На холме, на косогоре, видная еще издали, сверкала золоченым крестом рубленная из крепких бревен одноглавая церковь, за которой, среди можжевельника, сосен и верб, виднелись несколько курных, крытых серебристой дранкою изб да огороженное камнями кладбище.

– Погост Болыпе-Шугозерский, – выглянув из-за сосны, шепотом пояснила Ешка. – То моя родина… а теперь – и ваша.

Сверкнув глазищами, стряхнула с рыжей шевелюры иголки, ухмыльнулась:

– Теперь недалече идти.

– Еша, – спросил самый смелый, Егорка. – А мы так и пойдем – лесом? Может, лучше по тракту?

– Можно и по тракту – Девчонка поправила висевший на самодельной перевязи пистоль, оружие дорогое, элитное. – Токмо там, братцы мои, нелюди шалят с ножичками да кистеньками. Заметят – всех враз перебьют.

– Так у нас же пистоли! – выкрикнул востроглазый Микитка. – Мы же их…

Рыжая Ефросинья хмыкнула:

– Пистоли! Стреляешь-то ты как?

Парнишка стыдливо опустил голову, и Ешка тут же дала ему леща – несильно, шутя:

– Ну, вот то-то же. Вот что, парни, – нам моих братовьев, сук поганых, валить, как скотину, на-доть! Всем разом, и без пощады – намертво! Иначе – они нас. Потому лесом пойдем, таиться будем.

– А если на охотника какого нарвемся?

– Охотники здесь – весяне одни, братцев на дух не жалуют. Главное, на купцов не нарваться – потому-то по тракту и не пойдем. Иль вы что – от вольной-то жизни устали?

Девушка обвела насмешливым взглядом притихших ребят – темно-русого Егоршу, приятелей его – Кольшу с Микиткой, белоголовых Ермила с Кузякою. Да-а… то еще воинство! И что с того, что у каждого по пистолю, да пуль, да пороха запасец изрядный, когда сами-то по себе – от горшка два вершка? Один Егорша еще так, постарше других, покрепче, остальные-то… Им в салочки еще бы играть. Ничего! Вырастут!

– Егорша, как спина-то? – вдруг поинтересовалась Ешка. – Не болит?

Парнишка вскинул глаза, отозвался звонко, с улыбкою радостной:

– Не болит почти. Все твоими заботами, Еша.

– Тсс! – девушка провела пальцем по егоркиным губам, с удовольствием ловя на себя восхищенный взгляд отрока. – Не кричи так, Егор. Лес, он шума не любит. Ну что, отдохнули?

– Отдохнули, ага. Еще бы поесть…

– Скоро поедите, – серьезно пообещала Ешка. – Ну а пока – пошли. Да смотрите у меня, не отставайте.

Все шестеро углубились в лес, что тянулся по берегам неширокого, вытянутого в длину, озера: ближе к воде сосны не очень росли – болотица – больше рябины, чернотал, вербы. Ну и камыши – куда же от них деваться?

– Эвон, Еша, лодка, – догнав девчонку, Егор ухватил ее за руку – Вон там, глянь!

– Вижу, – Ефросинья присмотрелась, покусала губы. – Даже знаю, кто в ней. Те, кто нам и нужен!

Кольша испуганно перекрестился:

– Так мы их… счас?!

– Нет, – дернула шевелюрой Ешка. – Их там всего двое… Управимся – другие насторожатся, нипочем не возьмем. Не-ет… сразу всех валить надо – вместе! Или забоялись уже?

– Не, Еша, что ты! Мы за тобой – хоть в ад.

– Ну, в ад мне не надобно… – девушка неожиданно засмеялась. – А вот братцев моих, уродов, мы туда скоро отправим.

Ведомые ушлой девчонкой отроки, обогнув озеро, зашагали вдоль наезженного тракта, пробираясь по прошлогодней стерне, да меж зарослями чертополоха и репейника. Жарило немилосердно выкатившееся над головами солнце, идти было трудно, однако никто не жаловался, не ныл.

Шли, впрочем, недолго. Примерно через версту после погоста впереди – прямо по тракту – показались какие-то приземистые строения – длинная, рубленная в обло, изба, рядом – овин, гумно, пилевня. Еще пара небольших амбаров, а у самого озера, вниз по тропинке – банька.

– Гляди-тко, – присмотрелся Егор. – Топится.

– И впрямь топится, – Ешка закусила губу. – Вот так славно! Может, и повезет нынче нам, тут и управимся. И собаки не почуют, и… подальше от чужих глаз.

Только она сказала про собаку, как из-за баньки вдруг выскочил пес – большой, пегий и по виду – злобный. Потянул носом воздух, зарычал, залаял недобро… да бросился прямо через кусты к чужакам!

– Ох ты, господи!

Отроки поспешно достали ножи – у кого были, – посмотрели на Ешку… Девчонку от смеха аж скрючило!

– Да уберите вы ножики, дурни! Чай, псинище-то вас не сожрет. Хороший псинище… Эй, Варнак, Варнак!

Парни удивленно переглянулись: выскочивший из кустов пес бросился вовсе не на них, а на Ешку! Заскулил, замахал хвостом, лизнул в губы…

Девушка обняла собаку, погладила, даже слезинку из глаза уронила:

– Ах ты, Варнак, Варначе… Признал, вижу. Признал… Ну, ну, не скачи… Домой иди, ага. Домой, я сказала, Варнак! Домой! Живо!

Пес оказался послушным, на прощание еще раз лизнул бывшую хозяйку в нос, гавкнул да, махнув хвостом, побежал к усадьбе.

– Ну, пошли, – проводив взглядом собаку, Ефросинья шмыгнула носом. – Поглядим, что там в баньке…

Баньку топил здоровенный бугаинушка, мужик с всклокоченной рыжей бородищей и обширной плешью… Как пояснила Ешка – средний братец. Онфим. Еще двое как раз приплыли в ройке – долбленке из древесного ствола, – причалили к мосткам, вывалили из сети блеснувшую серебром рыбу.

– Ушица нынче выйдет добрая! Ну что, Онфиме? Готова байна-то?

– Давно готова! – бугаинище захохотал, с хрустом расправив плечи. – Хучь посейчас мойтеся.

– Посейчас и будем! Полотенца-от токмо возьмем да бражицы прихватим. Евфимий-то на усадьбе?

– Там… Поди, забавляется с дикушкой… Вы ее сюды, в байну, тащите, чресла размять… не все же он-ному!

– Ох, и охальник ты, Онфиме!

– На себя гляньте, ага.

Оставив Онфима, двое поднялись по тропинке наверх, к усадьбе. Ешка и ее команда, схоронившись в кусточках, зарядили по-тихому пистолеты и теперь терпеливо ждали команды. Главенство Ефросиньи безоговорочно признавали все, даже побаивались – девчонка-то была и старше, и опытнее, бедовей. Ежели что, затрещины закатывала на раз, не забалуешь! Да и пристрелить могла – запросто… или ножом… Впрочем, Ефроснья все же была девушкой справедливой и в чем-то даже доброй, зря ни на кого руку не поднимала, так что жаловаться на жизнь у беглых отроков оснований по большому-то счету не имелось. Тем более, Ешка ведь кое-что обещала – вольную и безбедную жизнь! А это стоило многого…

– Ага-а, – раздвинув ветки, тихо протянул Егор. – Идут. Спускаются. Трое… Нет, четверо.

– Четверо?

– Девку какую-то за собой тащат. Ведут.

Цыкнув на остальных – чтобы не трещали кустами, – Ефросинья тоже взглянула, закусила губу:

– Ага… в байне сейчас их всех и положим.

– А девку?

– Там видно будет.

Девка – или, как ее обозвал средний братец Онфим – «дикушка» – выглядела едва ли постарше Ешки, разве что поядренее, с крутыми бедрами и пухленькой, с торчащими сосками, грудью… Соски эти хорошо просматривались под рубашкой, окромя которой на «дикушке» ничего больше и не было, если не считать больших красных бус. Светло-русые, распущенные по плечам волосы девушки трепал вдруг налетевший ветер, лицо ее, осунувшееся и бледное, можно было бы назвать и приятным, если бы не синяки под глазами, не разбитая в кровь губа да не покорно-тоскливый взгляд измученного и сломленного существа, готового на любую мерзость.

– Жалко ее… – облизав губы, прошептал Кузяка.

– Себя пожалей… Ну что, готовы?

– Угу

Братцы были очень похожи – все коренастые, плечистые, сильные, с бычьими загривками и светлыми глазами, только вот рыжий – один Онфим, остальные все темно-русые. С мерзким хохотом все четверо, прихватив с собой девку, ввалились в баню… даже дверь за собой не прикрыли, сразу же принялись охаживать деву – послышались стоны, шлепки, словеса глумливые…

– Ай, Онфиме, дай-ко я-то зайду разок…

– Потерпишь… молодой иш-шо… Поте-е-ерпишь! Евфимий, ты как?

– Опосля… Попарюсь сперва.

– Ну и я посейчас… эх… Попарюсь!

Двое братовьев – похоже, что младшие – вышли на улицу в одних портах, вытащив за собой и «дикушку» – уже голую, тяжело дышащую, оприходованную, с унылым, ничего не выражающим взглядом заболевшей чем-то коровы.

Тут же ее и разложили, на травке…

– Ноги-то пошире расставь, чучело!

– Ой! – неожиданно вкрикнула девка. – Тут крапива… жжется!

– Ах, жжется? – хлестнув девчонку ладонью по губам, неожиданно разозлился один из братцев. – Счас мы те крапивы этой насуем в он-но место… А ну-ка, Тимофей, нарви… Ага!!! А ну-ко…

Девчонка задергалась, закричала от боли… Ей вновь смазали по лицу…

И тут бабахнул выстрел!

Егорша не выдержал… уложил одного охальника наповал…

Бабах!

Бабах!

Второго достала Ешка.

Оба выстрелили метко – да и что и расстояние-то, пара-тройка саженей! Одному Ешкина пуля раздробила голову, второму же Егорша угодил в грудь – оглоедушка еще не умер, стонал, на губах его пузырилась красная пена.

– Ну, здрав будь, братец… – положив на траву пистоль, выбралась из кустов Ефросинья. – Давненько не виделись.

– Е… Е… – раненый хватал воздух ртом, словно выброшенная на берег рыба.

– Ладно, не мучься…

Выхватив из-за пояса нож, Ешка уверенным движением всадила его меж ребер непутевому братцу… Тот дернулся и тут же затих, устремив мертвый взгляд в светло-синее, выгоревшее на солнце небо.

– Ну, вот и славно, – вытащив нож, девушка вытерла кровь о траву. – Вот и славно… Однако!

– Что там у вас тако…

Бабах!!!

Наученные Ешкой парни действовали слаженно и четко! Разрядили пистоли все разом, едва только из дверей высунулся Онфим….

Ермил, Кузяка, Кольша с Микиткою…

Бах! Бах! Бах! Бах!

Бедолагу-оглоедушку с силой отбросило от порога. Две пули попали в грудь, одна – в голову, другая – увы! – лишь разнесла притолочину в щепки.

Лежащая в траве девчонка вдруг резко вскочила на ноги и, сверкая обезумевшими глазами, прыгнула в озеро.

– Давай-ка за ней, Кузяка! – быстро приказала Ешка. – Жалко, если утопится.

– А вы?

– А мы тут управимся без тебя.

Сбросив плетенные из кожаных ремешком лапти – поршни, – парнишка, не раздеваясь – некогда – побежал к мосткам, нырнул следом за девкой.

А из бани, из оконца, послышался голос:

– Еша-а-а! Я же тебя узнал, сестрица… Поговорим?

– Поговорим, если хочешь…

Ефросинья обернулась к Егорше и тихо, едва слышным шепотом спросила:

– Зарядил уже?

– Угу

– Дай!

– Токмо ты он-на останься, – попросили из бани. – Сядем ладком да поговорим… так, по-родственному, все ж не чужие.

– Не чужие, не чужие… – Девушка держала пистолет двумя руками – все же тяжел. – Да я одна, Тимофее. Не веришь? Так в оконце-то посмотри.

– В оконце, гришь…

Что-то мелькнуло в узеньком, едва пролезть кошке, окне – борода, лоб… ага, вот глаза сверкнули…

Бабах!!!

– Ну вот, – опустив пистолет, счастливо прищурилась Ешка. – Теперь, похоже, что все. Кузяка-а-а!!! Эй, Кузяка! Там как с девкой-то? Жива?

– Да жива! Вытащил уже, вона. Воды наглоталась, ага.

Вейно привязал к мосткам ройку, выбрался, огляделся… и помахал рукой бегущей к реке Онфиске:

– Нынче рыбы-то поймал много, ага.

– Мелочи, я смотрю, много, – подбежав, девушка заглянула в лодку.

Вейно улыбнулся:

– Ну дак и мелочь? И что? Завялим – то-то опосля поедим. Слушай-ка, Василина-книжница еще не выходила?

– Не, не выходила, – Онфиса помотала головой. – Но печку Гарпя топила, я видела – с утра дым шел.

– И пошто летом печку топить?

– Не знаю. Может, есть с утра захотелося, может, старые кости не греют, – девчонка уселась на мостки, подобрала подол повыше колен, свесив босые ноги в реку, засмеялась, ойкнула: – А вода-то студеная!

– Так рано еще! Погоди, после обеда нагреется. Купаться с тобой пойдем? – Вейно деловито перекладывал рыбу в принесенную невестой корзину.

– Пойдем, – улыбнулась девушка. – К да-альнему омуту.

– Лучше – к старому жальнику.

– Да там же мель!

– Зато народу нету.

– Ага, нету! – Онфиса дернула головой. – Там же тракт рядом.

– Я про рыбаков говорю. Да про отроков наших, купальщиков. Так что, к жальнику?

Девчонка махнула рукой, да, вскочив на ноги, подобрала корзину, полную рыбой:

– Уговорил, любый. К жальнику так к жальнику, да! После обеда пойдем?

– Сейчас прямо! Рыбу отнесем. Чай, воскресенье сегодня, забыла?

– А моленье как же?

– Придумаем что-нить, ага.

На отмели, невдалеке от старого жальника, водичка прогрелась уже, правда и глубины было – едва ль по пояс. Скинув одежду, Вейно забрался первым, поплыл, царапая по дну ногами, потом перевернулся на спину:

– Уф!

– Отвернись… – попросила из кусточков Онфиса. – Я тебя стесняюсь еще.

Юноша засмеялся:

– Дак как же мы купаться-то вместе будем?

– А вот я в воду окунусь, тогда и поворачивайся.

Послышался плеск. Полетели в отвернувшегося парня брызги…

– Ну что, можно уже?

– Нет, нет… стой…

Вейно вдруг почувствовал, на своих плечах девичьи руки… закусил губу… А Онфиска, погладив парня по груди, прижалась к нему сзади всем телом, прошептала:

– Глаза закрой, ага…

– Закрыл уже…

– А мне почему-то кажется, что ты смотришь… Или не ты…

– А кто же еще… Не! Не я!

Журчала река. Вкусно пахло сосновой смолою. На губах влюбленных застыл соленый вкус поцелуя. Руки Вейно, словно сами собой, обняли девушку… погладили, провели по нежной спинке… спустились ниже… А в грудь уперлись…

– А вот хватит! – Онфиска вдруг отпрянула. – До свадьбы грех то. Купаться давай, ага!

– Давай…

Оба бултыхнулись в воду, поплыли рядом… Брызгались, смеялись, пока Вейно вдруг не прислушался да не приложил палец к губам:

– Тсс! Вроде как идет кто-то по рыбацкой тропе.

– Мальчишки, наверное… ой, одежка-то…

– Давай-ка тут, за кусточками, затаимся…

Влюбленные, почему-то уже не стесняясь друг друга, выбрались на берег, в кусты. Вейно осторожно отвел ветку.

– Гляди-ко ты – Василина! – с удивлением прошептала Онфиса. – И что ее в лес понесло?

– Поглядим, – юноша закусил губу. – Посидим тут немножко, да.

– Я лучше за одежкой схожу. Замерзла.

Вейно не успел отозваться да предупредить – чтобы тихо. Впрочем, девчонка и не шумела особо – просто зашагала по отмели, вдоль бережка.

Черный сарафан книжницы маячил уже у самого жальника, меж высокими, украшенными разноцветными ленточками соснами, у обетного, с треугольной крышей, креста.

Странно… Юноша покусал губу. Что же книжница-то сюда молиться ходит? Одна? Или все же опять с кем-то встречаться будет? Господин полковник предупреждал…

Подумав, Вейно, как был, без одежды, подобрался кусточками ближе… Всмотрелся, прислушался… и вдруг увидал свернувшего с тракта всадника на кауром коньке. Во всаднике этом, едва тот подъехал ближе, юноша тотчас же признал того самого человека – кривоногого, со злым тонкогубым лицом – которого уже видал на дальней усадьбе, где чуть было не погиб под кнутом изверга Карасая! Как же этого черта звали-то? Кажется, Глот? Как-то так, да… Ага! Ага! Вот книжница передает ему что-то… поди, лестовки, да!

– Любый, я одежку принесла…

– Вот славно! Давай… я сейчас за этим вот, в лес… – Вейно быстро натянул порты и рубаху. – А ты домой возвращайся, и коли про меня спросит кто, скажи – мол, на дальние лесные озера за рыбой отправился. Давно собирался, мол.

– Скажу… – прошептала Онфиса. – Только и ты мне скажи – это из-за Василины всё?

– Из-за нее. Самого господина полковника указание!

– А-а-а-а, – как показалось Вейно – разочарованно – протянула девчонка. – Что же ты мне сразу-то не сказал? А то удумал тоже – купаться… Всё сделаю, не сомневайся. А, может, и я бы сейчас с тобой?

– Нет, люба! Тут в тайности все надобно сладить, да потом господину полковнику доложити.

– Андрея Андреича и я уважаю.

– Не токмо из уважения, люба… Большая награда обещана! На трех коров нам с тобой хватит.

– На трех коров!!! – изумилась Онфиса. – Ну, с Богом, любый. А я уж скажу, как ты наказывал.

Поцеловав суженую, Вейно выждал, когда, взгромоздившись на коня, всадник вновь направится к тракту, и, обойдя жальник, зашагал следом, благо Глот ехал не торопясь, а потом и вовсе, свернув на лесную тропинку, взял коня под уздцы.

Святая книжница Василина заметила Онфиску еще издали – да девушка и не скрывалась, шла себе по тропинке, цветы на венок рвала да что-то веселое напевала… Господа гневила, псинища! Рази дело для девы – веселитися безбожно?

Молиться, молиться должна, поклоны класть, очей не поднимая, а ежели вдруг улыбнется устами своими греховными – так плетью корвищу, плетью! До крови похлестать, да голыми коленками – на горох, а опосля наложить епитимью суровую. Тако!

Тако и было бы, коли бы не схватили антихристы святого старца Амвросия. Ах, нету уж больше тех людей, что раньше, никто обычаи старины не блюдет благостно… Фелофей староста да Федька-артельщик – заработать деньги поганые норовят, а молодежь не за старцами – за ними тянется. Ох, в гарь бы их всех, в гарь! Гарь… Одна надежда – на святого Зосиму Гуреева, старца, что скрывался ныне в дальнем скиту… кому лестовки слали.

– Благослови, матушка!

В мысли свои невеселые погруженная, не заметила старица, как и пришла, да встретила у ворот верную свою служку, кривобокую Гарпю, сжала губы строго, как старице и положено:

– Пошто тя благословить-то?

– Молитву новую, святая мать, выучила, другу хочу – пусть Господь поможет. Самой-то трудно…

– Благословляю! – благостно прищурилась Василина. – Молитвы Господу угодны. Не то что песнопение да веселье бесовское… – книжница кивнула на Онфису. – Ишь, идет, щучина! Губищи кривит бесстыдно.

Гарпя охотно закивала, заплевалась:

– Дрянь девка, дрянь! Седни бесстыдница с Вейно-отроком, грят, у старого жальника купалась. Голые оба, святая мать! Грех, грех-то какой! Отроковицы нынче за берестой пошли – так этих греховодников увидали. Ох, матушка, рази так можно – без епитимьи-то?

– Погоди с епитимьей, – задумчиво пробормотала старица. – Где, говоришь, купались? У старого жальника?

– Там, матушка, там, – Гарпя закланялась. – Тамоку их и видали. Вот прям посейчас!

– Купались вдвоем… – себе под нос протянула Василина. – А обратно вернулась одна Онфиска, щучина. А Вейно, ирод, где? Он же в град антихриста ходит, беседы ведет… А вдруг… вдруг да задумал что супротив святого старца?

– Что-что, матушка?

Оглянувшись по сторонам, книжница позвала Гарпю в избу:

– Вот что, дщерь. Есть у меня к тебе поручение… Господу угодное, антихристам – в пасть! Дорожку лесную в обод Мясницких болот ведаешь?

– Ведаю, матушка. Я же сама оттуль.

– Пойдешь тотчас же… там, за болотами, скит отыщешь – тропки-то, я чаю, ведаешь… Вот что старцу тамошнему передашь…

Вейно объявился на посаде уже на следующий день, с важным известием о тайном лесном ските.

– И большой скит? – допытывался Громов. – Есть ли частокол, башни, ворота?

– Частокол есть, да хиленький, – юный карел отвечал обстоятельно, неторопливо, так, что Андрею очень хотелось его подогнать, как подгоняют едва плетущуюся лошадь. – Ворота тоже так себе, башен и вовсе нет. Одначе средь бревен – бойницы для фузей, отстреливаться, в случае нужды, можно. В самом скиту сколько, не ведаю – пока выйдут, не стал ждать. Одного, правда, приметил – кривоногий такой, кажется, Глот имечко.

– Глот?

– На усадьбе он был, на дальней.

– Ах, вон оно что… Там, у скита, лес вокруг?

– Да, лес. И небольшая полянка. А главное, – Вейно пригладил волосы, – болота, трясина кругом. Наши-то те места знают, а чужим не пройти ни за что – утопнут!

– Понятно, – задумчиво покивал Андрей. – По Вологодскому тракту, значит… Ладно, лошадей там оставим где-нибудь. Посейчас и выйдем… Корнейко, эй!!! Поручика Уварова мне сюда, живо!

Писарь живо выбежал о двор и вскоре вернулся:

– Поручик сей же час явится, господин полковник!

Громов потер руки:

– Вот и славно. Ну, что стоишь? Спросить что-то хочешь?

– Разрешите с вами в рейд, – опустив глаза, негромко попросился Корнейко. – Я бы еще и Катерину взял…

– Так-так-та-ак, – поднявшись, Андрей подошел к писарю, заглянул в глаза. – А ну-ка, выкладывай – что такое случилось?

– Сегодня с утра страшного человека на торгу видел, того самого, со шрамом. А до того времени с неделю уже никто на встречу не приходил.

Полковник задумчиво потеребил усы:

– Ага, ага… А завтра у нас как раз пятница – ты с докладом явиться должен. Вот, тот, со шрам, тебя и спросит – куда, мол, отряд отправился? А ты вот что… – Громов вдруг улыбнулся. – Ты так и скажи, как есть – обогнать-то нас он все равно не успеет, а сотовой связи у вас еще нету… вообще почти никакой, одни нарочные.

Писарь испуганно хлопнул ресницами:

– А-а-а…

– Нет, брать его еще рано. Лучше последить. И ты, Корней, здесь нужнее. Не трусь, вьюнош, выше голову – важное дело делаешь! Предательство свое выправляешь…

Последнюю часть фразы Андрей произнес тихо, себе под нос, так, что Корней вряд ли ее расслышал, тем более, в кабинет, чеканя шаг, вошел поручик Уваров.

– Господин полковник! По вашему приказанию…

– Садись, садись, Иван. Вот что с тобой делать будем…

Оставив лошадей у Вологодского тракта, ведомые лично полковником драгуны углубились в чащу, следом за Вейно обходя урочища и болота. Где-то шли гатью, по утробно чавкающей под ногами жиже, где-то пробирались узкими охотничьими тропками, а в иных местах и вообще приходилось идти по каменистому дну ручья, слава Господу, неглубокого.

– Вот ведь чертовы раскольники, – ругался про себя Уваров. – И заберутся же!

– Тсс!!! – идущий впереди проводник обернулся. – Вон он, скит-то, за ельником!

– Командуйте, поручик! – вглядываясь в показавшийся за елями частокол и крытую осиновой дранкой крышу, быстро приказал Андрей. – Только шепотом!

Вытащив шпагу, Уваров жестом подозвал капралов:

– Рассредоточиться! Заря-жай!

Полковник и Вейно подобрались к скиту ближе. Все казалось безмятежно-спокойным, каким-то даже и нежилым. Скакали по частоколу птицы, прошмыгнул по поляне заяц, скрылся в кустах. Незапертые, раскачанные порывом ветра ворота жалобно скрипнули.

Громов обернулся:

– Ну что, парни? Пошли!

Поручик действовал грамотно – скит вначале окружили, а уж затем ринулись в атаку – прямо через незапертые ворота, с выстрелами для устрашения и громовым «ура!».

– Нет никого! – выскочил из избенки обескураженный капрал Евсеев. – А ведь были, и недавно. Дня три-четыре назад. И каша к котелку припеклась, и хлебушек черствый под столом валяется. Были! Но ушли.

– Видать, предупредил кто-то, – Уваров, подойдя ближе, потряс саблею. – Вона, что нашел! В амбаре таких много – с пару дюжин точно. И фузеи, и пистолеты есть!

– Да-а… – протянул Евсеев. – Хороши старцы, неча сказать!

– Абордажная сабля, – полковник щелкнул ногтем по широкому клинку. – На корабле как-то такие уместны куда более, нежели здесь, в лесу…

– Такие же мы… у пушкарского обоза находили! – вскинулся, вспомнил поручик. – Что же, в этом скиту-то – свей хоронились? Так, стало быть?

– Похоже, что так, Иване, – согласно кивнул Андрей. – Эх, жаль, упустили мы их. Жаль, упустили!

– Так раскольница та, Василина, должна же что-нибудь знать!

– Вряд ли много. Свей не дураки, чай.

Поручик с досадою сплюнул:

– А, может, погоню?

– И куда? – невесело рассмеялся Громов. – Если бы по горячим следам, а так… У беглецов – сто дорог. На Вологду могли уйти, в Архангельск – вокруг Онеги-озера… А могли и через посад Тихвинский – на Питербурх двинуть.

– Я бы на их месте отсиделся сперва, – высказал дельную мысль Евсеев. – Подождал, покуда поутихнет всё. Тут есть, где отсидеться.

Андрей согласно качнул головою и призадумался. И впрямь, зачем шпионам поспешно бежать в Щвецию, когда непобедимая армии короля Карла уже под Минском… а, может, еще и дальше? Еще немного, вот-вот, и Россия падет, армия капитулирует, дай-то бог, чтоб на более-менее приемлемых условиях. Так многие тогда считали, включая самого царя Петра. Вот и шпионы эти – чего и бояться-то? До осени продержаться, а там… там и свои подойдут, и Питербурх, и Тихвин – шведскими станут. Так что вряд ли пути-дорожки перекрывать стоит – затаятся соглядатаи свейские, отсидятся, переждут. Сыщешь их в глухомани непроходимой, как же! Одна ниточка, пожалуй, и осталась… нет, две – человек со шрамом и контрабандисты Алферия Самсонова! Вот тут-то и может удача прийти… коли постараться зело.

– Осмотрите все тщательно, – махнул рукой Громов. – Да с обеда сворачиваемся. Уходим. А Василину-книжницу все же в обиход возьмем… допросим.

– Ну что? – сидевший в седле человек с бритым крючконосым лицом с обширной лысиной выругался по-шведски и обернулся на следующего за ним Глота. – Скоро там твой Кузьминский тракт?

– Уже скоро, гере оверст! – качнув головою, заверил Глот. – Ночку переночуем, а к обеду, даст Бог, и будем уже. Места там глухие, но, с другой стороны – и проезжие, правда, кучпины не так чтобы часто, но проезжают, так что в чужих ничего такого необычного нет. Тем более, гере оверст, людишки там верные. В свое время я их от виселицы да от плахи спас.

– Воры, что ли, твои людишки?

– Что вы, гере полковник! – кривоногий замахал руками. – Не воры, обычные разбойники, тати лесные.

Оверст неожиданно засмеялся:

– Буканьеры, значит? Искатели удачи, лихой и в чем-то весьма наивный народ. Знавал, знавал я таких в морях южных! Багамы, Тортуга, Ямайка… Ах, Порт-Роял, что это был за город! Ты себе не представляешь, господин Глот! Золото, драгоценные камни, женщины – всё рекой! Всё для удачливых и храбрых. Правда, Морган начинал прижимать… но не всех, не всех, не-ет. А потом землетрясение, пожары… насилу тогда уцелел, унес ноги. А что меня ждало в Швеции? Нищета или работный дом. Спасибо ярлу Оксеншерне – пристроил к хорошему делу.

Глот спрыгнул с лошади и, забежав вперед, поклонился:

– Верно, пресветлый король Карл вскорости назначит вас, гере оверст, губернатором Ингерманландии!

– Ну, губернатором – вряд ли, – швед несколько смутился, впрочем, тут же вполне самоуверенно сверкнул желтоватыми, слегка навыкате, глазами. – А вот советником губернатора – это уж ясно, да!

– Тогда покорнейше прошу меня не забыть, гере оверст! – подобострастно изогнулся Глот.

Оверст скривился:

– Не забуду, уж будьте уверены. Ни вас, ни капитана Амонина. Вы ведь и так на королевской службе, а уж после победы… Не сомневайтесь, получите достойную награду. Дом в восстановленном Ниене, поместье, положение в обществе, богатство – чего еще можно желать? Э-э… вы только за этим спешились?

– Нет, гере оверст! Хочу предложить вам ночлег во-он у того озерка.

– У озерка так у озерка, – покладисто согласившись, швед тоже спешился.

Если бы его вдруг увидала сейчас Василина-книжница или почтеннейший святый отче Амвросий – те вряд ли признали бы в сем господине благостного старца Зосиму Гуреева, светоча истинной веры. Хотя, конечно, если хорошенько присмотреться… Сморщенное, словно печеное яблоко, лицо, крючковатый нос, заметная хромота на левую ногу… Нет, узнали бы. Даже в обычном немецком платье, даже без бороды – узнали бы. Только никакой не старец Зосима то был, а шведский дворянин гере Аксель Йоханнсен, старый пират, а ныне – полковник королевской армии – гере оверст!

Солнышко уже клонилось к вечеру, правда, еще несильно, еще сверкало, припекало, жарило, протягивая через весь двор темные глубокие тени. Зачесав за ухо рыжий локон, Ефросинья сидела на завалинке в глубокой задумчивости, то и дело что-то шептала про себя, подчитывала, не раз и не два гоняла парней по амбарам, посылала и на луга, да и сама не ленилась прогуляться.

Отроки все употели, да, испросив разрешения, убежали купаться, благо озеро-то – вон оно, рядом, сколь хочешь, плещись! Один верный Егорка во дворе и остался, кваску из дому принес:

– Не жарко тебе, Еша? Вот, испей.

Поправив на плече широкую лямку сарафана, девушка отозвалась рассеянно:

– Ага… крынку вон, наземь поставь. Значит, четыре коровы у нас. Это славно, очень. Две стельные коровы, одна телочка и один нетель. Та-ак… Овец сколько?

– Да много, Еша. С дюжину точно будет!

Ефросинья покривила губу:

– Я же просила точно все перечесть! Это теперь наше всё, понимаешь – на-ше! В точности надо всё, до самой последней мелочи, перечесть.

– Ты еще кошек посчитай, дева! – запрокинув голову, весело засмеялся Егор.

– Надо будет – сочту. Всё надо счесть – о зиме-то уже сейчас думать надобно. Да! В гостевой избе венцы заменить хорошо б… Эх, осилим ли?

– Осилим, Ефросиньюшка, нас-то ведь много!

– Много, да толку-то… Вот когда подрастете – тогда будет толк.

С озера доносись веселые крики и смех, отрок повернул голову, прислушался… и завистливо вздохнул.

– Погоди, – улыбнулась Ешка. – Сейчас эти явятся, так и мы с тобой купаться пойдем. Хочешь?

Егорка посветлел лицом:

– Конечно, хочу! Еще и с тобою… Слушай-ка!

Я сбегаю, их в избу прогоню. А то уж больно долго там плещутся… А?

– Ну прогони. Ладно.

Прогнав ребят, Егорка нырнул с разбегу, с мостков, а когда обернулся – увидал на берегу Ешку.

Девчонка сняла через голову сарафан, обернулась:

– Не смотри, ладно?

– Ага…

Отрок перевернулся на спину. услышал, как поднялись у мостков брызги… Глядь – а Яшка уже здесь, рядом! Брызнула, окатила водой лицо:

– Ох, до чего же ты у меня тощий!

– Ты тоже не толстая…

– Ничо! Подрастешь – заматереешь. Айда к тому берегу – кто быстрей?

– Кто быстрее? Айда!

Выкупавшись, оба немного обсохли на солнце да принялись с неспешностью одеваться – Ефросинья даже зашла за кусты. Наверху, на усадьбе, вдруг послышался лай Варнака. Ешка прислушалась, хмыкнула:

– И чего это собачина наша разлаялась? Чужой кто пришел?

– Так и чужой, – рассмеялся Егорка. – Тут же тракт, а у нас – изба гостевая! Нам бы гостей встретить…

– И верно! – девушка обрадованно вскинулась. – Вот и доход первый будет. Бежим, Егорша. Бежим!

И так быстро она понеслась, сверкая босыми пятками – отрок едва поспевал, да и вообще – споткнулся на бегу, упал в лопухи, покуда поднимался – отстал сильно. Да и ладно – куда уж теперь спешить-то? Ешка на воде-то обставила, быстрей приплыла. Ловкая вся такая… быстрая… крепенькая… И очень хорошо, что не толстая.

Смущенно улыбаясь каким-то своим, нахлынувшим вдруг мыслям, отрок неспешно подошел к воротам, еще издали услыхав голоса – звонкий, Ешкин, и глухие – мужские.

– Проходите, проходите, гостюшки дорогие. Надолго к нам на постой?

– Ничо, дева! Деньгами, чай, не обидим. А где, говоришь, братовья-то твои, на покосе?

– Да дальнем покосе, ага.

– Нам бы с ними переговорить надоть.

– Да вы пока проходите… А братовья, они… Они потом задумали еще в дальнюю деревню пойти… когда явятся, уж и не ведаю.

– Егорша! – кто-то позвал из зарослей высокой травы.

Отрок с удивлением повернул голову:

– Кольша, Микита! Вы что там таитесь-то?

– Гости у нас, Егор, – шепотом отозвался Кольша. – Недобрые гости.

– С чего ты взял, что недобрые?

– Он-ного мы там, на усадьбе, видали, где Карасай с кнутом был… помнишь?

– Да ну вас!

– Не веришь, сам посмотри! Токмо осторожненько, пасись. Нас-то не признали, похоже… а и то – тут пока посидим.

– Ладно, – подумав, кивнул Егор. – Пойду-ко, гляну тихонько.

На двор отрок не пошел, пробрался задворьями к сеновалу… Глянул и ахнул! Точно – Глот!!! Так, кажется, того кривоногого звали. Тот еще гад! Убивец!

– Кузяка, эй!

– Ой, Егорша! – пробегавший мимо Кузяка удивленно моргнул. – Ты пошто в избу не идешь? Ешка про тебя спрашивала – куда, мол, задевался?

– Вот что, Кузяка, – самым серьезным тоном промолвил отрок. – Ты мне Ешку-то позови… да токмо так, чтобы гости не слышали, ага?

– А зачем… Ага… Сделаю!

Ефросинья возилась с яствами – уж что успевала, готовила, из чего было:

– Вы покуда квасок-от пейте, гостюшки. А я пока ужин спроворю. Баньку с дороги не хотите ли?

– Да можно б.

– Так я велю истопить. О, Кузяка! Иди-кось… Да что ты все шепчешь-то? Егорша? Хм… ладно…

Гостюшки дорогие, я посейчас приду, гляну, как там с банькой!

Кузяка тоже убежал следом за девчонкой, оставив гостей одних.

– Не нравится мне эта рыжая, – негромко промолвил швед. – Больно уж шустрая, и глазищи бесстыжие. Не в них ни скромности, ни страха. Не люблю такие глаза… особенно женские. И с братьями ее что-то не то… Ну, господин Глот, что скажешь?

– То же, что и вы, гере оверст! Мутно все здесь как-то… И вот еще: как только пришли, тут отроци во множестве по двору шатались, а ныне – токмо двое. Те, что были, мне знакомыми показались… Я вот и думаю – с чего б?

– И отчего же?

– На усадьбе самсоновской они были, вот отчего, гере оверст! Как бы не опознали… хоть места тут и глухие.

– Вот и хорошо, что глухие… – спокойно заметил швед. – Очень, очень хорошо. Вы ведь еще не разучились владеть ножом?

– Нет, госпо…

– Я – тоже.

– Но их ведь…

– По очереди. Так, чтоб другие ничего до поры до времени не заподозрили. В баню собой двоих попросим – воды принести и так, на подхват… Там их и положим, потом – остальных. Делов-то! – Иоханссен рассмеялся. – Нет, ну надо же – здесь, в этой глуши – узнали! Ах, не нравились мне все эти гешефты господина Самсонова с русскими сервентами и нашей медью. Хотя, если быть честными, так на том мы Самсонова и взяли. Но, вообще, этот хитрый человек себе на уме! Как и любой коммерсант, господин Глот. Ну что, приготовили нож?

– Будьте уверены, гере оверст!

Выслушав Егора, Ефросинья тряхнула головой и присвистнула:

– Одна-ако! Значит, вон оно как… лихие, говоришь, людишки. То-то они о братовьях моих покойных выспрашивали – видать, есть какие-то делишки. Ладно! Этих двоих сейчас же убить надобно!

– Как убить? – очумело хлопнул глазами Егор.

– А так! – девушка недобро прищурилась. – Как братьев. Только эти, кажется мне, куда опаснее будут. И разговаривать ним больше не надо – просто зайти и застрелить, аки псинищ бешеных. Мы супротив них – никто и звать нас никак. Потому – только внезапно. Мы с тобой войдем – сразу выстрелим. Я – в старого, ты – в Глота. За нами – парни с пистолетами наготове будут – вдруг осечка? Тогда нам не спастись. Ну, что смотришь? – неожиданно подмигнув, Ефросинья потрепала отрока по плечу. – Давай, зови наших и… с Богом!

Осечки не случилось. Вошли и с порога, без разговоров:

– Бабах! Бабах!

Два выстрела – два тела. Всего-то… Только вот закапывать потом умаялись – жарко.