Вечер воскресенья 30 июня

– Выдался трудный день, сэр? – спросил Кеннинг поднимавшегося по лестнице хозяина. – Вы нынче позже обычного.

– Лорд Истхэм надавал мне массу советов касательно грядущего приема в загородном доме, – ответил полковник Моррель.

Среди приглашенных в Литби-холл было с полдюжины «перспективных» джентльменов со всей Англии. То есть – с полдюжины тех, кому леди Шарлотта еще не дала отставку.

Этим она тоже даст от ворот поворот, поскольку все они совершают одну и ту же ошибку. Они идут к цели напролом.

А леди Шарлотту нужно завоевывать хитростью, обходными маневрами и долгой осадой.

Полковник Моррель не стал объяснять дядюшке свою стратегию. А также не обмолвился о том, что единственный, кто всерьез беспокоит его как соперник, – это Дариус Карсингтон, который не выказывал ни малейших признаков ухаживания за Шарлоттой и обладал преимуществом постоянного общения с ней.

– Прием гостей будет означать конец ежедневных поездок дам в Бичвуд, – сказал полковник. – Похоже, я слишком долго служил в армии и представить себе не мог, что джентльмен разрешит жене и незамужней дочери проводить так много времени в обществе неженатого мужчины.

– Его светлость всегда давал леди Шарлотте слишком много свободы, – ответил Кеннинг, – на основании того, что она чуть не умерла.

– Десять лет назад, – возразил полковник. – Это едва ли причина подвергать риску ее безопасность и репутацию. На его месте я был бы поосторожнее.

«Ей нужна твердая рука», – подумал он. И не в первый раз.

– Говоря о былых временах, – начал Кеннинг, когда они вошли в спальню, – я кое-что разузнал.

– В самом деле?

Хотя полковник Моррель держал мало слуг, и почти все они спали, Кеннинг закрыл дверь.

– Я заходил в «Топор и колун».

Полковник знал, что это таверна в новом районе Олтринчема, и там, как в любой таверне, сплетен было пруд пруди.

– Решил промочить горло? – усмехнулся полковник.

– Скорее промочить его кому другому, – ответил Кеннинг. – Обиженному конюху, которому нужно излить душу.

– Фьюксу.

Камердинер закивал бритой головой:

– Он разговорился, как любой, кому глотку смажут. Рассказывал, как он сызмальства работал в том доме и много чего узнал.

– Да уж, – протянул полковник, – за такой срок много узнаешь.

Разговор продолжился после того, как полковник облачился в халат, уселся в любимое кресло и поставил рядом бокал с виски.

Затем Кеннинг вполголоса, словно они были в палатке, а вокруг рыскали шпионы Наполеона, поведал полковнику то, что услышал от кучера.

Немного, всего лишь кривотолки. Но полковник Моррель знал, что в кривотолках порой содержатся настоящие жемчужины правды.

Бичвуд

Утро понедельника 1 июля

В воскресенье вечером Дариус получил записку от леди Литби. Заболел ее младший сын Стивен. Она вернется к работе в Бичвуде, как только он поправится, что, как она ожидает, произойдет очень скоро.

Хотя работы внутри и снаружи дома продолжались без нее и леди Шарлотты, атмосфера изменилась. Дариус почувствовал разницу и не мог отделаться от ощущения, что что-то не так. У него ушло некоторое время на то, чтобы определить, что именно.

Сначала он решил, что ему просто не по себе, потому что он целое утро просидел в кабинете, занимаясь счетам и просматривая длинные колонки цифр, большинство из которых находились в графе «Расходы».

Но это в достаточной мере не объясняло изменения атмосферы.

Будучи человеком недюжинного ума, он отыскал ответ не через месяц, не через неделю и даже не через день.

Он вспомнил, что сказала леди Шарлотта в тот вечер, когда он ужинал в Литби-холле.

«У него очень много работы и вообще забот. Думаю, ему нужно уединенное прибежище».

«…в конечном итоге это его дом, и дом должен быть устроен, как ему нравится».

Он вспомнил мимолетное видение красавицы, обустраивающей для него прибежище, место, где удобно и покойно, место, где все, как ему нравится.

Он вспомнил волшебную красоту, которую она навела у него на ферме и ее совет умаслить бабушку, подарив ей веер. Он вспомнил их последний разговор и ощущение того, что стена между ними дает трещины. Слушая ее, он понял, что в ней уживаются два человека. Один – женщина, с которой он непринужденно разговаривал, которая хихикала и смеялась, когда они стояли у края заросшего тиной пруда, стараясь не касаться друг друга. Она умна и отзывчива. Она с капризами, у нее есть чувство юмора.

Это настоящая леди Шарлотта.

«Что-то не то в доме» – это ее отсутствие.

Он скучал по ней.

– Это нехорошо, – пробормотал он. – Я не могу…

– Вот ублюдок чертов! – раздался крик в коридоре. – Одни напасти от тебя! Держи этого меченного дьяволом от нас подальше, или я с него шкуру спущу!

Ответа Тайлера Дариус не слышал, да и слышать не хотел.

Он вышел в коридор.

– Что тут за шум? – спросил он, полностью подражая отцу. Как и отец, он не поднимал голоса. Как и у отца, у него не было в этом необходимости. Никому из Карсингтонов не приходилось повышать голос, чтобы их сразу же начинали внимательно слушать.

На него смотрели двое мужчин.

– Ну?

Кричавший, как выяснилось, Джовет, бригадир плотников, жаловался, как обычно. Один из его работников уронил на ногу молоток и сломал палец. Пип был в другой половине дома, но обвинили его.

Джовет отказывался продолжать работу, пока мальчик остается в имении. Сказал, что не хочет подвергать своих людей опасности.

Дариусу так и хотелось сказать ему, чтобы тот убирался прочь и никогда не возвращался. Плотнику легко найти замену. Беда заключалась в том, что эта замена почти наверняка усугубит предвзято-враждебное отношение к Пипу.

Так что Дариус велел ему продолжать работу. Затем, чувствуя себя так же подавленно, как и его отец, вызвал Тайлера в кабинет.

Штукатур извинился за беспокойство.

– Придется избавиться от парня, – сказал он. – Зря мы его взяли, жена была права. От него сплошные несчастья. И у меня в том числе, потому как рядом с ним никто работать не станет.

– Я же вам сказал, что я не люблю предрассудков, не мучаю и не преследую детей, – сказал Дариус.

– Сэр, не могу же я заставить людей не верить в то, во что они верят.

Спорить было трудно. Дариус этого тоже не мог.

Предрассудки и суеверия суть плод невежества, а невежество из тех недугов, которые поддаются лечению гораздо труднее, чем хотелось бы. Факты или логика на него не действуют.

Придется просто командовать.

– Вы не можете пока что избавиться от мальчика, – сказал он Тайлеру. – Лорду Литби нужно, чтобы он выгуливал собаку.

– Но, сэр…

– Я найду ему другую работу, – продолжал Дариус. – Сделайте так, чтобы рабочие знали, что теперь он у меня в подчинении.

Этого только не хватало. Еще одна обязанность со всеми вытекающими последствиями. Но парнишку он не бросит.

Он велел Тайлеру подготовить отчет с цифрами о том, сколько тот потратил на Пипа с момента подписания ученического договора. Хотя общая сумма вряд ли будет большой, это дополнительные расходы, которые ударят Дариуса по карману. Весьма возможно, что появятся юридические вопросы или по ученическому договору, или по отношениям с работным домом.

Поскольку он ничего не знает о работных домах и сиротах, а его брат Бенедикт в этом знаток, Дариус напишет ему письмо.

Однако перед Тайлером он сделал вид, что совершенно точно знает, что делает. Он расспросил его о Пипе и деловито записал ответы.

Имя: Филипп Огден.

Место рождения: графство Йоркшир. Вероятно. Западный Райдинг.

Дата рождения: Тайлер не может вспомнить. Полагает, что мальчику одиннадцать лет или «около того».

Мать: Неизвестна.

Отец: Неизвестен.

Примечание: Оба родителя предположительно благородного происхождения.

– По крайней мере, так говорили все со ссылкой на то, что его усыновили священник с женой, – пояснил Тайлер.

Священник и жена по фамилии Огден из Шеффилда, графство Йоркшир, умерли «примерно четыре года назад». (1818?)

Второй усыновитель: Самюэль Вэлтон, вдовый священник из Салфорда, графство Ланкашир, двоюродный брат миссис Огден. Умер в декабре 1820 года.

Филипп Огден отдан на попечение приходского работного дома в Салфорде в 1820-м или в начале 1821 года.

Ученический договор с Тайлером – май 1821 года.

Короткая несчастная биография. Дариуса мало утешало знание того, что большинство незаконнорожденных детей постигает куда более печальная судьба.

После ухода Тайлера он все обдумал и решил, что будет лучше съездить в работный дом в Салфорде. Ему нужно убедиться, что при расторжении ученического договора не возникнет никаких бюрократических препятствий, а также как можно больше узнать о мальчике.

Но сперва он позвал Пипа и объявил ему, что он больше не работает в бригаде у Тайлера.

Мальчик стоял как громом пораженный. Что-то в выражении его лица зацепило внимание Дариуса, но размышлять над этим времени не было. Парень часто-часто моргал, стараясь не расплакаться.

– Ну же, ну же, – ласково сказал Дариус. – Я обещал, что найду тебе место, и найду. А пока что отправимся на ферму к Перчесу и посмотрим, чем ты можешь быть ему полезен.

Пип кивнул, но выражение испуга у него осталось.

Чувствовать себя нежеланным и нелюбимым – не самое приятное ощущение. Быть постоянно покинутым, пусть не по воле мальчика, а из-за превратностей судьбы, – тоже ничего хорошего.

Семья Дариуса считала его несносным, и это беспокоило его больше, чем хотелось бы. У мальчика семьи не было, и незнакомые люди начинали питать к нему неприязнь с той самой минуты, как впервые видели его.

Дариус пожалел, что рядом нет леди Шарлотты. Она бы знала, что сказать ребенку. Она бы знала, что сказать Дариусу. Разве не из-за нее он стал совершенно по-новому смотреть на отца?

– Пойдем, – сказал Дариус. – Ты способен на большее, Пип. Наверное, так думал и мистер Вэлтон, иначе он бы не учил тебя с таким усердием.

Пип вытер глаза грязным рукавом.

– Не обращай внимания на этих злыдней, – продолжал Дариус. – Они мало что знают. Вот Вильгельм Завоеватель был незаконнорожденный. Ты знаешь, кто это?

Пип кивнул.

– Среди благородных таких много, – пояснил Дариус. – Если отбросить незаконнорожденных, мы бы в гардеробной разместили всю палату лордов, да еще бы и место осталось.

Картинка того, как великие английские лорды втискиваются в гардеробную, заставила мальчика виновато улыбнуться.

– Первый герцог Ричмонд, – продолжал Дариус, – первый герцог Графтон, первый герцог Сент-Олбанс – все они были незаконнорожденными детьми короля Карла Второго.

Мальчик вытаращил разноцветные глаза, рот округлился от удивления.

– Герцог Сомерсет происходит от незаконнорожденного сына герцога Ланкастера, – продолжал Дариус. – Это лишь те, кто сразу пришел на ум.

Мальчик полностью позабыл о своих печалях.

– Сэр, а их всех зачали во грехе?

Понятие греха никогда не имело для Дариуса никакого смысла.

– Их зачали обычным способом, – ответил он. – Ты знаешь, как это делается?

Пип покраснел. Он прикрыл рукой рот, но Дариус явственно услышал хихиканье.

И снова в мозгу у Дариуса что-то смутно щелкнуло, но сейчас нет времени, потом. Теперь надо использовать преимущество.

– Значит, ты знаешь, что к тебе это не имеет отношения, ты ни в чем не виноват, – проговорил он. – И в глазах твоих нет ничего такого. Я раньше такие видел. В Итоне. Если верно помню, то у кого-то из ребят постарше. И никто из моих одноклассников не разбегался с криками в разные стороны и не говорил чепуху о дьяволовой метке. Это каприз природы и ничего больше, по моему мнению, очень интересный. У любого могут быть одинаковые глаза. А вот глаза разного цвета – это нечто отличительное.

– Итон, – пробормотал мальчик. – Отличительное.

Он встал прямее.

– Значит, с этим разобрались, – заключил Дариус. – Осталось решить всего один вопрос. Мне нужно убедиться, что с твоим ученическим договором все в порядке. Для этого мне надо съездить в Салфорд.

При слове «Салфорд» мальчик забеспокоился, но храбро вздернул подбородок, готовый доверять Дариусу.

– Да, сэр.

– Сегодня тебе лучше играть подальше от людских глаз, – сказал Дариус. – Я возьму тебя с собой. Верхом ездить умеешь?

Пип умел, мистер Вэлтон его научил.

Радость от того, что он проедется на одной из породистых лошадей Дариуса, помогла побороть боязнь вернуться в кошмарное место. Не прошло и двадцати минут, как они с Дариусом отправились в Ланкашир.

Вечер вторника

Полковник Моррель потягивал виски.

– Джовет, – повторил он.

– Бригадир плотников в Бичвуде, сэр, – подсказал Кеннинг. – Сказал, что мистер Карсингтон заинтересовался подмастерьем штукатура. О нем я говорил, с разными глазами такой. Который выгуливает собаку леди Литби.

– С разными глазами, – повторил полковник.

– Джовет сказал, что один глаз голубой, а другой зеленоватый такой.

Полковник на минуту задумался.

– Знал я одного с разными глазами, – сказал он. – Фредерик Блэйн. Один из моих офицеров. Помнишь его, Кеннинг?

– А, его, – протянул Кеннинг. – Никогда не присматривался, какие у него глаза.

– Надоедливый парень, – проговорил полковник. – Его разорвало ядром в битве при Ватерлоо. Всегда был беспечный и буйный, но совсем от рук отбился, когда его младшего брата Джорди убили на дуэли за несколько лет до этого. Тот был бабником самого худшего свойства. Люди жаловались, что он совращает их дочерей. Будь он у меня в подчинении, я бы при первых признаках скандала влепил бы ему взыскание за неподобающее поведение. – Он снова задумался. – Но его командир был печально известен своим либерализмом. Если мне не изменяет память, его батальон какое-то время квартировал где-то поблизости.

Память редко изменяла полковнику Моррелю. Наоборот, память у него была изумительная и помогала ему по службе.

– Сэр, вы думаете, что мальчик – один из его незаконнорожденных отпрысков? По словам Джовета, так оно и есть.

Воцарилось молчание, пока острый ум полковника пытался установить связь между спутанным бормотанием кучера, событиями десятилетней давности и сегодняшней информацией.

– Так сколько, говоришь, мальчику лет?

– Десять или около того.

– Десять. – Полковник Моррель отхлебнул виски. – Или около того. Он из работного дома в Салфорде.

– До этого был в Шеффилде.

– Шеффилд, графство Йоркшир, – протянул полковник. – Десять лет. Йоркшир.

Он вдруг представил себе совершенно безумную возможность. Неделю назад он отверг бы ее как немыслимую.

Теперь он ее обдумывал.

– Кеннинг, – повернулся он к слуге, – завтра ты отправишься в Салфорд.

Бичвуд

Утро пятницы 5 июля

– Я уж боялся, что вы меня бросили, – сказал мистер Карсингтон, – на растерзание ордам слуг и рабочих.

Они с Шарлоттой стояли у открытой двери угловой гостевой спальни. Экономка, миссис Эндикот, передала Шарлотте, что он просил с ней поговорить, как только она появится.

– Мы могли приехать раньше, – ответила Шарлотта. – Температура у Стивена быстро упала. Но после он испытывал недомогание и капризничал, так что мачеха решила, что ему можно разрешить немного побаловаться. Обычно она оставляет детей на попечение слуг… и папы. Но когда они болеют, она всем заправляет. Особенно когда мальчишки становятся несносными.

– А какие они? Одному еще нет и трех лет, а другому пять или шесть, – проговорил он. – Как такие малыши могут быть несносными?

– Могут, конечно, особенно старшие, – ответила Шарлотта. – Она отправила Ричарда и Уильяма в Шропшир, потому что они начали обижать Джорджи. В Шропшире у них есть два кузена, которые отплатят им той же монетой.

– Ее взгляды на воспитание детей напоминают взгляды моей мамы, – заметил мистер Карсингтон.

– Она не очень-то с ними сюсюкается, – сказала Шарлотта. – Так надо. Думаю, оттого, что папа обычно потворствует им. Она не хочет баловать мальчишек.

– А как она думает, вы избалованная?

– Не знаю, что она об этом думает, – призналась Шарлотта. – Знаю лишь, что она сделала мне очень много добра, как только появилась у нас. – Она задвинула прошлое на задворки памяти, где ему самое место. – Полагаю, вы просили меня прийти не затем, чтобы обсуждать воспитание детей, верно?

– Нет, – ответил он. – При упоминании несносных детишек я отвлекся. Я просил вас прийти, потому что нуждаюсь в вашей помощи.

Она ничего не сказала, но не смогла скрыть удивления. Она надеялась, что ей удалось спрятать глупый взрыв счастья, от которого у нее стало бешено колотиться сердце.

– Последние четыре слова я, наверное, не произносил никогда в жизни, – сказал он. – Думал, задохнусь, говоря их.

– А мне показалось, что я упаду в обморок, их услышав, – ответила Шарлотта. – По опыту знаю, что мужчины скорее позволят ампутировать себе руку, чем признаются, что им нужна помощь. А просить ее у женщины – дело совершенно неслыханное.

– И боль почти невыносимая, – улыбнулся он.

– Однако дыхание у вас вроде бы в норме, – заметила она. – И лицо не посинело.

– Наверное, дело в замедленной реакции, – сказал он. – Так вот, скажу вам, что я в растерянности. – Он кивнул в сторону комнаты. – Даже не знаю, с чего начать.

В эту комнату перенесли мебель из других комнат, где шли работы, в то время как там нужно только прибраться и, возможно, краску освежить.

– И миссис Эндикот, и леди Литби говорят, что в данном случае решают не они, – продолжал он. – Но я понятия не имею, что из мебели оставить, а что выбросить.

Шарлотта вошла в комнату. Там стало теснее, чем в последний раз, когда она приходила разбирать сундук. По мере выполнения ремонта там станет еще теснее. Она увидела, что сундук стоит на прежнем месте – на полу с поднятой крышкой. Судя по внешнему виду, кто-то беспорядочно покидал туда все, что она вынула и тщательно рассортировала.

Он наверняка проследил за ее взглядом, потому что сказал:

– Виноват. Я до сих пор не выбрал веер для бабушки. Может, ей все сразу отправить?

– Это испортит эффект, – возразила она. – Вам нужно подарить нечто изящное и тщательно отобранное для нее, и только для нее. Так что она решит, что вы куда внимательнее и заботливее, чем она думает. Если вы тщательно выберете подарок, она может даже решить, что в вас куда больше чувствительности и чуткости, чем она считала раньше.

– Это будет нетрудно, – заметил он. – Она считает, что у меня вообще нет ни того ни другого.

Он говорил отстраненным тоном, что использовал довольно часто, но она уловила в нем нотки безысходности.

– А вам так много дела до того, что думает о вас бабушка? – спросила Шарлотта.

– Да мне все равно! – ответил он. – Она одинаково безжалостна ко всем, включая моего уважаемого отца. – Дариус улыбнулся. – Но хочется ее поразить. Хотя бы раз в жизни.

Он часто улыбался, и в этой улыбке она ясно увидела мальчишку, досаждающего раздражительной бабушке.

– Я знакома с вашей бабушкой, – сказала она. По сравнению с вдовой леди Харгейт миссис Бэджли просто агнец Божий. – Я сама выберу ей веер. Что же до остального… – Она взмахнула рукой. – Скажите, каких правил нужно придерживаться, и я набросаю предварительный список.

– Будь у меня правила, я бы со всем этим не церемонился, – сказал Дариус. – Но по мебели я не специалист. – Он ненадолго умолк, потом добавил: – Если за что-то из этого можно выручить деньги, дайте мне знать.

– Ага, – проговорила она, совершенно не удивившись. Восстановление такой огромной усадьбы требует расходов. Она догадывалась, что его финансовые возможности ограничены, и была уверена, что он ни за что не станет просить денег у отца.

Ее удивило его смущение – он всегда был совершенно уверен в себе. Однако это было очевидно, о чем говорило потемнение золотистой кожи на скулах.

Не надо допускать, чтобы этот признак слабости повлиял на нее. Не надо позволять ему так легко коснуться ее сердца, но защищаться было уже поздно. Он по-доброму относился к детям, собакам и к ней, он волновался за отца, как и любой сын. Он не всегда был совершенно во всем уверен, не всегда был рационален. Он человек, с которым она может легко говорить.

Человек, оказавшийся распутником. Но что она могла поделать. Она ведь тоже человек.

– Отец хочет, чтобы я сделал так, чтобы Бичвуд через год начал приносить доход, – сказал он. – В агрономии я продвигаюсь вперед, но вот в ремонте дома…

Он умолк, пожимая плечами.

Шарлотта уставилась на него, не веря своим ушам:

– Через год?

– Он хочет, чтобы я мог сам себя содержать, – ответил он.

– В этом нет ничего необычного, – заметила она. – Младшие сыновья могут стать суровым финансовым бременем. Но всего через год…

– Альтернатива – это женитьба, – сказал он. – Жить на приданое жены.

– А вы отрицательно относитесь к женитьбе, – проговорила она.

– Ну не то чтобы отрицательно, – признался он.

– Значит, вы не готовы к семейной жизни.

Он ответил не сразу. Подошел к окну, где она сидела несколько дней назад, стараясь успокоиться. Она вспомнила, как он сидел рядом – ждал, наблюдал, переживал.

Он посмотрел на залитый солнцем пасторальный пейзаж. Потом обернулся и поглядел на нее.

– Я полностью понимаю цели брака, – произнес он. – Это одно из наиболее разумных изобретений общества. Он основан на законах природы и имеет как экономическую, так и социальную значимость. Теоретически он обеспечивает защиту женской особи, производящей и воспитывающей потомство. Предлагает способы закрепления за семьей собственности и обеспечивает ее наследование по мужской линии. Даже в природе, среди животных, самцы применяют методы – порой безжалостные – для обеспечения продолжения рода.

– И поскольку моногамия необязательна для человеческих самцов, – продолжила Шарлотта, – статус женатого не очень-то отличается от статуса холостяка.

– Именно что, – согласился он. – Другими словами, брак сам по себе мне вовсе не претит.

– Однако вы предпочли принять почти безнадежный вызов, – заметила она.

– Не такой уж он и безнадежный, – возразил он.

– Может, и так, но очень близко к этому, – сказала она. – Вам придется очень трудно.

– А я и не искал легких путей, – проговорил он. – Было бы это легко, отец бы мне этого не предложил.

«Это было бы гораздо труднее, чем найти богатую невесту», – подумала она. Он без труда мог бы вскружить голову любой девушке, а его связи обеспечат спокойствие родителей. Разве ее отец не считает мистера Карсингтона достойным кандидатом в женихи? Ее кузины, когда приедут, в обморок попадают при малейших знаках внимания с его стороны.

Даже она, понимавшая мужчин куда лучше, чем им бы того хотелось, не могла не грезить о том, чтобы ее прошлое оказалось лишь страшным сном, и, вполне возможно, всерьез попыталась бы завоевать его сердце.

Если, если, если…

Она принялась подсчитывать.

– У вас превосходные лесные угодья, и ферма уже работает, – деловито начала она. – Она принесет хороший доход. Не советовала бы вам выставлять на аукцион столовое серебро и картины, кроме как в крайнем случае. Однако нет никаких причин оставлять всю старую мебель. Некоторые тяжелые предметы можно за хорошую цену продать торговцам скобяным товаром и фанатикам, которые возводят средневековые замки и изобретают собственные гербы. – Она огляделась по сторонам. – У вас это может получиться, хотя подозреваю, что это очень кропотливая работа.

– Я знаю, что вы думаете, – заметил он.

– Сомневаюсь, – ответила она.

– Вы думаете, что будет легче жениться на богатой наследнице, – сказал он. – Но в этом-то и беда, разве не ясно? Женитьба – легкий выход. Возлагает ли отец на меня большие надежды или нет, я разочарую и его и себя, если провалю это дело.

Какой довод она могла ему предложить, она, кто чутко и болезненно понимает его желание оправдать обещание и не стать разочарованием?

– Полностью вас понимаю, – согласилась она. – Продолжу разбирать эти пожитки с точки зрения экономики, а не эстетики или сантиментов.

Он облегченно вздохнул.

– Кроме подарка бабушке, – попросил он, отходя от окна. – Ей не нужно даже отдаленно практичного. Что-нибудь красивое. Уникальное.

– Да, мистер Карсингтон, я понимаю, – сказала она.

Она слишком хорошо все понимала. На душе у нее было бы гораздо спокойнее, если бы она не позволила себе так к нему приблизиться. Чем больше она его узнавала, тем сильнее ее к нему влекло и тем сильнее хотелось ему довериться. Так же как и он доверялся ей.

О, она, наверное, в отчаянии, раз до такого дошла. В отчаянии, в смятении, в одиночестве.

Прием гостей… мальчик… этот мужчина.

Ей хотелось хоть ненадолго убежать подальше от этой жизни, чтобы голова очистилась, и она смогла бы все обдумать и расставить по полочкам.

Но она не может. Придется довольствоваться расстановкой мебели. Она заставила себя нетерпеливо взмахнуть рукой.

– Предоставьте это мне, – сказала она. – Занимайтесь своими делами.

Шарлотта могла бы начать с мебели, но сундук с напоминаниями о минувших временах неодолимо манил ее к себе. Наверное, его бабушка – ровесница леди Маргарет. Более того, бабушка мистера Карсингтона по-прежнему демонстрировала пристрастие к модам и манерам своей молодости. Она частенько принимала гостей в будуаре, одетая в халат, как это бытовало во времена короля Георга Второго.

Поэтому после ухода мистера Карсингтона Шарлотта снова бросила на пол подушку. Снова вытащила все из сундука и рассортировала его содержимое. Однако теперь, когда она добралась до дна, ее палец наткнулся на что-то странное. Приглядевшись, она заметила петлю из ленты. Она осторожно потянула за нее.

Дно сундука поднялось. Обнаружилось потайное дно.

Там лежали пачки писем, перевязанные выцветшими лентами. Небольшая книга. И портрет-миниатюра красивого мужчины в военной форме.

Шарлотта открыла книгу.

Начала читать.

Читала, переворачивая страницу за страницей. Потом расплакалась.

Дариус сидел за письменным столом, мрачно глядя в колонки цифр, когда какой-то шум заставил его поднять глаза. В дверях с озабоченным лицом стоял Пип. Бульдожка стояла рядом, расстроенно глядя на мальчика. А может, это Дариусу померещилось?

– Что случилось? – спросил Дариус. – Кто-нибудь опять упал со стремянки и обвинил тебя?

– Нет, сэр. Я зашел в дом потому, что Дэйзи загнала туда кошку, а я боялся, что кто-то споткнется о нее или о Дэйзи и что-то снесет. Можно войти, сэр?

Дариус нетерпеливо взмахнув рукой, разрешая ему зайти. Зайти им вместе, потому что казалось, что собака привязана к его лодыжке.

Мальчик закрыл дверь и подошел к столу.

– Сэр, – тихо начал он, – это из-за леди. Которая помоложе.

У Дариуса заколотилось сердце.

– Она упала со стремянки?

– Нет, сэр. Она плачет.

– Плачет? – тупо повторил Дариус. Когда он уходил, ее настроение вроде бы было хорошим. Верно, разговор у них вышел странный, верно, на куда более личные темы, чем когда-либо раньше.

Однако он сомневался, что она плакала над его финансами или из-за его чисто мужской потребности доказать что-то отцу, не говоря о его взглядах на брак.

– Знаешь, Пип, иногда это у них случается, – сказал Дариус. – Дамы. На них находит сентиментальность.

– Ой, не уверен, – ответил Пип. – Пришлось бежать за Дэйзи на второй этаж. Кошка выскочила в окно, но Дэйзи осталась там ее поджидать. Потом задрала голову, будто что услышала, и побежала в другую сторону. Остановилась у той комнаты, где леди споткнулась о ведерко. Помните?

Дариус кивнул. Он легко вспомнил, как плохо было ей и как испугался он сам.

«Очень нехорошо», – подумал он. Волноваться за нее. Паниковать из-за нее. Доверяться ей.

Сплошная беда.

– Я услышал какой-то звук и подумал, может, Дэйзи почуяла крысу.

При слове «крыса» Дэйзи навострила уши.

– Но внутрь Дэйзи не пошла, – продолжал мальчик. – Просто сидела и глядела на меня. Дверь была почти закрыта, но я приоткрыл ее и увидел… ну, леди молодую. Она сидела на полу и плакала. Я не знал, что делать. Не хотел говорить леди постарше и беспокоить ее, если там что-то неважное. Но ничего не делать тоже не хотелось, когда обязательно нужно что-то сделать. Я понял, что вы-то точно должны знать, что требуется в таких случаях.

– Я этим займусь, – ответил Дариус. – Может, это просто… как тебе сказать. – Хотя Пип, похоже, представлял, что такое спаривание, но о сопутствующих областях понятия не имел. Просвещать его было не время. – На дам иногда находит, – продолжил он. – Я разберусь, в чем дело. Спасибо, что сказал мне. Ты верно поступил, что не расстроил других женщин. Слезы заразительны. Они подхватывают их друг от дружки, и результаты бывают просто плачевные. Ты осмотрителен не по годам, Пип.

Он встал, похлопал Пипа по плечу, приосанился и отправился разбираться с ужасающим явлением – плачущей женщиной.

Теперь слишком поздно. Я понимаю, какой была дурой. Мы могли бы бежать. Что бы смог сделать папа? Гнаться за нами у него не было денег, не было сил, чтобы нас уничтожить. Мы могли бы убежать и обвенчаться. Я могла бы отдать себя Ричарду. Тогда у папы не осталось бы выбора. Нам пришлось бы обвенчаться. Как сказал Ричард, выбор есть всегда. Мне надо было выбирать, и не надо было давать другим выбирать за меня.

Теперь папа сбыл меня с рук. У него есть деньги, которые он, конечно же, проиграет, как было всегда, а до меня никому нет дела.

Никто не знает или не думает, что у меня был шанс стать счастливой.

Теперь этот шанс исчез навсегда.

Ричард мертв.

Жаль, что мне не хватает мужества разделить его судьбу, но я всегда была трусихой. И трусихой была, когда держала в руках выбор и шанс, а потом позволила другим себя запугать и указать мне на мой долг.

Ричард мертв, а я на всю жизнь связана с человеком, которого не смогу полюбить. Я так и не отдала себя любимому человеку, а теперь мне вновь и вновь приходится отдаваться человеку, к которому у меня нет никаких чувств и никогда не будет. Я пришла к брачному ложу целомудренной, как добропорядочная девица, а наградою мне стали тлен и прах.

Как мне это вынести?

Я сойду с ума, я это знаю.

Шарлотта едва разбирала слова из-за застилавших глаза слез. Она неустанно перечитывала один и тот же отрывок, буквы плыли перед глазами, по щекам текли слезы, грудь тяжело вздымалась.

Безумная старуха.

Когда-то она была девушкой, красивой, невинной девушкой, влюбленной в молодого человека – в красавца-офицера на миниатюре, который писал ей дивные, берущие за душу письма.

– Я не боюсь слез, – раздался сквозь слезную пелену глубокий голос.

Она обернулась на звук.

– Мой брат Руперт не боится ни змей, ни скорпионов, ни крокодилов, но боится плачущих женщин, – сказал мистер Карсингтон, войдя в комнату и осторожно закрыв за собой дверь. – Это жуткое зрелище, рассчитанное так, чтобы обезоружить самого твердокаменного мужчину. Однако я слез не боюсь. И я пришел подготовленным.

Он вытащил носовой платок.

Она беспомощно всхлипнула.

Дариус подошел к ней.

– Ну-ну, право же, – сказал он. – Не все же время жизнь такая плохая.

Он чуть присел и подхватил Шарлотту на руки, так легко, словно это была тряпичная кукла.

Она припала к его плечу и зарыдала еще сильнее.

– Я не знаю, что мне делать, – всхлипнула она.

– Леди Шарлотта… – начал он.

– Они съедутся через несколько дней, – проговорила она. – Что мне делать? Я этого не вынесу. Как она это вынесла? Я сойду с ума, превращусь в безумную старуху и составлю сто завещаний.

– Нет, так не будет, – произнес он, гладя ее по голове.

– Вы ничего не понимаете, – сказала она.

– Не понимаю, – ответил он. – И вправду не понимаю.

«Я не могу так жить».

«Я должна получить немного счастья, пусть оно продлится хоть одно мгновение!»

Она подняла голову и поглядела на него, в его странные золотистые глаза, удивленные и такие нежные.

Шарлотта подняла руку и коснулась места у него между бровями, где залегла крохотная морщинка. Провела пальчиком по лбу, потом спустилась вниз, пробежала по щеке. Улыбнулась и ткнула его в нос.

Дариус тоже улыбнулся, и удивление исчезло из его глаз. Она увидела там привязанность и нежность.

Она провела пальчиком по его губам.

«У меня был шанс быть счастливой».

Сейчас ей снова выпал этот шанс.

Сейчас она к нему не тянулась. Она лишь легонько коснулась его щеки своей ладонью. Потом встала на цыпочки и поцеловала его со всей нежностью, на которую только была способна.

Его рука легла на ее ладонь, и он ответил нежностью на нежность поцелуем нежным и пылким, как у молодого влюбленного.

Значит, прошлое – это ничто, всего лишь дурной сон, от которого она проснулась.

Сладость, пылкость и нежность были реальны и осязаемы.

Не значило больше ничего и никто, только они двое, только это мгновение счастья.

Она обняла его за шею.

И…

«Да, – сказало ее сердце. – Да, вот так».