Леди Шарлотта отвернулась от Дариуса, зашуршав муслином и оборками. Она оглянулась и посмотрела на лошадей, на окна, на мощеный пол. Похоже, она наконец-то пришла в себя. Дариус смотрел, как она расправила плечи, выпрямила спину и подняла голову.

– Я пыталась вас отвлечь, – проговорила она.

– Вам это удалось – ответил Дариус. За всю жизнь никто еще не отвлекал его так сильно, как она.

«Это все от длительного воздержания», – сказал он себе. За исключением короткого времени, когда он был более-менее невинным, он почти что не имел дела с невинными девицами.

Нет, это объяснение никуда не годится.

Воздержание или нет, он уже не мальчик. Он не должен быть таким слабым, как сейчас, словно поправляется после лихорадки. Он не должен чувствовать вкус ее губ еще так долго после поцелуя. Он не должен так ярко воспринимать ее аромат. У него не должны дрожать руки при одном только прикосновении к ней.

Прежде всего, он не должен чувствовать, что есть нечто большее, чем просто жаркое объятие.

Он должен желать ее, страстно и похотливо. А по-другому быть не должно. Раньше с ним такого не случалось. Это было ясно как день.

Почти всю свою взрослую жизнь Дариус вожделел сперва одну женщину, а после обладания ею – другую. Похоть была разумной и рациональной вещью. Это был природный инстинкт самца к спариванию. Разве это не основа всего поведения животных, которое он изучал? Все в природе должно воспроизводиться. В большинстве случаев самцы отдавали спариванию львиную долю энергии и времени.

Только что пережитое не было разумным и рациональным.

Оно было сложным. Пугающе непонятным.

Тогда почему же он так удивляется? Она раздражала его сильнее всех известных ему женщин. Это раздражение начиналось с того, что она не замужем и поэтому недоступна, и усугублялось ее своенравным характером.

– Не надо было меня целовать, – сказал он. «Уж точно не так, как ты это делала». – Пусть и была причина.

– Я знаю, – нетерпеливо ответила она. – Это был… порыв.

– Больше так не делайте, – проговорил он.

– Не буду, – ответила она, отряхивая платье с такой силой, с какой служанки выбивают ковры, хотя он не заметил там ни соломинки, ни пятнышка грязи.

– Платье у вас совершенно чистое, – заметил он. – Или вы какую-то заразу стряхиваете? Если так, то не там чистите. Ваших юбок я не касался.

– Они коснулись ваших ног, – парировала она.

– Вы положили мне руку на ширинку, – сказал он. – Я же не отчищаю ее, как сумасшедший.

– И вовсе не как сумасшедшая!

– Тогда зачем вы это делаете?

– Чтобы занять руки, иначе я влеплю вам пощечину.

– Это вопиющая несправедливость, – сказал он. – Вы первая начали.

– Вы всегда так говорите, – отрезала она.

– Не всегда, – возразил он. – Только когда вы первая начинаете. – Он умолк, пытаясь подобрать определение тому, что он почувствовал – кроме удивления, – когда она схватила его голову и поцеловала так… страстно? Отчаянно? – Зачем вы начали?

– Разве я вам не сказала? – спросила она. – Чтобы вас отвлечь. А вы сказали, что это мне удалось.

– Но от чего вы меня отвлекали?

Она снова принялась отряхивать платье.

– Я забыла.

– Забыли, – повторил он.

– Да, забыла, – с вызовом отозвалась она. – Это наверняка было не очень важно.

– Я на днях вас придушу, – заявил он. – Придушу, а когда меня спросят, зачем я это сделал, а я отвечу, то присяжные единогласно воскликнут: «Не виновен!».

– Вы меня не придушите, – сказала она. – Потому что сначала придушу вас я.

– Хотелось бы посмотреть на эту попытку, – ухмыльнулся он. – Было бы забавно.

– Я уж точно посмеюсь, когда физиономия у вас почернеет, а глаза выкатятся из орбит.

– Я вижу, чего вы добиваетесь, – проговорил он. – Вы пытаетесь отвлечь меня от моей цели. Ничего у вас ее выйдет. Вам сказали, что вам скучно. Это поэтому вы меня поцеловали?

– Не помню, – пожала плечами Шарлотта.

– Я понимаю, что риск возбуждает, – заметил он.

– Нет, не это, – произнесла она. – Не с вами. С вами… скучно.

Он толком не знал, чего она добивается, но решил этого не допустить. Он мог быть цепким, как бульдог.

– Не скучно, – проговорил он. – Ни для меня, ни для вас. Было бы скучно, проблем бы не было. Но проблема есть, и если мы не решим ее сообща, то попадем в нежелательную для нас обоих ситуацию.

– То есть в брак, – подсказала она. – Вам так тяжело выговаривать это слово?

– Насколько я помню, всего несколько минут назад я произнес его, чтобы привести вас в чувство, – сказал он. – Я заметил, что вы не особенно стремитесь замуж. Двадцать семь лет – и все еще не замужем. Абсурд какой-то…

Она одеревенела:

– Сколько вам лет?

– Двадцать восемь, – ответил он.

– И вы не женаты.

– Но я мужчина!

Вдруг фыркнула лошадь.

– Не пугайте животных, – сказала она. Потом двинулась мимо него к воротам, и внезапно замерла. Ее восхитительный ротик округлился. Она провела рукой по спине. – Вы расстегнули мне платье!

– Нет, не расстегивал, – ответил он.

– А кто еще, по-вашему, мог это сделать? – спросила она, снова отступая в тень. – Когда я сюда пришла, оно было застегнуто. Вы думаете, это дело рук лошади?

Черт бы его побрал, он что, начал ее раздевать, сам того не понимая?

Как он не мог этого понять?

«Без паники, – велел он себе. – Без паники».

– Ой господи, кто-то едет! – в отчаянии прошептала она. – Быстро застегните платье!

Он тоже услышал голоса, мужской и женский. Слуги или рабочие. Они тут повсюду, чтоб им пусто было.

– Времени нет, – ответил он.

Он подошел к воротам конюшни и не знал, кто эти двое, но это явно была пара, потому что шли они в обнимку. Увидев его, они торопливо разошлись и пошли в другую сторону.

Он снова вошел в конюшню и подошел к Шарлотте. Она снова забилась в угол.

– Повернитесь, – велел он.

– Вы не просили меня повернуться, когда расстегивали платье, – заметила она.

– Тогда мы стояли ближе друг к другу, – ответил он. – Хотите прилипнуть ко мне, как раньше?

– Я к вам не прилипала, – возмутилась она.

Она все-таки повернулась, и Дариус принялся застегивать платье. Хотя на женских туалетах была масса пуговиц, крючков, шпилек и лент, практика у него была богатая. Он был в этом мастак, однако сейчас руки его не слушались.

«Всё чувства, будь они неладны».

– Если уж о риске заговорили… а вдруг они придут сюда, – спросила Шарлотта.

– Они сюда и шли, – ответил он. – Вот почему я стоял на входе, на виду. Увидев меня, им пришлось искать более укромное местечко для спаривания.

Он наконец все застегнул. Руки стали слушаться.

– Для спаривания? – задохнулась она. – Для спаривания? Не можете вы сказать «для любви»! Обязательно вам нужно употребить это холодное, бездушное слово, словно речь идет… о свиньях.

Холодное и бездушное. Как же ему сейчас хотелось, чтобы так оно и было!

– У меня нет привычки говорить эвфемизмами, – ответил он. – Это одна из дурных черт моего характера. Я мог бы выразиться крепче, по-народному…

– Вы уже так выразились, – напомнила она. – На прошлой неделе, когда я случайно задела коленом ваши интимные места.

– Настоящим леди не положено знать значение этого слова, – сказал он. – Я всегда думал, что незамужние дамы даже не знают, что у нас есть интимные места.

– У меня есть родные и двоюродные братья, – ответила она. – Они считают, что безумно весело говорить непристойные слова и выделывать непристойности, пусть их за это и ждет порка. А вы ведь мало знаете о дамах, верно?

– Да, и оставим это. – Он отступил на шаг. – Вот, теперь все как нужно. Надеюсь, вы извлекли должный урок. И никогда больше не станете на меня бросаться.

– Уж будьте покойны, – сухо проговорила она. – В следующий раз от скуки я лучше застрелюсь. Будет куда веселее.

Она прошла мимо него.

Можно было выставить ногу, посмотреть, как она споткнется и рухнет лицом вниз.

Но это все детские проделки. Как непристойные слова. Он начал гадать, была ли она шокирована, когда впервые их услышала. Или тоже решила, что это очень весело.

Считала ли она, что это очень весело – увидеть, сколько чувств она смогла пробудить в мистере Холодном и Бездушном Карсингтоне?

Он стоял и глядел ей вслед. Она шла, гордо вскинув голову и покачивая бедрами.

Она хотела, чтобы он думал, что для нее это все пустяк. Чтобы он поверил, что она просто с ним играет.

Он почти что захотел в это поверить. Тогда он сможет легко избавиться от этих мыслей. И от нее.

Но он ей не поверил. Она поцеловала его не по капризу или от скуки. Будучи такой старой девой, она могла уже узнать тысячу способов помучить мужчину, сохраняя свою добродетель, по крайней мере анатомически.

И все же он так не думал и, уж конечно, не верил, что это объясняет случившееся сегодня.

Загадка, еще одна навязчивая загадка.

Он докопается до сути, но не сейчас. Ему нужна холодная голова.

Он на время отложил загадку в сторону и занялся делом чуть более прозаичным – принялся седлать лошадь.

Когда конюх вернулся от очередной пассии, Дариус уже сидел в седле, готовый отправиться в Олтринчем и слишком занятый своими мыслями, чтобы требовать от конюха объяснений.

Пятница, 28 июня

Утром Шарлотта решила, что ей, возможно, будет лучше все-таки пока что не ездить в Бичвуд.

Мальчик останется там, мальчик, который не давал ей покоя ни днем ни ночью. Она знала, что в розысках не будет толку ни для нее, ни для него.

Существовала большая вероятность того, что его там уже нет. А если бы и был – как она могла это знать наверняка, – то что она могла бы поделать? Она не могла сказать ему правду, не могла признать его, не могла взять к себе. Не могла сделать ничего, не сказав правду отцу.

О, ее он простит, но вот себя она не простит никогда – за боль, что причинит ему, за крах всех возлагаемых на нее надежд. Хуже того, гораздо хуже будет урон от этих признаний для Лиззи, которой папа бесконечно доверяет. Правда разрушит эту веру и их счастье.

Шарлотта все это знала.

Однако была не уверена, что сможет держаться от мальчика на расстоянии.

И еще она не была уверена в том, что заставит себя покончить с поиском встреч с мистером Карсингтоном. Сейчас она была слишком одинокой, слишком обеспокоенной этим ребенком и слишком ранимой, чтобы верить самой себе. Мистер Карсингтон заставил ее поверить в счастье и в то, что она может ему довериться. Она уже и так слишком ему доверилась. Она уже пробудила в нем любопытство, от которого он задает вопросы, на которые ей лучше не отвечать.

Короче говоря, куда бы она в Бичвуде ни отправилась, она с большой вероятностью может нарваться на неприятности.

Но неприятности ждали ее и дома. Все были поглощены подготовкой к приему гостей.

Дома ей придется снова и снова выслушивать имена джентльменов. Где они будут спать. Где будут сидеть за столом. Как их нужно будет развлекать.

Шарлотта, раздумывая обо всем этом, то скажет себе, что нужно выбрать джентльмена случайно, и на том покончить с этим.

То скажет, что все пойдет как обычно, и станет отправлять потенциальных женихов кузинам и подругам.

Но как она станет проворачивать обычные действия, если папа будет внимательно за ней следить, словно это очередной агрономический опыт?

В конечном итоге отец все решил. Шарлотта ездила в Бичвуд по большей части потому, что ей не хотелось видеть сияющее в предвкушении удачи лицо отца.

Сейчас она стояла в картинной галерее, тянувшейся на первом этаже вдоль всей стены Бичвуд-хауса. Она давала распоряжения слугам, которые перевешивали картины, стоящие во время ремонта на полу. Ремонтных работ там было немного. Галереей не пользовались больше четверти века, ее закрыли задолго до смерти леди Маргарет.

Шарлотта не понимала почему. Хотя Бичвуд-хаус был запущенным и нуждался в ремонте, он был уютным, и галерея была одним из таких манящих мест. Она не была ни огромной и роскошной, ни слишком и узкой. Лившийся в окна дневной свет нежно ласкал старинные портреты и смягчал черты лиц на них.

Многие и нужно было смягчить, поскольку они были выполнены в напыщенно-чопорном стиле минувших веков. Однако она увидела несколько реалистичных полотен, на которых, как она догадалась, были изображены люди поколения ее бабушек и дедушек. К своему огромному удивлению, она раскопала портрет одной ослепительно красивой дамы в богатом шелковом платье с высокой талией и пышными юбками. Это была леди Маргарет сразу после замужества.

Полотно висело в дальнем конце галереи.

Когда Шарлотта оторвала от него взгляд, она краем глаза заметила какое-то движение и подошла к открытому окну.

На одном из цветников в некогда ухоженном саду Дэйзи с палкой в зубах неслась за мальчиком в шапке. Тот скакал и прыгал по кругу, иногда оглядываясь, не отстала ли собака. Потом он начал смеяться. Остановился, наклонился и схватил конец палки. Началось перетягивание каната, Дэйзи трясла головой, явно дурачась, стараясь не отдавать добычу. Мальчик не сдавался, но бульдожка мотала его из стороны в сторону – или давала мотать себя, – шапка у него слетела, и на солнце высветились белокурые волосы.

Сердце у Шарлотты бешено забилось, она едва не вскрикнула. Но кричать нельзя. Кругом слуги.

Она крепко сцепила руки на поясе и глядела, как Пип играет с бульдожкой Лиззи.

Мальчик отпустил палку и рухнул на спину посреди ковра из сорняков. Дэйзи выпустила палку из пасти, плюхнулась на мальчика и принялась лизать ему лицо. Смеясь, он оттолкнул ее, и она облизала ему руки. Он сел, не обращая внимания на зубастую пасть, и потрепал ее за ушами.

Это было слишком, слишком…

Шарлотте страстно хотелось обнять его лицо ладонями и спросить: «Ты ли это, мой дивный потерявшийся сыночек?»

Она сказала себе, что лучше будет привыкнуть к боли. У нее нет права волновать ребенка. Даже если он ее ребенок, то все равно не ее. Отдав ребенка, она лишилась на него всех прав.

Нужно отвернуться от окна и отвернуть от него свой разум. Подойти поближе и задавать вопросы – значит пробудить печаль, какими бы ни были ответы. Даже если он ее малыш, она не могла вернуть его, не открыв ящик Пандоры и не привнеся горе в жизнь всех, кого любит.

Она пыталась, но отступиться не смогла.

Шарлотта невнятно отдала последние распоряжения слугам, назначила среди них старшего и вышла. Это было неизбежно. Самое главное – это не броситься бежать к нему.

Она старалась не слететь вниз по ступенькам, когда услышала сверху голос Лиззи:

– Шарлотта, ты уже закончила в галерее?

Шарлотта сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться, остановилась на площадке и посмотрела на мачеху со своей обычной приветливой улыбкой.

– Работы там было немного, – ответила она.

– Думаю, тебе хотелось бы вернуться домой и начать планировать прием гостей.

– Нет-нет, дело это неспешное. Очень тебе советую заглянуть в галерею, Лиззи. Теперь, когда мы помыли окна, проветрили и вывезли накопившуюся лет за сто грязь, там просто восхитительно. Я ушла только потому, что хочется погулять в саду.

– Ах господи, эти сады, – вздохнула Лиззи. – Жаль, времени нет…

– Уверена, что мистер Карсингтон хочет, чтобы оно у тебя было.

– Боюсь, ты права, – рассмеялась Лиззи, потом повернулась и пошла по вестибюлю в сторону галереи. Она что-то сказала на ходу, но Шарлотта уже не слушала и еще быстрее зашагала вниз по ступенькам.

Через несколько минут она уже вышла на террасу через высокие застекленные створчатые двери. Буйно разросшийся кустарник закрывал вид на цветник. Она не бежала, а быстро шла по заброшенной тропинке. Услышала мальчишеский смех и отрывистый, нетерпеливый лай Дэйзи.

Она вышла через прогалину в кустарнике.

Дэйзи снова держала в зубах палку и дразнила мальчика. Она приближалась, трясла головой, потом бросалась назад, когда мальчик тянулся за палкой.

Шарлотта пришла кое-что спросить, но поняла, что не может сказать и слова – так сильно колотилось сердце.

Казалось, прошла вечность, прежде чем мальчик заметил ее. Он замер, потянулся снять с головы шапку, которой там не было, и стал ее искать.

Хотя какой-то странный туман застилал ей глаза, Шарлотта разглядела в шаге от себя лежащую в траве шапку. Она шагнула к ней, наклонилась и подняла. Посмотрела и принялась вертеть в руках.

Потом поглядела на мальчика.

«Ты мой?»

Открыла рот, собираясь что-то сказать, но тут за ее спиной раздался глубокий голос:

– Это не та шляпа. По-моему, вам нужна вот эта.

Она обернулась. Мистер Карсингтон держал в руке ее шляпку.

– Я слышал, как леди Литби наставляла вас не выходить на солнце без шляпки, – сказал он. – Она послала вслед вам слугу, но я шел в ту же сторону. По своему врожденному благородству я соизволил сам ее вам принести. – Он поглядел на шляпку. – Возможно, вы отдадите Пипу его шапку.

Она поглядела на шапку у себя в руке. К ней прилипли несколько светлых волосков. Она погладила грубую материю, как погладила бы его по волосам, будь он ее сыном, будь у нее на это право, и если бы она могла исправить прошлое.

Если, если, если.

– Пип, сдается мне, что леди Шарлотте понравилась твоя шапка, – сказал мистер Карсингтон. – Может, она думает ввести ее в моду.

Она повернулась и перехватила взгляд мальчика, его странных и красивых глаз, сделавшихся удивленными и настороженными.

Шарлотта заставила себя улыбнуться.

– Так, на меня что-то нашло, – ответила она.

Протянула руку с шапкой. Мальчик осторожно подошел. Осторожно взял шапку, коснувшись ладошкой ее пальцев.

У нее затряслись руки.

– Ты очень хорошо ладишь с Дэйзи, – проговорила она непослушными губами.

– Она хорошая собака, ваша светлость, – ответил мальчик. – Мистер Тайлер велел мне быть поосторожнее. Он говорит, что бульдог вцепится тебе в нос, будто ты бык, и не отпустит. Но она ведь не такая, правда, ваша светлость?

– Все равно надо помнить, что Дэйзи не ручная собачка, – произнес мистер Карсингтон. – Может, она и маленькая, да и поласковее, чем ее собратья, но бульдогов разводят для боев. Напросишься на неприятности, если будешь дразнить или мучить ее.

Мальчик пораженно отпрянул назад.

– Да никогда в жизни! – пообещал он. – Мистер Вэлтон говорил, что нельзя обижать никого, кто не может дать сдачи или меньше меня. А я его спросил: «Сэр, а если за мной погонится бешеная собака? Что, если в джунглях дикий зверь захочет меня съесть?» Он ответил, что это нормально – защищаться от всех, кто может сделать тебе плохо.

Мистер Карсингтон рассмеялся:

– Вижу, ты уже в раннем возрасте начал спорить. Хозяину вопросы задаешь? Лазейки ищешь? Вот племянник моего брата Перегрин такой же. Но мы тебя избавим от собачьей работы. Дэйзи еще не устала. Отведи ее на ферму и узнай, нужна ли помощь моему управляющему Перчесу в ловле крыс. Буду платить тебе по полпенни за крысу, как плачу всем.

Лицо мальчика просветлело.

– Ой, спасибо, сэр. – Он поклонился Шарлотте. – Ваша светлость. – Посмотрел на бульдожку, которая глядела на него с обожанием. – Пошли, Дэйзи, половим крыс.

Шарлотта глядела, как мальчик несется прочь, и его разум не замутнен точно так же, как у летевшей следом собаки.

– Надеюсь, Тайлер не накажет его за то, что он не работал, а играл с собакой, – сказала она. – Похоже, что в такой день трудно удержать мальчишку на работе, разве нет? – Она сглотнула. – Но вы скажете, что я сентиментальна и нерациональна. В погожие летние дни могут играть только дети благородных родителей. Остальные должны зарабатывать хлеб насущный, и зарабатывают его очень мало.

– Вы путаете меня с моим старшим братом, если думаете, что я скажу нечто напыщенное, – ответил Дариус. – Ратборн у нас главный филантроп, его особенно интересуют бедняки и преступники. Так шляпка вам нужна или нет? У вас шея покраснела от солнца. Если не будете осторожнее, получите веснушки.

Она взяла у него шляпку и надела ее.

– У меня не бывает веснушек, – ответила она, завязывая ленты. – Я сразу сгораю.

Мальчик сгорел на солнце или его кожа просто потемнела и приобрела золотистый оттенок, как у папы? Она посмотрела на загоревшее на солнце лицо Дариуса. У него тоже золотистая кожа. Природа может быть такой жестокой. Хотя для мужчин красота не так важна, как для женщин, у них, похоже, всегда есть преимущества, даже в этом. Он-то точно не покроется веснушками или жуткими красными пятнами. Природа любит его.

Она подумала, что и множество женщин тоже. Вообще-то, не трудно поддаться создаваемой им сладостной иллюзии, маленькой жизни в счастье.

Она отвела глаза от мальчика. Он скрылся за высокими зарослями кустарника.

– Не надо переживать касательно участи бедного подмастерья, – сказал мистер Карсингтон. – Вчера в Олтринчеме я встретил вашего отца. Помимо прочего мы заговорили о бульдожке. И сошлись во мнении, что она толстеет и становится вялой. Я обмолвился о Пипе и его играх с собакой. Лорд Литби обещал, чтобы Тайлеру платили за мальчика и его игры с Дэйзи.

Это перевело ее внимание от кустарника.

– Но когда? – спросила она. – Вот уже завтра мы с мачехой не сможем быть здесь подолгу. Нам нужно как-то готовиться к приему гостей.

– А-а, смотрины женихов, – проговорил он.

– Это вовсе не…

Однако так оно и было.

Для нее это было жутким кошмаром.

Но его небрежно-пренебрежительная оценка оставила в мозгу картину яркую и смешную, как карикатуры в газетах. Ее стал разбирать смех несмотря на боль, которая, казалось, отдавалась с каждым ударом сердца.

Она представила самодовольных джентльменов, манерно рисующихся перед дамами и воображающих себя бесконечно утонченными. Сколько раз она видела подобные представления? Сколько раз она сдерживала смех, глядя на то, как мужчины важно выступали, будто павлины, и напоказ говорили слишком много и слишком громко? Сколько раз она наблюдала, как они вились вокруг очередной «звезды сезона», расталкивая друг дружку, лишь бы к ней поближе пробраться? А как насчет дамских манер, пусть и более утонченных по сравнению с мужскими, но одинаково комичных?

Тут она рассмеялась вслух, потому что сдерживаться не было сил. Возможно, в ней скопилось так много скорби, что ей потребовалось найти выход, как дурной крови, или же сердце у нее разорвется на куски. Смех походил на кровопускание.

Она услышала глухую усмешку мистера Карсингтона, и от этого захихикала, как школьница. Она прикрыла рукой рот, как девочка, стараясь вести себя прилично. Но пытаться это сделать для нее всегда было очень тяжело. Она сдалась. Что толку сдерживать смех перед таким мужчиной, который презирает эвфемизмы и лицемерие?

Она почувствовала на себе его взгляд и увидела долгую улыбку, которая смягчала его лицо и на мгновение делала его похожим на другого человека. На кого-то менее циничного и не такого рационального. На кого-то вроде мужчины, который, как ей казалось, обнимал ее.

– Вот, вы знаете, что прав, – заявил он. – Это то же самое, что делают с коровами и лошадьми, но только с более сложными социальными обрядами. И в более утонченных нарядах.

– Это вам так папа говорил? – спросила она. – Вы обсуждали разведение некоторых пород свиней, а потом перешли на гостей?

– Что-то в этом роде, – кивнул мистер Карсингтон.

– Вот что-то в этом роде он обрисовал этот вопрос и мне, – сказала она. – Знаете, отец любит методичность в подходах.

– Чтобы сбыть вас с рук.

Господи, так вот, значит, что это было. Бедный папа, все, что он видел, – это дочь – старая дева, которой срочно нужен муж.

– Думаю, он в то же время надеется, как вы романтично выразились, сбыть с рук какую-то из моих кузин, – заметила она. – Когда папа что-нибудь задумывает, он вкладывает в дело всю свою душу и действует с обычной для него энергией.

– А все те кузины вам ровесницы? – поинтересовался мистер Карсингтон.

– Господи, нет, – ответила она. – Не такие древние старухи, как я.

Она зашагала, придерживаясь противоположного направления тому, в котором ушел мальчик.

Мистер Карсингтон последовал за ней.

– Не такая уж и древняя, – сказал он. – Надежда еще есть.

– Благодарю вас, – съязвила она. – Отрадно слышать, что я еще не одной ногой в могиле.

– Если посмотреть на дело объективно, – проговорил он, – с точки зрения репродуктивности, что является основной целью брака, то нужно считать женщину двадцати семи лет от роду чудовищно старой. Вы быстро приближаетесь к концу вашего оптимального репродуктивного периода. Самцы обычно выбирают молодых самок, у которых впереди много детородных лет, дабы увеличить шансы на появление младенцев мужского пола, которые доживут до зрелости.

– Если посмотреть на дело объективно, то трудно понять, отчего мой отец так сильно беспокоится, – возразила она. – Я не сын и не могу унаследовать, как повелось, его титул и основную часть имущества. Ему все равно, рожу ли я много сыновей или ни одного, поскольку мои дети не смогут продолжить род.

Тропинка привела их к заболоченному пруду, одному из тех, что некогда образовывали водный декоративный ансамбль. Она не увидела ни малейших следов мальчика или собаки. Ферма находилась довольно далеко. Сегодня она в безопасности – благодаря своевременному вмешательству мистера Карсингтона.

– Все родители независимо от своего социального положения хотят внуков, – задумчиво проговорил он. – Может показаться, что люди, будучи смертными, хотят уверенности в том, что какая-то их частичка продолжит начатое ими в жизни. В любом случае родители стремятся устроить жизнь своих детей.

– Кажется, и ваши родители тоже, – согласилась она. – В преддверии женитьбы они отказали вам имение. Это логично. Полагаю, что гораздо труднее женить сына, чем выдать замуж дочь. Девушки выйдут замуж практически за любого приличного кандидата. Они не стремятся к большему, потому что им не разрешали учиться. У них никогда не было свободы, где можно на самом деле узнать, чего ты хочешь. Они практически ничего не знают о мужчинах – даже если у них есть братья – и основывают свои мнения, любовные идеалы главным образом на внешности и очаровании. Для некоторых самое важное – это деньги и положение в обществе.

Наступило молчание. Ей было все равно. Это не светское мероприятие, и ей не обязательно поддерживать разговор. Она смотрела, как птицы и насекомые перелетали над водой в ближайший лес. В наступившем молчании жужжание насекомых и щебетание птиц звучало, как музыка. По крайней мере, на мгновение можно сделать вид, что она в Бичвуде одна, как и всегда раньше. По крайней мере, на одно мгновение она была почти спокойна.

– Мне больно это признавать, – раздался его низкий голос, – но вы продолжаете меня удивлять.

Она посмотрела на него. Он тоже наблюдал за птицами и насекомыми – несомненно, с более глубоким, чем у нее, пониманием того, что назначено каждому существу. Хотя поля шляпы частично скрывали его лицо, тень лишь подчеркивала его сильные и изящные черты. Она вспомнила, как он прижимался к ней щекой, вспоминала вкус его губ, покой его сильных объятий. Дикое желание было не воспоминанием, а чувством, которое она испытывала сейчас. Оно принадлежало не вчерашнему дню, а этой минуте.

Ей хотелось коснуться его руки, как касаются руки друга в минуты духовной близости. Только этого. Но как это может быть с мужчиной?

Она отбросила желание и тоску. Это было нетрудно. Сказывались годы практики.

– Вы тоже меня удивили, – ответила она. – Вы можете признать ошибку, что не дано столь многим мужчинам, да и женщинам тоже. Вы можете извиниться в такой манере, которая потрясет даже самого словоохотливого тупицу. И вы выказали сочувствие к какому-то там подмастерью, – добавила она почти что твердым голосом.

– Тут не из-за чего впадать в сентиментальность, – проговорил он.

– Я не впадаю в сентиментальность, – возразила она, – а лишь отмечаю ваше доброе отношение к мальчику.

– Вы преувеличиваете, – заметил он. – Я всего лишь дал ему работу, вот и все. Нет ничего особенного, чтобы нанимать мальчишек для изведения грызунов. Ваши управляющие нанимают массу мальчишек, чтобы те изводили ворон и скворцов, крыс, ласк и прочих. Вообще-то, ваш отец предложил это.

– Похоже, вы с папой долго говорили о Пипе, – сказала она.

– Я спросил у него совета, – ответил мистер Карсингтон. – Его опыт гораздо больше моего. Я хотел дать Пипу какую-нибудь работу вне дома. Некоторые рабочие вбили себе в голову, что он приносит несчастье. Как только что-то случается – виноват он, а не чья-то расхлябанность, беспечность или просто случайность. Довольно нелегко управлять таким количеством рабочих в доме. А уж приносящий несчастье мне совсем не нужен.

– Может, мы могли бы найти ему какую-то работу в Литби-холле, – предложила она и тотчас пожалела об этом.

Нельзя, чтобы мальчик постоянно находился рядом с ней. Пусть у ее отца и обширное имение, она будет знать, что Пип где-то поблизости, и станет его искать, все время его искать. Это грозит безумием.

– В имении вашего отца грызунов извели, – ответил мистер Карсингтон. – Пип больше нужен мне в Бичвуде. Мы договорились, что он каждое утро очень рано, как только встанут слуги, будет отправляться в Литби-холл за Дэйзи. После ее выгула он вернется к работе, если ему позволят. А я буду следить, как пойдут дела. Похоже, ремесло штукатура ему нравится, пусть он и работает всего ничего. Как и любой подмастерье, он работает на подхвате, подай-принеси. Но Тайлер признает, что у мальчика талант выдумывать узоры, некоторые он уже использует. Если Пип годится для этого ремесла, было бы глупо увозить его. Однако поживем – увидим.

– А если дела пойдут не так? – забеспокоилась она. – Вы обещали найти ему место, и не думаю, что вы бросаете слова на ветер.

Он повернулся и улыбнулся ей:

– В самом деле? Я способен на искупление?

Она вздернула подбородок:

– Быть добрым к детям и есть искупление, как мне кажется. Похоже, это надо поставить вам в плюс.

– Вы что, счет ведете? – спросил он.

– О да, все время, – ответила она. Она посмотрела на наполовину затянутое тучей солнце. – Наверное, скоро полдень. Мачеха готова ехать домой. Мне пора возвращаться.

Она ушла.

На этот раз он за ней не пошел, хотя она почти осязаемо чувствовала на себе взгляд его золотистых глаз и гадала, улыбается ли он своей ласковой улыбкой.