспомнил поцелуй, от которого чуть не рухнул на колени. Он глядел на ее губы и слышал ее хриплое дыхание.

«Назад, – велела логика. – Живо».

Он схватил ее за руки, развернул к себе и наклонился. Она отвернула лицо в сторону.

«Это значит „нет“. Чего тебе непонятно? Отпусти ее. Хватит уже».

Он положил ей руку на затылок и повернул голову к себе.

– Нет, не отворачивайтесь, – сказал Дариус.

Он обнимал ее. Она не сопротивлялась, но глаза ее готовы были его убить.

– Так убейте меня, – проговорил он. – Давайте.

Затем он прижался губами к ее губам, и логика сдалась.