Дариус ожидал, что леди Шарлотта оттолкнет его, да для убедительности еще и локтем в ребра ткнет. Однако она замерла без движения. В этой странной неподвижности он ясно понял, что руки его лежат у нее на талии, он вдыхает ее аромат, а нежная кожа ее шеи – всего в сантиметре от его губ.

Его так и подмывало провести руками вверх и вниз, а потом в стороны. Затащить ее обратно в спальню, закрыть дверь и…

Да уж, прекрасная мысль.

«Отпусти ее. Сейчас же. И уходи. Подальше».

Не успел он шевельнуться, как почувствовал, что она дрожит. Она подвернула лодыжку, когда падала? Или растянула ее?

– Все нормально? – спросил он.

Тут же затараторил мальчишка.

– Прощенья просим, ваша светлость. Я видел ведро, когда только пришел сюда. Знал, что там ему не место.

– Ничего страшного, ничего… Пип, так ведь? – проговорил Дариус.

Мальчик кивнул, не сводя с леди Шарлотты встревоженный взгляд.

– Вообще-то, я Филипп, ваша светлость. Филипп Огден. Но все зовут меня Пип. Я знал, что ведру там не место, но мистер Тайлер накричал на меня. Я хотел вернуться, но вовремя не успел.

– Ничего страшного, – ответил Дариус. – С ее светлостью все в порядке. – «Надеюсь». – Но пол-то скользкий, и кто-нибудь может упасть. Найди-ка горничную, да побыстрее, и пусть она все вытрет.

– Слушаюсь, сэр, – ответил мальчик и быстро убежал.

– Все нормально? – спросил он Шарлотту.

– Да-да.

– Сами можете стоять? Лодыжку не растянули?

– Нет.

Он убрал руки с ее талии, но как только подался в сторону, она вцепилась ему в предплечье. Дариус посмотрел на нее. Она смертельно побледнела. Сердце у него заколотилось.

– Что случилось? – спросил он. – У вас такой вид, будто вам призрак явился. Вы видели, как перед глазами вся жизнь пронеслась? Надо было понять, что вы привыкли все время падать. Право же, вы самая неуклюжая дама на свете.

– Мне нужен свежий воздух, – пробормотала она.

Ни гневного взгляда голубых глаз, ни дерзкого ответа. По-настоящему встревожившись, он обнял ее.

Она не возражала. Не била его по плечам, не отвешивала пощечины, не колотила по ушам, даже не пыталась уязвить его словесно. Она закрыла глаза и положила ему голову на плечо.

– Мне нужен свежий воздух, – повторила она.

Он отнес ее обратно в спальню, подошел к ближайшему окну и посадил там на стул. Распахнул окно. Она оперлась на подоконник и высунула голову наружу, не открывая глаз.

Он сел рядом с ней, внимательно вглядываясь в ее лицо. Постепенно румянец начал возвращаться.

Наконец, она открыла глаза, отвернулась от окна и посмотрела на него.

– Как странно, – проговорила она. – У меня на секунду закружилась голова. Возможно, оттого, что долго рылась в старом сундуке. Хотя сегодня более-менее прохладно, надо было велеть открыть окна. А может, голова закружилась от потрясения, что увидела вас на одном колене. А потом от ваших извинений…

– Вы были бы куда больше потрясены, если бы вам пришлось все это делать, – ответил он.

Румянец возвращался, но не очень быстро. Натянутые уголки губ говорили о том, что ей больно. Голос у нее звучал тонко и тихо.

– Надо было послать мальчишку за стаканом воды, – сказал Дариус. – Позвать слугу? Их тут в достатке. – Он оглядел комнату. – А колокольчик работает?

– Не надо воды, – ответила она. – Это так, легкое головокружение. Мне уже лучше.

А вот ему так не казалось.

Совсем не казалось. И появилось неприятное чувство в области желудка.

Он вспомнил, что когда-то давно она очень долго болела. Может, болезнь вернулась?

– Наверное, тут все вместе, – произнес Дариус. Надо было говорить как можно бодрее. – Мои внезапные извинения плюс ваша нелегкая работа, когда вы разбирали сундук. Не буду спрашивать, почему вы не поручили это сделать горничной в вашем присутствии.

– И не спрашивайте, – ответила она. – Разве вы не знаете, как скучно, когда кто-то делает за вас пусть и очень легкую работу? Разве непонятно, как это утомительно? Смотреть, но не делать? Но вам этого не понять, потому что вы мужчина, и у вас нет кого-то, кто бы постоянно суетился вокруг вас, что-то за вас делал и наблюдал за вами, словно вы совершенно беспомощное и безмозглое существо.

– Вижу, вы не в себе, – заметил он. – Наверное, из-за месячных.

Она окинула его убийственным и испепеляющим взглядом.

Неплохой знак.

– Многие женщины слабеют во время месячных из-за кровопотери, – объяснил он. – Этим и объясняется головокружение. Несомненно, нарушения в организме из-за кровопотери объясняют раздражительность как симптом.

Она пристально поглядела на него.

– Вы понимаете, насколько вы несносны? – спросила она.

Она явно приходит в себя.

У него отлегло от сердца.

– Хотелось бы знать, как я не могу этого понять, – ответил он. – Ведь об этом без устали твердит мне все семейство. Особенно бабушка. Она говорит, что из всех несносных мужчин, включая Руперта, самый несносный – это я. Об этом она мне все время напоминает. И это, по ее мнению, самое большое мое достижение.

– Может, вы смогли бы задобрить ее, подарив старинный веер, – предложила Шарлотта. – Они просто великолепны.

– Бабулю Харгейт невозможно задобрить, – ответил он. – Легче расплавить гранит. Однако она любит безделушки.

Шарлотта отошла от окна и подошла к сундуку.

– Какое странное собрание древностей, – сказал Дариус, когда присел и взял в руки маску. – Леди Литби сказала, что вы нашли сундук не где-нибудь, а в коровнике.

Он слышал приближающиеся шаги Шарлотты, но глаз не поднял. Краем глаза он увидел подол ее платья, миниатюрные туфельки на тонкой подошве, мокрые и подвязанные лентами. Он вспомнил, как его руки поднимались все выше по ее ноге. Вспомнил ее гладкие икры и шорох чулок. Вспомнил восхитительную мягкость у нее между ног… и как она затрепетала от его прикосновения.

Его вдруг что-то кольнуло. Сожаление? Досада? Что именно? Какое-то совершенно ему ненужное чувство.

Он решительно отбросил нахлынувшие мысли и обратился к содержимому сундука.

– Понятия не имею, как он там оказался, – сказала Шарлотта. – Мы нашли множество всяких ненужных вещей, включая сломанную мебель и прочее. Когда слуги открыли сундук, я ожидала увидеть там мышиное гнездо или сгнивший мусор. Но сундук, как видите, сделан просто великолепно. Крышка прилегает очень плотно. Мыши туда не пробрались, да и влага не накопилась.

– Он похож на сундук моряка, – добавил Дариус, – которому нипочем ни удары, ни вода.

Он заметил письма:

– Как вы думаете, это безумные завещания леди Маргарет? Или любовные письма?

– Не знаю, – ответила Шарлотта. – В этом сундуке может скрываться целая история. Оставлю вас и ваш блестящий ум разгадывать тайны.

Ее легкие шаги отдалились, дверь закрылась, и, когда он поднял глаза. Шарлотты уже не было.

«Не ищи его», – велела себя Шарлотта, выйдя за дверь и в нерешительности остановившись посреди коридора.

Ведро исчезло, пол высох. Приходила горничная, сделала свою работу и ушла.

Та горничная, за которой побежал мальчик.

«Не ищи его».

Сколько белокурых женщин во всей Великобритании? Скольких женщин Джорди Блэйн соблазнил и бросил? Сколько после него осталось незаконнорожденных детей? А как же его семья? У него же были братья, сестры и кузены. Такие глаза могут быть у многих его родственников и даже не родственников вовсе. Другие тоже могли оставить своих внебрачных отпрысков по всей Англии, Уэльсу, Шотландии и Ирландии. И кто сказал, что этот мальчик – незаконнорожденный? Все же знали, что у одного из родителей мальчика точно такие же глаза?

Прядь торчащих волос тоже не обязательно в Шарлотту, с ее упрямым пучком на затылке и горем всей жизни ее служанки Молли. Шапка мальчика могла примять волосы, и они стали похожи на кудряшки и образовалась торчащая прядь.

Мальчику не обязательно десять лет, один месяц и пятнадцать дней. Ему может быть восемь, девять или двенадцать. Дети иногда выглядят старше, иногда младше. Восемь лет – не слишком маленький возраст для подмастерья. Мальчики поступают юнгами на флот в этом возрасте или даже раньше.

«Не ищи его».

«Выбрось это из головы».

«Даже если он…»

«Но это не так. Выбрось это из головы».

Она посмотрела на свои руки. Они дрожали.

Ей понадобились чудовищные усилия, чтобы удерживать их от дрожи все то время, что ей пришлось находиться в одной комнате с мистером Карсингтоном. Она заставила себя остаться и говорить спокойно, потому что знала, что, если она не подождет, не заставит себя успокоиться, она выбежит на улицу и бросится на поиски мальчика.

Ей некому довериться. Об этом можно забыть.

А вот мистера Карсингтона она забыть не могла. Он отвлек ее мысли от мальчика – по крайней мере частично, – раздражал и беспокоил ее, заставляя твердо стоять на ногах.

Она переключила внимание на сундук и странное собрание сувениров. Она не могла избавиться от чувства, что все это собрание что-то означает. О леди Маргарет она знала очень мало. Она была одной из многочисленных дочерей графа Уилмота, проигравшего огромное состояние. Вышла замуж за сэра Уильяма Андовера, происходившего из древней и богатой семьи из Чешира.

Шарлотта пыталась вспомнить что-то еще о леди Маргарет – факт или слух. Она могла бы остаться и рассказать мистеру Карсингтону все, что знает. Вдвоем они могли бы попытаться разгадать головоломку.

У одной Шарлотты сложить все воедино точно не получится, не сразу после того, как она увидела мальчика. Как бы Шарлотта ни владела собой, она сомневалась, что сможет это выдержать. В разговорах о тайнах леди Маргарет она могла выдать и свои секреты.

Мистер Карсингтон – типичный тупоголовый мужчина с типично мужскими замашками. Однако он во многом был проницателен и наблюдателен.

Она оставалась рядом с ним только до тех пор, пока не убедилась, что может доверять себе и не побежит разыскивать мальчика.

«Не ищи его, – твердила она себе. – Это не сулит ничего, кроме печали».

С этой мыслью она прошла по коридору к лестнице и вышла из дома, никого не разыскивая.

Хотя сундук напоминал о давно ушедших временах, его загадки не могли отвлечь Дариуса от мыслей о леди Шарлотте.

Ведро в коридоре мог оставить кто угодно. В доме было полно рабочих, они скребли, стучали молотками, что-то резали и пилили. Всюду сновали слуги. Любой из них мог оставить ведро с водой и забыть о нем.

И любой с радостью обвинил бы другого, например, юного подмастерья. В таком случае любой толковый подмастерье переживал бы, поскольку его наверняка ожидала бы порка.

Это правда, что Дариуса в детстве тоже пороли, и от этого он не считал себя хуже других. Однако наказания он заслуживал. Насколько он мог судить, Пипа могли выпороть ни за что. Парень выглядел очень обеспокоенным потому, что раньше его наверняка сильно и незаслуженно поколачивали.

Этого беспокойства было достаточно, что Дариус на время отставил сундук и пошел искать рабочего, у которого учился Пип.

Поскольку остальные были заняты в хозяйской спальне, Дариус вызвал Тайлера к себе в кабинет и беспардонно взял угрожающий отцовский тон.

– Вы хотели поговорить со мной, сэр, – спросил Тайлер, сжимая в руках шапку.

– Насчет мальчика по имени Пип, – ответил Дариус.

– Я велел ему не носиться по дому, сэр, – сказал Тайлер. – Надеюсь, их светлость не из-за него захромала. Он не хотел ничего плохого, но он же вроде черной кошки. Как только его видят, сразу настораживаются.

Дариус лишь вздернул брови, подражая отцу.

– А вот о его глазах, сэр, – продолжал Тайлер. – Они у него разного цвета. Смеются от этого все. Говорят, их светлость в обморок упала, как его увидела.

«Вот если бы изобрели машину, которая бы ездила со скоростью сплетни», – подумал Дариус. Пушечное ядро летает медленнее разлетевшейся по имению новости.

– Леди Шарлотта споткнулась о ведро, – сказал он. – Мальчик никак к этому не причастен. Наоборот, он пытался ее предупредить. Хочу убедиться, что его не станут ни в чем винить.

– Тут я ничего не могу поделать, – ответил Тайлер. – Его все винят во всем. И все из-за глаз.

– Пустые суеверия, – отозвался Дариус.

– Не знаю, сэр. Никогда не думал, что все так повернется из-за его глаз. Но мне нужен был помощник. Мне и хозяйке. У нас шестеро девочек и ни одного мальчика. Пип здоровый и смышленый, вот что я скажу. Нечасто такого встретишь, в работном доме или еще где.

– Вы нашли его в работном доме? – спросил пораженный Дариус. Пип никак не был похож на несчастных, с которыми обычно связывают приходские работные дома.

– Мы с хозяйкой раньше жили в Манчестере, рядом с Салфордом, – сказал Тайлер. – Искал я мальчика по всему городу. И наконец нашел Пипа в работном доме по соседству. Он недолго там пробыл, оттого и здоровенький. Священник, у которого он жил, умер позапрошлой зимой. Если вы с парнем говорили, то, может, заметили, что он грамотный.

Дариус это заметил. У него было слишком много других мыслей, чтобы этому удивляться. Теперь он вспомнил голос безо всякого местного говора и поклон, наученный поклон.

– Жалею, что в тот день взял со мной хозяйку, – продолжал Тайлер. – Она сразу раскусила, что от него будет много неприятностей от его глаз и грамоты, как у джентльмена. Но он был здоровенький, сэр, смышленый и веселый, и мне очень не хотелось отдавать его обратно и начинать поиски заново.

– Очень необычно, что ребенок джентльмена оказался в работном доме, – заметил Дариус.

– Он не знает, кто его отец, – сказал Тайлер. – И кто мать – тоже. Он чей-то незаконнорожденный, вот и все, что мы знаем. Йоркширский священник с женой по фамилии Огден взяли его, когда он был младенцем. Потом они умерли, и он попал к священнику из Салфорда по фамилии Вэлтон. Потом и тот умер.

Дариус знал, что таких историй тысячи. Все могло быть куда печальнее. По крайней мере, мальчик начал расти в хорошем доме. Многих нежеланных детей просто бросали. Многие попадали в приюты, живя куда хуже, чем в работном доме.

Однако для них он ничего не мог сделать. А вот для Пипа – мог.

– Не его вина, что он незаконнорожденный, – сказал Дариус. – А цвет глаз – просто каприз природы. Мне претит суеверие, и я не позволю, чтобы его третировали и преследовали только оттого, что он другой.

– Нет-нет, сэр. Я только хотел…

– Хочу, чтобы вы поняли меня правильно, – заявил Дариус. – Никому на работе у меня не дозволено бить ребенка ни за что. Что же до сегодняшнего происшествия с леди Шарлоттой, Пип ни в чем не виноват. Напротив, он вел себя подобающим образом. Я буду чрезвычайно недоволен, если кто-то убедит его в обратном. Детей должно поощрять поступать правильно. Вы поняли меня, Тайлер?

– Да, сэр.

– Тогда можете вернуться к работе.

Хотя вопрос с Пипом был разрешен, Дариус после ухода Тайлера некоторое время пребывал в нерешительности.

Он сомневался, что леди Шарлотта могла упасть в обморок оттого, что у мальчика разные глаза. А еще он сомневался, что все дело в месячных. Хотя она вроде бы пришла в себя, он уверен, что она полностью была в норме, когда оставила его размышлять над загадкой вещей леди Маргарет.

Он вспомнил о недуге, о котором все говорили, под названием «иссушающая болезнь». Леди Шарлотта страдала от нее много лет назад. Все дружно говорили, что болезнь эта напоминала недуг матери Шарлотты. Но «иссушающая болезнь» была одним из банальных терминов, который можно отнести к множеству заболеваний: чахотка, рак, болезни сердца и другие.

Размышления в тиши кабинета не решат проблему, сказал он себе. Можно все-таки сделать что-нибудь полезное и отправиться в Олтринчем, как он намеревался сделать вчера до встречи с Моррелем.

В вестибюле Дариус увидел леди Литби, говорившую с женщиной непривлекательной наружности, которая была ей примерно ровесницей.

– А, вот и вы, мистер Карсингтон, – сказала леди Литби. – Мне сказали, что вы в кабинете с рабочим. Не хотела вас беспокоить.

«И что?»

– Беспокоить чем? – спросил Дариус.

– На сей раз хорошей новостью, – ответила леди Литби. – Миссис Эндикот – ваша новая экономка.

Новая экономка была некрасива, худа, как борзая, но ее ничем не примечательные карие глаза светились умом и сообразительностью. Ее вежливый реверанс был под стать ее аккуратному наряду.

– Она появилась как раз вовремя, – продолжала леди Литби. – Наши гости прибудут через две недели, и мы с Шарлоттой не сможем столь часто приезжать в Бичвуд и оставаться столь надолго, как теперь. Но все устроено. К концу дня я полностью введу миссис Эндикот в курс всех дел. Тогда мы сможем предоставить решение большинства вопросов ей.

В этот момент в вестибюль влетел Пип, за ним неслась бульдожка.

– Господи, я совсем о ней забыла, – воскликнула леди Литби. – Надеюсь, она ничего плохого не натворила?

– Она хотела поиграть в хозяйской спальне, – ответил мальчик. – Мистер Тайлер велел мне убрать ее оттуда, потому как на нее что-то может упасть. И мне велел туда не соваться, пока не собьют всю потрескавшуюся штукатурку и лепнину и не вынесут на помойку.

– В спальни ее не пускают, – сказала леди Литби. – Ах ты проказница, – пожурила она собаку. – Ты же знаешь, что наверх тебе нельзя.

Дэйзи тупо смотрела на хозяйку, высунув язык, по обе стороны которого торчали кривые зубы. Без эмоций на нее было смотреть нельзя.

– Ругать ее без толку, – вставил Дариус. – Это же собака. Они не помнят своих намерений и целей. Она слонялась по дому, потому что заскучала. Должно быть, ей было до жути скучно подниматься по всем этим ступеням.

– Ах да, как же я забыла? – беззаботно рассмеялась леди Литби. – Вы же специалист по животным.

– Тут специалист не нужен, – возразил Дариус. – Надо лишь помнить, что это собаки, а не дети.

Мальчик набрался смелости вступиться за Дэйзи.

– Она хорошая собака, сэр, – проговорил он. – Она сразу пошла, когда я сказал: «Ко мне». Разве нет, малышка?

Он наклонился и потрепал Дэйзи по голове. Она тотчас отозвалась на ласку, вынув язык и пустив слюну.

Дариус вспомнил, что сказал ему штукатур.

– Пип, леди Литби сейчас занята. Поскольку сейчас ты своему учителю не нужен, поможешь нам, выгуляв собаку. Я иду в конюшню. Пойдемте-ка со мной.

Погруженная в грустные мысли, Шарлотта добрела до конюшни. Там была масса работы. Она увидела, что уже начали заменять покатый пол. Ремонтировали оконные ставни и стойки. Старомодное здание приводили в порядок, чтобы за лошадьми лучше следили.

Однако она пришла не затем, чтобы проследить за работами.

Она пришла из-за лошадей.

Папа говорил, что, когда надо успокоиться, стоит пойти к лошадям. Рядом со свиньями хорошо размышлять или обсуждать важные вопросы, но лошадь – это великое природное успокоительное. Кто-то так считал, потому что из огромных глаз лошадей исходила умиротворяющая энергия. Отец сомневался, что истинная причина в этом. Как бы там ни было, положительное влияние отрицать было трудно.

Конюх мистера Карсингтона куда-то отлучился, и Шарлотта наслаждалась успокоительным действием в одиночестве.

Она стояла за створкой ворот, прислонившись к столбу и вдыхая запахи земли в ожидании, пока лошади мистера Карсингтона окажут благотворное воздействие на ее растревоженную душу.

Нервы у нее уже почти начали успокаиваться, как вдруг Шарлотта услышала снаружи глубокий голос… На него откликнулся мальчишечий тенор, который она тотчас же узнала. Из конюшни был только один выход, который вывел бы ее прямо им навстречу. Она шагнула внутрь и прижалась к стене, ожидая, пока они пройдут.

Голоса подошли к самым воротам. Шарлотта втиснулась глубже внутрь, нацелившись в затененный угол, где ее не заметят.

– Как я понимаю, тебя учили грамоте, – раздался совсем рядом голос мистера Карсингтона.

– Да, сэр, но не в школе. Мистер Вэлтон, который приютил меня после смерти родителей, брал учеников. Он учил меня вместе с ними.

– Тогда, наверное, он был весьма образованным господином, – заметил мистер Карсингтон, – если ты выучился говорить, как он.

– Миссис Тайлер говорит, что мне ни к чему разговаривать, как благородные, – ответил юный голос. – Он говорит, что не надо ставить себя выше других только из-за этого. А я ответил: «Вот когда я жил в работном доме, мэм, там мы все были одинаковые». Потом сказал, что спасибо ей за то, что вытащили меня оттуда и дали место.

Шарлотта зажала рот кулачком, чтобы не закричать. «В работном доме?» Ребенку, пусть если даже и не ее ребенку, жить там нельзя, и этот невинный мальчик попал в работный дом вместе с бездомными, бродягами и безработными?

– Как я понял, прожил ты там недолго, – сказал мистер Карсингтон.

Ей хотелось закричать, что минута – это уже долго. Она заставила себя замереть, глядя прямо перед собой.

– Казалось, что долго, – ответил мальчик. – А на самом деле не дольше остальных. Мистер Вэлтон умер зимой, а весной меня забрал к себе мистер Тайлер.

– Очень жаль, что ты провел там пусть и несколько месяцев, – произнес мистер Карсингтон. – Но родни у тебя не было, так что оставался работный дом или приют для сирот.

– Я слышал, что в приютах даже хуже, чем в домах, – сказал Пип. – Хуже, чем в тюрьме. Я знаю, что мне повезло, сэр. И я вышел оттуда, да? И думаю о том доме, как о страшном сне.

– Так лучше всего.

– Всего-то и нужно – делай, что велят, – продолжал Пип. – И делай как можно лучше. Мистер Вэлтон всегда говорил, что надо стараться. А миссис Тайлер говорит, что я слишком ученый и слишком складно говорю. Но если я мог научиться у мистера Вэлтона, то почему не смогу научиться у мистера Тайлера? Если учился по книжкам, почему не учиться по работе? С чего это они взяли, что я не смогу?

Мистер Карсингтон наверняка услышал в голосе мальчика тревогу, потому что резко проговорил:

– Конечно, сможешь. Тебе совсем не надо возвращаться в работный дом. Если потеряешь место у мистера Тайлера, обязательно приходи ко мне, я подыщу тебе занятие. Понял?

– Да, сэр, спасибо, сэр, – облегченно протянул мальчик.

– Не надо благодарностей, – последовал резкий ответ. – Побегай-ка с Дэйзи. Она толстеет, когда не двигается. Ей нужно бегать и играть. К сожалению, эти элегантные дамы не бегают и не играют. Так что псина только растолстеет плюс сделается тупой и сонной. Так нельзя.

– Нельзя, сэр.

– Пип, назначаю тебя бегать и играть с Дэйзи, чтобы она не теряла живость, да не вертелась под ногами у рабочих, – проговорил мистер Карсингтон. – Сделаешь это для меня?

Шарлотта не могла не улыбнуться. Он уделяет Дэйзи куда больше внимания, чем можно было подумать.

А еще он уделил довольно много внимания какому-то подмастерью. Она услышала в голосе мистера Карсингтона сочувствие и доброту, что удивило ее. Распутники, как свидетельствовал ее опыт, были самыми эгоистичными и эгоцентричными людьми на свете.

– Конечно, сделаю, сэр. Вы очень добры, что мне все объяснили. – Мальчик был удивлен не меньше Шарлотты. – Где с ней можно поиграть?

– В саду и в парке, только под ноги смотри. Тут у нас еще не все обустроено, и можно очень легко сломать шею. Постарайся не удариться и не упасть в пруд. Они бывают заросшие, как болота, и упасть туда гораздо легче, чем выбраться.

– Да, сэр. Спасибо, сэр.

Она услышала удаляющиеся шаги и лай Дэйзи.

Другие шаги, тяжелые, приблизились к ней. Она потянулась глубже в тень.

– Вы самая заблуждающаяся женщина в Северном полушарии, если думаете, что можете там от меня спрятаться в светлом платье, – раздался глубокий голос. – Вы подслушивали, леди Шарлотта. Это очередное дополнение к вашим дурным привычкам.

Она вышла из тени.

– Я искала уединения, – сказала Шарлотта, вздернув подбородок. – Я едва ли нашла бы его, если бы вышла и присоединилась к разговору. Или лучше сказать – к допросу?

– Это и был допрос, – ответил мистер Карсингтон. – Я говорил с Тайлером. Не хотелось, чтобы мальчишку избивали из-за чьей-то ошибки.

Она сжала кулачки. Потом заставила себя их разжать.

– Жаль, что не сказали мне, – заметила она. – Я бы этого не допустила.

– Так бы сказала женщина, – возразил мистер Карсингтон. – Поскольку вы женщина, Тайлер бы высмеял вас, а потом отколотил парня.

– А что с того, что вы не женщина? Почему бы ему не избить мальчика позже, что бы вы ни сказали?

– Потому что Тайлер понял, что отвечать ему придется передо мной, и потому, что он увидел, что я могу отколошматить его, если он несерьезно отнесется к моим словам.

Она перевела взгляд на руки мистера Карсингтона. Он еще не надел перчатки, а держал их в ладонях. Руки у него были не натруженные и не мозолистые. Но и не нежные. Они были непривычно большими, с длинными пальцами, не толстыми, но крепкими и гибкими. Она была уверена, что его удары будут не из легких… Хотя его прикосновения были нежными, когда он этого хотел.

Убийственно нежными. Она вспомнила легкую пляску его пальцев…

Она торопливо перевела взгляд на его лицо. При неровном освещении в конюшне его выражение было трудно разобрать.

– Тогда благодарю вас, – сказала она. – Вы очень добры, что подметили все это и озаботились совершенно не знакомым вам ребенком.

– Теперь мы с ним знакомы, – возразил мистер Карсингтон. – Стоило лишь взглянуть ему в глаза, чтобы понять, что бед он перенес предостаточно.

Шарлотта не смогла предотвратить еле слышное «ах», прошедшее, она надеялась, незамеченным.

– В глаза? – переспросила она, стараясь сохранить тон ни к чему не обязывающим.

– У вас кружилась голова, и вы, несомненно, ничего не заметили, – возразил он. – Они у него разного цвета. Один голубой, другой зеленоватый. Темные люди сочиняют об этом суеверия. Это след дьявола или знак несчастья – так они называют это явление, которое лишь каприз природы. Все это в сочетании с другими факторами делает положение Пипа гораздо уязвимее, чем оно могло бы быть.

– Похоже, Тайлеры считают его «шибко грамотным», – сказала она.

– Его грамотность – один из недостатков, – ответил мистер Карсингтон. – Другой недостаток – его неясное происхождение.

Последнее предложение стало ударом, и Шарлотта почувствовала, будто ее больно ударили в грудь. Но внешне она была сдержанна, холодна, как лед.

– Люди могут быть… жестокими… к детям с недостатками или сиротам, – процедила она сквозь онемевшие губы. – Как будто… как будто сами дети в этом виноваты.

Он наклонил голову и внимательно поглядел на нее.

– Господи боже, вы плачете? Право же, иногда вы чересчур сентиментальны.

– Я не плачу, – ответила она, шмыгнув носом. – А хоть бы и плакала, что с того? Вы тоже сентиментальны. Я слышала, как вы заверили мальчика, что он никогда не вернется в работный дом.

Он не позволит ей увести разговор в другое русло. Дариус еще подался вперед, и даже при обманчивом свете она увидела его острый взгляд, как у сокола.

– Что-то случилось, – проговорил он. – Вы странно себя ведете с тех пор, как споткнулись о ведро.

Она четко и ясно представила перед своим внутренним взором лицо мальчика.

Нахлынула печаль, внезапно и всепоглощающе, словно гигантская океанская волна. Она увидела, как она несется на нее, грозя поглотить, как десять лет назад.

Полное отчаяние. Выхода нет.

Нет. Не теперь. Если она снова погрузится во тьму, то никогда больше из нее не выберется.

Она подняла руки, обхватила мистера Карсингтона за затылок и притянула к себе, как утопающий хватается за соломинку.

Она прижалась губами к его губам и поцеловала его, словно она и вправду умирала, а он спасал ей жизнь.

Маленькую, счастливую жизнь, которую дал ей вчера.

Он обнял ее, словно все поняв. Обнимал ее, словно спасал ей жизнь, словно почувствовал опасность.

«Заставь меня забыть».

Словно поняв, он поцеловал ее крепче, и печаль растворилась в сладости их объятий. У его губ был вкус медового ликера: сперва прохладный на языке, но наполняющий ее чувства теплом. Счастьем.

«Так и надо».

Она провела ладонями по его рукам, чувствуя, как под сюртуком при ее прикосновении играют мускулы. Положила руки ему на грудь – широкую и твердую – словно это была ее собственность. Будто слепая, она ощупывала его руками, и холодок стыда сдался перед теплом прикосновения и чувством, что она принадлежит ему, а он ей. Стыд и печаль ушли. Ушло прошлое, а с ним и одиночество всех этих долгих лет.

Осталось лишь настоящее, и лишь оно имело значение.

Настоящее – это его губы, оторвавшиеся от ее и прижавшиеся к ее шее. Настоящее – это его рука у нее на груди, прикипевшая к ней, словно стараясь запечатлеть ее отпечаток ладонью и пальцами. Настоящее – это движение его пальцев по лифу платья, покалывание кожи под слоями одежды, словно пробудившейся от его прикосновений.

Тепло растекалось по телу вместе с покалыванием, проникая под кожу и скапливаясь внизу живота. Один момент. Этот момент. Это счастье. Желать и быть желанной.

Она вспомнила нежность, что он дал ей, и дала ему свою нежность, пробегая губами по его лицу. Она чувствовала натиск мужского начала: мягкую ткань галстука, затем тонкую – из шерсти под руками, мужские запахи крахмала и мыла, легкий аромат трав, перемешанный с властным запахом его кожи. Все вокруг плыло из-за ощущений, прикосновений, вкусов и запахов. Она больше не тонула, а погружалась в наслаждение. Казалось, она окунулась в прозрачный бассейн в какой-то экзотической стране далеко-далеко от этого мира. Тьма теперь доставляла удовольствие, но не пугала. Это была летняя тьма со звездами и сияющей луной.

Ее руки задвигались активнее, как и его. Она провела ими по его груди и просунула под сюртук, пробежав пальцами по вышивке на жилете. Она искала под тонкой тканью мужчину, и ее руки проникли за заднюю часть жилета, где сомкнулись, и опускались ниже, к поясу. Затем она просунула руки под ремень к тонкой ткани – единственному препятствию между ее пальцами и кожей его спины.

Он тихонько вздохнул, когда она провела пальцами по тонкой материи, чувствуя его спину, играющие мускулы и тепло его кожи. Такой живой, такой сильный, такой красивый. И она захотела его.

Сейчас. Маленькая жизнь – это мгновение.

Она потянула за рубашку, но она шла слишком медленно, и Шарлотта начала терять терпение. Она протянула руку в поисках пуговиц у него на брюках и наткнулась на его мужское естество, большое, теплое и пульсирующее под ее ладонью.

Она задержала там руку, сердце у нее колотилось от страха и возбуждения. Она держала там руку, а в ее лоне нарастало желание – рвущееся и томящееся.

Он что-то прорычал и накрыл ее руку своей. На мгновение прижал к себе, но потом убрал.

Стараясь отстранить ее руку, он что-то говорил, но голос у него был слишком глубоким и хриплым, так что ее разум (или непонятная масса, раньше бывшая ее разумом) не восприняла его слов.

– Что? – спросила она каким-то чужим голосом.

– Надо остановиться, – ответил он. – Сейчас же.

Она не поняла. Тело ее ныло от желания. Он был теплым, и его тело – большое, мускулистое и мощное… Она хотела его. Это единственное, что она понимала.

– Почему? – снова спросила она.

Он снова что-то то ли прохрипел, то ли прорычал.

– Что? – повторила она.

– Если мы не прекратим, – медленно проговорил он, – я за себя не ручаюсь. – Пауза. – Затем вам придется выйти за меня замуж. – Снова пауза. – По-моему, вы этого не хотите.

При слове «замуж» ее словно окатили ледяной водой.

Она резко выскочила из безумного рая, отдернула руки и отступила на шаг.

– О нет, – сказала она. Она не узнала собственный голос. Он был низкий и густой, чужой голос. Она посмотрела на руки, порочные руки. Заглянула в его золотистые глаза. Сейчас они почернели и смотрели на нее. – Что я делаю? Как я могла?

– Именно это, – ответил он, – я и собирался у вас спросить.