Следовало немедленно бежать.

Легкое, как перышко, прикосновение ее руки, нежное касание пальчиком подбородка, робкий поцелуй.

Так нельзя!

Нужно отвернуться и отступить на шаг.

Нужно.

Но он не мог.

Когда она подняла голову, он увидел слезинки у нее на ресницах, странную блаженную улыбку на ее губах. Он провел пальцем по ее лицу, нежно, точно так же, как она совсем недавно его поцеловала.

Он мог бы стоять там целую вечность, упиваясь ею, ее прекрасным лицом, дивной улыбкой и нежной, ласкающей рукой.

Он бы удовольствовался всем этим, этим поцелуем, почти до боли сладким. Это был девичий поцелуй, бесхитростный и доверчивый, без намека на самосохранение.

Даже когда она закинула руки ему на шею, ему надо было лишь напомнить себе, что она девственница. Нужно было лишь нежно поднять эти изящные руки и просто закончить все: прикосновения, ласки, поцелуй и все остальные наслаждения.

Ей нужно было утешение, и он ее утешил. Она была благодарна и выразила это в ласке и поцелуе. И этого было достаточно.

Он все-таки оторвал свои губы от ее губ. Все-таки убрал ее руки со своей шеи. Но она поцеловала его руки, сначала тыльные стороны ладоней, затем костяшки его пальцев. Затем он прижал их сцепленные руки к своему сердцу, бившемуся сильно, но ровно – пока еще ровно – и задержал их там.

Его окутал ее запах, наполнил его голову – чистый и свежий, как запах цветов после дождя. Он наклонился и зарылся лицом в ее волосы, чувствуя ее шелковистые локоны.

Она прильнула к нему, держа руки у него на сердце, уже бившемся все сильнее и сильнее.

Сжимая ее ладонь одной рукой, другой он коснулся ее шеи сзади. Она посмотрела на него, и он подумал, что мог бы стоять вот так целую вечность, глядя в эти чистые голубые бездонные глаза.

Но вечности у них не было. А был всего лишь один миг в этом уединенном уголке, среди хаоса трясущегося дома, с толпами слуг и орущих рабочих.

Он наклонился и прижался губами к ее губам, ощутив, как они задрожали от этого прикосновения. Ему казалось, что его маленькое холодное сердце не должно чувствовать ничего.

Однако он ощутил особый трепет и пресек незнакомое чувство дерзким и уверенным поцелуем.

Этого должно быть достаточно. Пора все заканчивать.

Но он хотел, чтобы поцелуй продлился чуть дольше. Как он мог желать окончания, когда все было так дивно и восхитительно? Она в его объятиях была такой теплой и легкой, ее губы были такими мягкими, он чувствовал ее аромат, и с идущей кругом головой упивался им.

Она убрала руки с его груди и обняла его. Обняла так крепко, словно боялась упасть. Он еще крепче прижал ее к себе.

Ее губы со вздохом разомкнулись, но это тоже не должно было сбивать его с толку. Но он не мог сопротивляться. Она призывала его, и он не в силах был отказать. Ему нужно было проникнуть в нее, насладиться ее вкусом, подразнить ее и поиграть с ней, как делают влюбленные. Потом снова открыть ее для себя, потому что каждый раз, когда он ее видел – в своих объятиях, в другом конце комнаты или выглядывающей из окна, – то находил в ней что-то новое.

Теперь он ощущал ее невинный и не совсем невинный вкус. Нашел нежность и смех с нотками печали, с остатком пролитых ею слез. Этот букет никогда не был одинаков и всегда был полон противоречий. На этот раз она раскрыла сотню своих тайн в глубоком поцелуе, в который он все глубже и глубже падал, как в опасные воды, и не мог остановиться.

Он проскользил руками вдоль ее тела вниз, открывая и заново познавая каждый ее изгиб: грациозную дугу ее шеи и стройные плечи, округлость полной груди, чье тепло он чувствовал через тонкую ткань ее летнего платья.

Тепло проникло внутрь него, заливая все тело. Оно плавило его мысли, ясные и спутанные, вместе со всеми тайнами, которые он хотел раскрыть, но не надеялся раскрыть все до конца… не все сразу, в этот урванный у судьбы миг.

Осталось лишь простое мужское влечение к женщине.

– Надо остановиться, – прохрипел он.

– Знаю, – отозвалась она.

Еще минуту.

Он пробежался пальцами по тонкой ткани ее платья, провел по животу и бедрам. Опустил ладони на ягодицы.

– Надо остановиться, – повторил он.

– Знаю, – ответила она.

Еще минуту.

Он поднял вверх руки, задержавшись у нее на талии. Он твердил себе «Хватит», но безо всякого смысла. «Хватит» для него не существовало.

Он уткнулся лицом ей в плечо и вдохнул аромат ее кожи. Поцеловал ее в шею, и она откинула голову, словно предлагая себя. От этой простой податливости сердце у него забилось быстрее, то и дело захлебываясь, как ревущий проливной дождь. Словно грозовой ливень, оно отрезало окружающий мир. Разум и логика угасли. Они ничего не значили.

Он держал ее в объятиях. Значила лишь эта минута. Их мир, где он нужен ей, а она нужна ему, где все правильно, пока они друг друга обнимают.

– Еще немножко, – проговорила она. – Не сейчас.

– Нет, не сейчас.

Он нащупал застежки ее лифа и расстегнул их одну за другой. Опустил лиф и нежно коснулся пальцами бархатистой кожи ее груди. Потом наклонился и прошелся по ней губами. Его всего наполнил ее аромат, терпкий и женственный. Казалось, весь мир купался в этом аромате, весь их маленький мирок.

Шарлотта подняла руки и погрузила пальцы ему в волосы, прижав голову к себе. Он слышал сбивчивый гром своего сердца… или ее сердца… или их сердец… Она постанывала и сказала: «Да!»

Дариус поднял голову, чтобы что-то сказать, но она закрыла ему рот поцелуем, на этот раз яростным. Она гладила его руками, будто не боялась завладеть всем его телом, забираясь под жилет, цепляясь за рубашку, затем опустила руки вниз, вцепившись в его ягодицы.

Его разум затуманился и померк.

Он привлек ее к себе. Раздвинул коленом ее ноги. Ей бы отстраниться и заставить его прекратить, заставить одуматься.

Вместо этого она прижалась к его колену. Если до этого момента у него была последняя отчаянная надежда управлять собой, то теперь она исчезла.

Он застонал, оторвавшись от ее рта, потом поднял и посадил ее на стол, после чего прижался к ней своим естеством между ее ног. Все это время их губы сливались в бесконечном поцелуе, более диком и раскаленном, чем раньше.

Он подхватил ее под лодыжки и провел рукой по ее ногам.

Она хрипло простонала и оторвалась от его губ.

– Руки, – прошептала она, вцепившись пальцами в одну из них. – Руки. Да, дальше.

Она принялась покрывать его лицо торопливыми поцелуями, потом откинула голову назад, полуприкрыв затуманенные голубые глаза.

– Ласкайте меня, – произнесла она.

Потом отпустила его, схватилась обеими руками за подол платья и задрала юбки выше колен.

Он ласкал ее. Да, конечно. Как она хотела. Он провел руками по ее стройным ногам, по узлам подвязок. Погладил шелковистую кожу под чулками. Она задрожала.

Шарлотта вскинула вверх руки, и он дал себя поймать. Дал ей притянуть его к себе. Она жадно поцеловала его, и он ответил. Дариус сдался на милость желания и обещания поцелуя, который длится вечность. Он отбросил все в сторону и жил лишь ее вкусом, запахом и чувством. Он сдался внутреннему жару и алчному физическому влечению.

Он целовал ее, пока она расстегивала ему брюки.

Целовал ее, пока освобождался от одежды. Он почувствовал, как ее рука скользнула вниз по его животу, и прижался к губам Шарлотты, чтобы не вскричать, когда она коснулась его естества.

Это было невыносимо сладкое прикосновение.

Осторожное прикосновение легкими пальчиками. Пытка становилась жестокой.

– Шарлотта, пожалуйста, – прохрипел он ей в щеку.

Она обвила его естество пальцами.

«Прекрасная Афродита и все божества малые и большие».

Это было… Это было…

Она вцепилась в него, становясь смелее. Ее тонкие пальчики скользили вверх и вниз по всей длине его естества.

Может, он бы и остановился, но только не теперь.

Она ласкала его, и он тоже должен ее поласкать. Должен довести ее до той же степени безумства, до которой довела его она.

Он опустил руку к поразительно мягкому треугольнику у нее между ног. Он ощутил какая она влажная, стал ее ласкать, думая – если у него осталось, чем думать, – удовлетворить ее рукой.

Но при его прикосновении она резко вздохнула и принялась извиваться под его рукой.

– Да, – прохрипела она. – Я хочу вас, да.

И тут порвалась последняя нить, связывавшая его с сознанием и реальностью. Вместе с ней исчезли последние остатки разума.

«Я хочу вас».

«Да».

Дариус приподнял ее, и Шарлотта обвила его бедра своими ногами. Руками она вцепилась ему в плечи.

Он ласкал ее и быстро вошел в нее.

Она ахнула. Он замер, скрипя зубами, призывая на помощь все остатки воли. Она еще крепче вцепилась в него.

Потом она прижалась к нему. И тут он пропал.

Он двигался медленно, она была теплой и жаждущей, ее лоно прижималось к нему и отдавалось на его естестве как бьющееся сердце. А его сердце билось в унисон с ее сердцем, сильнее и быстрее.

Это то, чего он хотел, хотел всегда.

Она теперь его.

Он обнял ее и прижал к себе.

Она теперь его, и он ее от себя не отпустит. Он обнимал ее, пока они двигались в такт толчкам удовольствия, разгоняющего их. Он обнимал ее во время последнего рывка к вершине. Обнимал крепко, очень крепко, когда истощился, а она продолжала прижиматься к нему. Он продолжал ее обнимать, когда она наконец затихла и ослабла на его плече.

– Безумие какое-то.

Шарлотта услышала его глубокий голос.

Она еще плыла по отблескам сладкой истомы.

Она сидела на столе, поглупев от счастья, когда он поцеловал ее в висок. Потом он отодвинулся, и его руки, волшебные руки, начали застегивать на ней лиф.

А она еще плыла, оглушенная и поглупевшая.

– Шарлотта, – проговорил он.

Она посмотрела прямо в его золотистые глаза.

– Да, – прошептала она.

– Надо одеваться.

– Да, – повторила она.

Он сунул платок в ее слабую руку.

– Ой, – сказала она и вернулась на землю.

Шарлотта огляделась по сторонам, посмотрела на себя, потом на него, когда Дариус подтягивал брюки и заправлял в них рубашку.

Она вытерла разгоряченное лицо и опустила юбки. Она помнила, как их задрала, предлагая себя, как бесстыднейшая из развратниц.

– Это не должно было случиться, – сказал он.

– Знаю, – ответила она. – Но… – Она сглотнула. – Я ни о чем не жалею. Это было… было…

Она пыталась подобрать слова, он ничего не получалось.

– Я понятия не имела, что вот так все случится.

– Я тоже, – отозвался он.

Она подняла глаза, боясь посмотреть ему в лицо, но не смогла.

– Правда? Нет, вы так говорите, чтобы меня успокоить, но этого не нужно, потому что…

– Тут все по-другому, – проговорил он. – Вы и я. Совсем по-другому. Это я точно знаю. Я хотел остановиться, пока все не зашло слишком далеко. И никогда не сомневался, что смогу остановиться. А может, я и не хотел останавливаться… Думаю… может быть… – Он нахмурился, она заметила, как он заливается румянцем. – Я… привязался к вам.

Ей хотелось счастья, и он ей его дал. Она думала – насколько могла трезво мыслить, – что ей нужно физическое наслаждение, чтобы ее касались, целовали, как других женщин. Но он дал ей больше, чем она ожидала, больше, чем все, на что она надеялась. Эта встреча выдалась тайной и торопливой, как их нечастые встречи с Джорди Блэйном, но теперь все было совсем иначе.

– А я привязалась к вам, – ответила она. – Несмотря на все свои благие намерения.

– Сомневаюсь, что могло быть иначе.

– Возможно, могло.

– Но не случилось, – проговорил он. – И я должен поговорить с вашим отцом и сказать ему, что мы намерены пожениться.

Ее накрыло шквалом радости, который сменился убивающим ощущением подавленности и безнадежности.

– Вы не можете, – пробормотала она.

– Я должен, – настоял он.

– А ваш отец? – спросила она. – А как же ваш отец и ваше решение доказать свою значимость? Нельзя это все бросить из-за меня.

– Я не брошу вас, – ответил он. – Ваша честь дороже моей гордости.

– Моя честь, – повторила она, не в силах скрыть горечь. – Какая честь?

– Вы ведь… были… невинны, а не я.

– Я не была невинной, – возразила она. – Разве вы не заметили?

– Вы говорите, что вы не были девственницей? – спросил он. – Вы об этом? Я не обратил внимания.

– Я не была невинна, – повторила она.

«Не заставляйте меня говорить это снова».

– Вам двадцать семь лет, – сказал он. – Ваша невинность, в физическом смысле, могла быть очень нежной. Но я догадываюсь, что даже благовоспитанные девицы не всегда строго соблюдают все правила…

«Я всегда трусила. Трусила и тогда, когда у меня был выбор и шанс…»

Сейчас у Шарлотты был и выбор и шанс.

Для чего? Чтобы лгать? Выйти за этого человека, готового пожертвовать своей гордостью, чтобы защитить ее так называемую честь? Какое счастье может быть в браке, основанном на лжи?

Она соскользнула со стола.

– Я хочу сказать, – нарочито медленно проговорила она, – что вы у меня не первый мужчина.

Молчание. Она заставила себя выдержать его взгляд, приготовилась вынести натиск злобы и отвращения. Он лишь склонил голову набок и вопросительно поглядел на нее.

– Это произошло недавно? – спросил он.

– Н-нет, – ответила она и поняла, что ломает руки. Она опустила их, потом скрестила на груди. – Это было давно.

– Ага.

Снова пауза.

– Я второй? – спросил он.

– Что?

– Я второй? – повторил он.

Она лишь заморгала. Господи! Он что-то думает. Анализирует.

– Да, – ответил она. – Вы у меня второй.

– И вы похоронили сердце в могиле возлюбленного?

– Нет, конечно, нет, – сказала она.

– Или поклялись навеки хранить верность?

– Нет, конечно, нет, – повторила она.

– Тогда нам лучше пожениться, – сказал он. – Можно заставить забеременеть и девственницу и не девственницу.

Она отступила на шаг. «Только не это». Об это она не подумала. И в первый раз тоже не подумала. Но тогда она ничего не знала. Теперь-то все было по-другому! Но было ли ей дело до раздумий? Ее обуяли буря и смятение.

Он придвинулся к ней поближе, и она заметила его соколиный взгляд, говоривший о напряженной работе ума.

– Расскажите мне все, – попросил он. – Знаю, там может быть что-то ужасное, иначе бы вы не сказали мне правду. Мы ведь откровенны друг с другом, да? Сегодня я сказал вам то, что не сказал бы никому.

Она тоже разговаривала с ним, как ни с кем другим. И не только сегодня, но и очень много раз прежде, возможно, с самой первой их встречи. С ним она пыталась притворяться, как со всеми остальными, но у нее это так и не получилось. Ему она говорила, что думала. С ним ей было легко, как никогда раньше и ни с кем.

Она не могла ему врать.

Тем не менее глаза ее наполнились слезами, сердце заколотилось, и ее, словно лихорадкой, захлестнул стыд, ее одновременно знобило и бросало в жар.

– У меня был ребенок, – призналась она.

Никогда в жизни Дариусу не стоило таких усилий казаться спокойным. Даже в разговорах с отцом он не чувствовал, что сердце колотится так, что вот-вот выскочит из груди.

Его охватил стыд за то, что он потерял самообладание и разрушил ее надежды. Но он хотел ее.

Хотел так, что был готов вынести разговор с ее отцом.

«Я обесчестил вашу красавицу-дочь».

«Теперь она должна выйти за меня замуж».

И все же Дариус это сделает. Он выдержит натиск гнева лорда Литби, разочарование и утрату уважения к себе.

Он выдержит презрение собственного отца.

Однако он был вовсе не уверен, что выдержит доставленные ей страдания и горькие сожаления о случившемся… на всю жизнь.

Четыре слова совершенно перевернули весь мир.

«У меня был ребенок».

Он просто обнял ее и притянул к себе.

Теперь он все понял. Вроде бы все. С этими четырьмя словами головоломка легко сошлась.

Для любой женщины потеря ребенка – тяжкое бремя, а ей пришлось нести его почти всегда в одиночестве. Разумеется, для сокрытия этого ей нужна была чья-то помощь, поскольку все случившееся сохранилось в строжайшей тайне. Он не услышал ни единого шепотка, а это редкость в деревнях, где все всё про всех знают, и тайны господского дома были известны всем и каждому.

Но все же это осталось ее тайной, ее печалью и тяжким бременем.

Он вспомнил рисунок с матерью и ребенком и ту печаль, которую тогда ощутил.

– Простите меня, – произнес Дариус. – Простите.

Шарлотта тихонько заплакала, ее тело сотрясали жестокие рыдания.

– Простите меня, – повторил он. – Простите.

Он обнимал ее, пока она плакала, и потом, когда успокаивалась.

– Я никчемная, – говорила она, уткнувшись ему в плечо. – Я бесчестная. Я лицемерка и трусиха. Отказалась от ребенка, как только он родился. Я никогда себе этого не прощу.

– Вы сказали, что это было давно, – ответил он, поглаживая ее по спине. – Вы тогда были молоды.

– Когда мы с ним познакомились, мне было шестнадцать, – начала она. Отстранилась от Дариуса, пошуршала юбками и достала весь в кружевах носовой платок, вытерла им глаза и нос. – Его звали Джорди Блэйн. Он был офицером. Таким красавцем в военной форме. Он был такой добрый и понимающий. Как мне тогда казалось. Но я была для него лишь очередной «победой». Он соблазнил меня, потом бросил и в конце концов попал под пулю. А я осталась беременной и даже этого не знала, до того я была наивна. Я, выросшая в деревне. Но Молли обо всем догадалась и сказала Лиззи, но я запретила им говорить об этом папе. Они увезли меня в Йоркшир, сказав, что я больна, и мне нужна смена обстановки. По их словам, я чуть было не умерла при родах. Я мало что помню, только то, что мне хотелось умереть. А потом еще долго болела.

Он был уверен, что болела она от чувства вины и от горя, которые могут превзойти любую физическую травму или недуг. Так называемая «иссушающая болезнь» в ее случае очень походила на меланхолию.

Он убрал упавшую ей на щеку прядь белокурых волос.

– Нам надо будет поговорить об этом подробно, – сказал он. – Очень подробно. Но сейчас не время. Мы слишком долго были наедине за закрытой дверью, дольше, чем позволяют приличия. Рабочие и слуги начнут сплетничать. Скажу только одно: прошлого не изменить. Можно лишь изо всех сил стараться сделать лучше настоящее. А поэтому лучшее для нас – это пожениться.

– Я не смогу, – возразила она. – Нельзя допустить, чтобы вы отказались от всего, что для вас важно, из-за минуты беспечности.

– Вы для меня самое важное, – ответил он.

– Но я наследница, – проговорила она. – У меня куча денег. Вы сами раньше говорили…

– Это было раньше.

– Но я хочу, чтобы вы сделали все, что планировали, – сказала она. – Хочу, чтобы вы восстановили Бичвуд. Я так разволновалась, когда поняла, что за вызов вы приняли. Я так… гордилась вами. Вы не можете на мне жениться… по крайней мере, пока на завершите задуманное.

– Ерунда какая-то, – отозвался он. – А если вы забеременеете?

– Это я узнаю через две недели, – ответила она. – Если я…

Шарлотта замерла. Он тоже услышал приближающиеся голоса. Знакомые голоса. Леди Литби и экономки.

Дариус бросился к двери и открыл ее. Потом сказал так громко, чтобы его голос услышали в коридоре:

– Леди Шарлотта, я тут подумал и решил оставить письменный стол. С ним у меня связаны романтические воспоминания.

Дариусу нужно было улучить возможность поговорить с леди Шарлоттой, но в тот день в Бичвуде это ему не удалось. Теперь, когда миссис Эндикот стала экономкой, леди Литби редко задерживалась в поместье позже полудня. Семейство Литби готовилось к приему гостей, и, хотя миссис Литби говорила об этом шутливо, Дариус прекрасно знал, что ждали не обычных гостей. Здесь требовалось особое внимание. Она и лорд Литби рассчитывали в самом ближайшем будущем устроить будущее Шарлотты.

Были приглашены самые богатые и знатные холостяки Великобритании. До сегодняшнего дня Дариус как-то особо не раздумывал над этим. Леди Шарлотта почти все время была рядом с ним. Единственным соперником, о котором он знал, был полковник Моррель. Но поскольку Шарлотта не воспринимала их как соперников, Дариус думал о полковнике едва ли больше, чем о ком бы то ни было. В любом случае уж о чем, а о женитьбе Дариус точно не задумывался.

Но так было раньше.

Теперь есть вероятность, что она родит от него ребенка. Если она от него забеременеет, то должна будет выйти за него замуж, нравится ей это или нет.

А если не забеременеет, то все равно должна будет за него выйти.

Он человек неглупый, и ему не нужно несколько дней, недель или месяцев, чтобы понять очевидное: она не такая как все, и он испытывает к ней чувства, сильные чувства.

Вызов в том, чтобы заставить ее выйти за него, да так, чтобы ей это понравилось. Вызов в том, чтобы доказать ей – выходя за него, она не ошибается. Надо дать ей время – и он тоже использует это время на благо себе.

К тому времени, когда подали карету для дам, Дариус проанализировал проблему и выработал план действий.

Он проводил дам до экипажа. Уже собираясь закрыть за ними дверь, Дариус сказал:

– Мне нужно побыстрее увидеться с лордом Литби.

Леди Шарлотта вытаращила глаза.

– Тут дело в козах, – продолжил Дариус. – Я думаю купить коз, и мне нужен его совет.

– Тогда приезжайте нынче вечером к нам на ужин, – ответила леди Литби. – Ему будет куда приятнее поговорить о козах, чем слушать наши споры о размещении и рассадке гостей. Будут еще мистер и миссис Бэджли. Вы окажете лорду Литби огромную услугу.

Литби-холл, тем же вечером

Вскоре Дариус убедился, что леди Литби говорила чистую правду. В тот вечер ужин стал сплошным мучением, и даже добродушная улыбка лорда Литби казалась натянутой. Мистер Бэджли без устали распространялся об одном из приглашенных – морском офицере, который служил вместе с его племянником. Миссис Бэджли утомляла еще больше, раздавая бесчисленные непрошеные советы о том, как правильно принимать гостей.

Несомненно, именно поэтому лорд Литби не спешил возвращаться, как обычно, к дамам. Вместо этого мужчины неторопливо потягивали портвейн. Обычно Дариус ждал именно этой части ужина. Мужские разговоры, пусть даже под хмельком, было слушать куда приятнее, чем женскую болтовню. Однако сегодня ему не терпелось пойти в гостиную к дамам, и, возможно, именно поэтому без особого внимания слушал рассуждения лорда Литби о козах.

Как только он оказался в гостиной, судьба начала благоволить ему.

– Шарлотта, поиграй нам, пожалуйста, – попросила леди Литби. – Уверена, что джентльмены устали от разговоров об украшениях и составлении букетов, и это безмерно им надоело.

– С радостью, мама, – ответила леди Шарлотта. – Мистер Карсингтон, возможно, вы мне поможете выбрать что-нибудь, чтобы успокоить нервы джентльменов.

– С превеликим удовольствием.

Он подошел к фортепиано.

– Вы надолго задержались в столовой, – прошептала она, перебирая ноты. – Только не говорите, что мистер Бэджли уснул за бокалом портвейна, и вы воспользовались выдавшейся возможностью поговорить с папой о нас.

– Вы переутомились, иначе ничего подобного не придумали бы, – ответил Дариус. – Я обдумал ваши слова. Ваши опасения более чем разумны, и я решил, что будет лучше, если ухаживания пойдут обычным чередом.

Она вытаращила глаза:

– Вы обдумали? И так решили?

– По двум причинам, – ответил он. – Во-первых, к концу приема гостей вы будете точно знать, вы или… или нет. – Он огляделся по сторонам, но остальные, похоже, были поглощены своим разговором. – Во-вторых, в том случае, если нет, и к тому времени мне не удастся вас убедить, что я для вас лучшая пара, то мне придется признать поражение.

Она посмотрела на него так, будто бы не была уверена, правильно ли она его поняла.

– Как вы все аккуратно по полочкам разложили.

– Нам нельзя поддаваться эмоциям, – ответил он. – Один из нас должен оставаться спокойным и объективным.

– Но где же музыка? – осведомилась миссис Бэджли. – Неужели так трудно выбрать?

– Согласна, мистер Карсингтон, – нарочито громко произнесла Шарлотта. – Бетховен… слишком напорист для вечернего музицирования. – В любом случае играть его моего таланта не хватит. Кстати, для гостей мы пригласили прекрасных музыкантов из Лондона.

– На вашем месте, лорд Литби, я бы смотрела за ними в оба, – проговорила миссис Бэджли. – Ведь в доме будет очень много впечатлительных молодых девиц.

– А еще я старался считаться с чувствами вашего отца, – сказал Дариус под аккомпанемент лекции миссис Бэджли о профессиональных музыкантах и их склонности к совращению невинных молодых девиц. – Ему доставит удовольствие думать, что его план сработал. Таким образом, если мы обручимся, то наша помолвка не станет выглядеть подозрительно торопливой. Более того, прием гостей даст мне возможность поухаживать за вами должным образом.

– А вам это не кажется нелепым? – спросила она.

– Это представляется мне совершенно необходимым, – ответил он. – Ведь я действовал наоборот: с конца в начало – от соблазнения к ухаживанию. Но вы же видите, я не знал…

– Гендель всегда хорош, – раздался голос миссис Бэджли.

– Ненавижу Генделя, – пробормотала Шарлотта.

– Ненавижу Генделя, – эхом отозвался Дариус.

Они переглянулись, сжав губы, чтобы не рассмеяться.

– Благодарю вас, миссис Бэджли, – произнесла Шарлотта. – Чудесное предложение.

– Ей нравится все похожее на церковную музыку, – прошептала Шарлотта Дариусу. – Она задремывает, как и в церкви. Как только музыка кончается, она принимается говорить.

Шарлотта заиграла Генделя, и миссис Бэджли повела себя именно так, как и было сказано.

Когда пьеса закончилась, жена священника снова завладела ушами окружающих.

– Вы правы, – пробормотала Шарлотта, делая вид, что перебирает ноты. – Один из нас должен сохранять здравый смысл. Я этого не смогу. Я слишком… эмоциональна. Благодарю вас. Это очень здраво.

Он вел себя не очень-то правильно. Ему нужно было очень многое ей сказать. Но здесь, в паузе между пьесами и на глазах у всех, это было невозможно. Придется ждать другой возможности.

Воскресенье, 7 июля

– Поверить не могу, что вы это делаете, – сказала Шарлотта.

– Сам не верю, – ответил мистер Карсингтон. – Не припомню, когда я в последний раз переступал порог церкви. Никогда не мог понять логику религии.

– Но вы все-таки пришли, – сказала она.

– Нам надо поговорить наедине, – ответил он. – Это самая лучшая возможность.

Вчера они с леди Литби не ездили в Бичвуд, поскольку по субботам Лиззи всегда вместе с управляющим занималась счетами, утверждала меню на наступающую неделю и вела корреспонденцию.

Шарлотта не рассчитывала встретиться с мистером Карсингтоном до понедельника. Она провела две беспокойные ночи, раздумывая, правильно ли она поступила, не сказав ему просто «да».

В пятницу ночью она уснула в слезах, вспоминая его доброту, вспоминая облегчение и покой после того, как она открыла ему душу, а он просто обнимал ее.

Она не могла отплатить за его доброту ценой его гордости и репутации.

Если они поженятся в спешке, начнутся пересуды. Ему, возможно, это все равно, но ей – нет, опять же из-за него. Она не вынесет, если его станут считать охотником за приданым.

Однако теперь, похоже, он намеренно решил, чтобы поползли слухи.

Поскольку от Литби-холла до церкви было рукой подать, лорд и леди Литби в хорошую погоду ходили туда пешком. Сейчас они шли домой на достаточном расстоянии от Шарлотты и мистера Карсингтона, чтобы их видеть, но не слышать их разговор.

– Надеюсь, вы понимаете, что навели папу на определенные мысли, – сказал она. – Надеюсь, вы осознаете, что об этом станет говорить вся округа. Это также очевидно, как идти рядом с дамой из церкви.

– Я все знаю, – ответил он. – Хотя я и не очень много вращался в высшем обществе, но знаком с практикой ухаживаний. Сто раз слышал о том, как ухаживали в дни молодости моей бабушки, в дни молодости родителей, всей родни и знакомых. Знаю все сплетни.

– Тогда почему вы не дождались возможности поговорить наедине? – спросила она.

– Потому что я действительно за вами ухаживаю, – ответил он. – Не вижу никаких причин это скрывать. Однако сегодня я пришел сюда не из-за этого. Вчера вы сказали, что никогда себя не простите. А еще много нелицеприятных слов о своем поведении. Вам нелегко нести эту ношу. Я не могу почувствовать то же, что и вы. Я не женщина и никогда не рожал. Но именно поэтому я надеюсь, что могу предложить вам то, чего не предложит другая женщина. Другую точку зрения. Точно не знаю, что нужно делать, но хочу попытаться, в меру своих сил и возможностей, помочь вам обрести душевный покой. – Он отвел взгляд и посмотрел на идущих впереди. Лиззи оглянулась и улыбнулась. – Да, я намерен ухаживать за вами, – продолжал он. – А еще в ближайшие дни хочу найти для вас способ облегчить душу.

Ей понадобилось время для ответа, потому что душа, о которой он говорил, была переполнена эмоциями.

– Вы поразительно хороший человек, – наконец проговорила она, пытаясь улыбнуться. – Возможно, мне надо бы сказать «да» и на том покончить. Я всегда без труда обходила расставленные мужчинами ловушки – по крайней мере, после первого раза, – но не могу устоять перед такой добротой.

– Нет, мне нужно искреннее «да», – возразил он. – Никаких вопросов, никаких сомнений. Я полон решимости заставить вас поверить, что без меня ваша жизнь превратится в совершеннейшую пустыню.

Она рассмеялась, да и как тут было не рассмеяться?

Она не заметила, как отец посмотрел на мачеху, и они понимающе улыбнулись друг другу.

А еще она не заметила, как селяне обменивались многозначительными взглядами, и не слышала их разговоров. Она знала, что пойдут пересуды, и представляла, что станут говорить.

У нее не было предчувствия опасности.

Она лишь видела рядом с собой высокого и сильного мужчину, и понимала, что на душе у нее легко именно от этого.

Вечер воскресенья

– Он что? – спросил полковник Моррель, сжимая в руке бокал с виски.

– Сегодня шел из церкви вместе с леди Шарлоттой, – ответил Кеннинг.

Полковник Моррель швырнул бокал в каминную решетку и тот разлетелся вдребезги.

Кеннинг и глазом не моргнул.

– Неси другой, – спокойно сказал полковник.

Камердинер принес другой бокал.

– Я и сам ушам своим не поверил, сэр, когда услышал, – сказал он. – Об этом все говорят. Даже об заклад бьются. Болтают, будто бы в следующее воскресенье объявят о помолвке, а прием гостей закончится свадьбой, если с нее не начнется.

Все это время – почти год – полковник наблюдал за ней, изучал ее, планировал, раздумывал, как завоевать ее доверие. И все это время он терпел саркастические подначивания дядюшки: «Что ты так возишься? Будешь мешкать, и какой-нибудь парень поумнее и порешительнее уведет ее у тебя из-под носа. Найди-ка ты себе девицу попроще, эта тебе не по зубам».

А теперь она почти что объявила, что выйдет замуж за сыночка-донжуана лорда Харгейта.

Ее винить нельзя. Такое, к несчастью, случается все время сплошь и рядом.

Шарлотта потеряла здравомыслие, вот и все.

Не в первый раз.

Но ее вины в этом нет. Она женщина. Даже ей, такой замечательной, присущи женские слабости.

Он не злится на нее.

Она в опасности, в смертельной опасности.

Полковнику Моррелю придется спасать ее от самой себя.