На Большой проезжей улице столкнулись две телеги. И как только умудрились? Улица-то широкая, в самый раз двум возам разъехаться. Верно, один возчик объезжал лужу, а второй поторопился, не подождал под липою, вот и зацепились колесами, и обступившие телеги зеваки уже давали советы.

– Взад, взад поначалу сдай! – размахивая руками, кричал крепенький, с курчавой бородой, мужичок в сером зипуне и высокой голландской шляпе, по всей видимости – лоцман или приказчик. – Взад сдай, говорю.

– Да куда же взад-то? Там же лужа, ага!

– Так лужа-то, чай, не море – не утонешь!

– В этакой-то луже можно и утонуть, – хихикнул кто-то. – Запросто!

И впрямь большая, с коричневатой мутной водицею лужа своими размерами явно превышала воз – сажени три на две, никак не меньше, а уж сколько в глубину – то один Господь ведает.

– Да не глубокая она, по колено не будет!

– Да как же не будет-то, паря? Окстись! Недавно тут телега застряла – насилу вытащили.

– Так это когда было-то? В самую что ни на есть грязищу. Ныне-то солнышко, подсохло… Эй, эй! Возчик! К липе ближе бери!

– Нет! Поначалу взад надоть!

В толпе шныряли мальчишки, кто-то свистнул – то ли желая напугать лошадей, то ли просто так, удаль свою показывая. Писарь канцелярии господина полковника Корнейко, проходя мимо, тоже остановился на минуточку – посмотреть – больно уж любопытно стало – как возы-то разъедутся? Да и время было – что и говорить, здесь вот, невдалеке, под липою, он должен был встретиться с Катеринкой, будущей – дай-то бог – невестою, светлоглазою, с косой золотистою, девой.

Хотели сегодня прогуляться, на Таборы, на пруды пойти, на речку – вечер-то был субботний, свободный, да и с погодой повезло – вот уже третий день в синем чистом небе светило ласковое майское солнышко.

Поглядев на телеги, Корнейко посмотрел в небо и блаженно зажмурился: хорошо-то как, Господи! Тепло, сиренью пахнет, кругом – по обочинам, средь травки зеленой – цветы: желтые мохнатые одуванчики, пахучий розовый клевер, иван-чай, серебристые пастушьи сумки. А липа какая красивенная, ох! Высокая, статная, словно знающая себе цену молодая хозяйка какого-нибудь богатого дома, привыкшая и себя блюсти, и дворню держать в строгости. Легкий ветерок шевелил густую листву, светло-зеленую, с заметным желтоватым отливом… А еще липовый цвет хорошо от простуды заваривать. И, ежели пчелы с него пыльцу на мед брать будут, так тот медок…

– Давай, давай, давай!!! Левее, левее бери! Ага… О-от, славно!

Разъехались, наконец, возы; переговариваясь, расходились зеваки и вскоре лишь один Корней остался под липою – что-то Катерина долго не шла. Дела какие задержали? А солнышко-то, между прочим, уже сильно к закату клонилось, пылающим одуванчиком отражалось в реке, разливалось сусальным золотом по вершинам деревьев, по крышам, по высоким куполам соборов и церквей.

Да-а, шло времечко, хоть и май уже, и ночи вот-вот станут светлыми, прозрачными, одначе до тех дней еще… Да где же Катеринка-то? Вот уже и заблаговестили к вечерне – вот и не погуляли, теперь – в церковь, да потом, может, заглянуть в корчму к Акулину Пагольскому – тут рядом совсем – купить пирогов… Или не заходить сегодня? Поди, разобрали уже пироги-то…

– Катерину свою ждешь, вьюнош?

Услыхав чьи-то негромкие слова у себя за спиной, Корнейко поспешно оглянулся, еще до конца не понимая весь странный смысл сказанного – откуда этот незнакомый, низенький, с заметно кривыми ногами, мужик мог знать про него и про их с Катериной дружбу?

– Я… – писарь не знал, что и сказать, просто мотнул головою, так что упала на глаза челка. – Ну, жду… А ты, мил человек…

– Можете не дождаться! – из-за липы вдруг вышел еще один незнакомец, явно не из простых – высокий, в синем кафтане доброго английского сукна и черной, с загнутыми полями, шляпе.

– То есть как это – не дождаться? – не понял юноша. – Да вы кто такие вообще? Я сейчас…

– Тихо!

В грудь Корнея тотчас же уткнулся узкий стилет. Мосластое, с небольшой бородкою, лицо незнакомца скривилось, будто от боли, на левой щеке изогнулся белесый шрам… Шрам! Что-то про этот шрам, про человека этого писарь уже слышал в канцелярии… Неужели… Но зачем…

– Ну что, поговорим, молодой человек? – Шрам дернулся, словно приготовившаяся к прыжку змея. – О невесте вашей погорим о вас…

– Что с Катериной? – в ужасе воскликнул Корней.

– Пока ничего, – мосластый флегматично ухмыльнулся. – Чуть-чуть задержалась ваша невеста… к Акулину Пагольскому зашла…

– Что?

– И может оттуда не выйти… Всё в ваших руках, молодой человек!

Корней опустил голову – он уже понял всё. Вздохнул да спросил шепотом:

– Что я должен сделать?

– Вот это уже разговор, – довольно покивал собеседник. – Правда, не сделать, а – делать. Так, кое-что мы от вас попросим. А невесту сейчас же вернем! Только… – Взгляд незнакомца снова стал жестким. – Только всегда помните – вашу невесту мы всегда можем легко достать, в любой момент, запросто. К тому же будете себя правильно вести – получите неплохие деньги, кои весьма пригодятся молодой семье, ибо, сдается мне, ваше канцелярское жалованье очень и очень невелико! Ну что, договорились?

Сглотнув слюну, Корнейко угрюмо кивнул.

– Вот и славненько! – Мосластый потер ладони и, обернувшись, подозвал жестом напарника. – Встречаться будете вот с ним. Каждую среду и пятницу вечером, в корчме господина Пагольского. Вы же часто туда за пирогами заглядываете, так?

– Ну… так…

– Вот и будете заходить!

– А…

– А что делать – вам скажут. Очень рад, что мы договорились. – Незнакомец, наконец, убрал стилет и с изысканной вежливостью приподнял шляпу. – Засим позвольте откланяться. Мы с моим другом уходим – дела. А вы ждите свою невесту, молодой человек! Ждите.

Нынче вечером полковник Громов засиделся в присутствии долго, много стало бумаг – с каждой надобно было разобраться, расписать на исполнение, проконтролировать, дать ответ. Андрей пожалел уже, что отпустил писаря – тот еще с утра отпрашивался пораньше, куда-то там с невестою намеревался сходить. Что ж, дело молодое…

– Эй, милый!

Распахнув дверь, в кабинет заглянула Бьянка – в атласном голубом платье, с плечами голыми, она выглядела столь обворожительно, что господин полковник даже оторвался от бумаг и смущенно хмыкнул:

– Понимаю, что поздно уже. Да вот, сама видишь, работы много…

Юная баронесса улыбнулась, присела на подлокотник кресла:

– Взять бы все эти бумажки да сжечь! То-то костер бы вышел.

– Ну, ну, душа моя, – приобняв супругу за талию, Громов скорбно покачал головой. – За каждую такую бумажку нас с тобой самих сожгут.

– Скорей – вздернут, – цинично поправила Бьянка. – Сначала – тебя, потом меня – как сообщницу. Приятнейший человек, воевода Пушкин, и вздернет – а что? Доносов на тебя, думаю, у него предостаточно.

Полковник лениво повел плечом:

– Да знаю. У меня тоже на него кое-что имеется.

– И это правильно, – улыбнувшись, девушка с любопытством посмотрела на стол, подцепив пальцами кожаные староверские четки – лестовки. – Странные какие…

– Почему странные? – удивился Андрей.

– Неудобные – слишком большие. И… – баронесса повертела четки в руках. – Буквицы на них тоже странные.

– Какие еще буквицы? – насторожился Громов.

– Ну, не буквы, а их часть… Шифр, я думаю, – Бьянка пожала плечами и неожиданно рассмеялась. – Сношаясь с мятежниками, такой когда-то использовал мой бывший, давно забытый муж, барон Кадафалк-и-Пуччидо! Очень простой шифр, но разгадать его невозможно – надо иметь ключ. Какое-нибудь письмо, книгу…

– Библия! – полковник радостно всплеснул руками… вызвав раскаты бурного хохота.

– Ой, милый… Ну какая Библия? Ты что же, своих врагов за полных идиотов держишь?

Пригладив волосы, Громов усадил жену себе на колени и крепко поцеловал в губы:

– Ах, душа моя! И как я раньше-то не догадался…

– Просто ты с этим не сталкивался.

– Ну конечно же – шифр! – Андрей взволнованно сверкнул глазами. – И даже если мы его не разгадаем…

– Не разгадаете! Времени зря не тратьте.

– …то вполне можем проследить, кому сие послание доставляют. Уж точно не книжнице Василине – она лишь передаточное звено. Ах, любовь моя! Ах!

Андрей поцеловал жену в шейку – обворожительно нежную, шелковистую, гладкую – затем погладил по голым плечам, развязал позади стягивающие лиф платья ленты, обнажил спинку, грудь… накрыл губами сосок – тут же…

– Ах, милый… я не могу уже… – тяжело дыша, прошептала девушка. – Идем же… идем скорей в спальню… скорей…

Стянув с жены платье, Андрей осторожно опустил ее на кровать, и, срывая с себя одежду, улегся рядом, целуя, тиская, сжимая стройные бедра, гладя живот… Погладил… опомнился…

– Давай-ко не так… вот так, ага…

– Ах… Пресвятая дева…

Синие глаза баронессы закатились, из губ вырвался стон…

– Скорей бы… – чуть погодя, промолвила Бьянка.

– Что – скорей? – Громов снова погладил супруге живот… еще не округлившийся… или – уже чуть заметно? Если вот так вот, пристально присмотреться…

– Скорей бы вырваться туда… Ты сам знаешь…

– Вырвемся! – убежденно заверил молодой человек. – Вырвемся, милая моя, вырвемся…

Сказал… и смущенно отвернулся к печке, коря себя, что за всеми делами, за бумагами этими чертовыми, совсем забыл о главном. О том, как уйти! Тем более рыжая щугозерская ведьма Ешка заверила – что ныне они вместе уйдут…. Раз в Бьянке есть часть его, Громова – его ребенок… значит – уйдут оба… Да что там оба – втроем!

Стоп! А почему тогда, в тот первый раз, они с Бьянкой вместе оказались в Соединенных Штатах в одна тысяча шестьдесят втором году!

Ведь оказались же! Вместе. И баронесса тогда беременна не была… Или была? А потом, скорее всего – выкидыш… тайно…

Спросить? Н-нет… пожалуй, не нужно. Если и был тогда выкидыш, так поздно уже спрашивать…

– О чем задумался, милый?

– Так… – Андрей ласково погладил жену по бархатисто-нежным плечам. – Корабль наш вспомнил, команду… как они там?

– Да ничего! – вдруг рассмеялась Бьянка. – Жан-Жак Лефевр и его мятежники-камизары – парни верные. Многие и женились уже – на местных, на русских да финках. Лесли, юнга, в Питербурхе еще, частенько в гости захаживал, говорил.

– Как-то там нынче? – Громов покусал губы. – Не отправили ли корабль в поход? Да и вообще – цел ли? Может, шведы его уже…

– Нет, – приподняв голову, баронесса заглянула мужу в глаза и улыбнулась. – Лесли Тому письмо переслал с оказией, вчера доставили. Пишет, что так и стоят у Кроншлота, на рейде. Никуда не собирались вроде бы.

– Письмо? – удивился Андрей. – А что же ты мне про него не сказала?

– Так ведь не тебе письмо и не мне – Тому, слуге! – округлив синие очи, Бьянка фыркнула. – Какое нам дело до писем слуг, милый?

– Ну… вообще – да, – опомнившись, покивал Громов. – Но все-таки… А что, Лесли писать научился? А Том – читать?

Бьянка перевернулась на бок и расхохоталась:

– Да нет же! Лесли кто-то написал, а Тому я прочла, сделала милость – больно уж слезно просил. Английский еще не забыла… Ах, снова бы вспомнить! – Глаза девушки вдруг затуманились. – Помнишь, милый, как весело было там, в Америке… ну, не в той, которая… а в той, где голый пляж, «Амэрикен бэндстед», цвета морской волны «Бьюик-Скайларк» пятьдесят четвертого года… С ато… авто…

– С автоматической коробкой… – улыбнулся молодой человек. – Эх, любовь моя! Нам бы только добраться, а там… Будет у тебя такой «Бьюик», будет!

В который раз уже Андрей поражался, насколько быстро тогда Бьянка привыкла к современной ему цивилизации… к почти современной, если учесть шестьдесят второй год. По сути – архаика страшная: ни мобильников, ни Интернета, ни компьютеров, ноутбуков и всяких прочих гаджетов. Смешные черно-белые телевизоры, виниловые пластинки с рок-н-роллом и джазом, музыкальное шоу «Америкэн Бэндстед», автомобили… пятидесятых годов – красивые, не оторвать глаз, в шестидесятых – убогие: коробки какие-то, баржи угольные, а не машины!

На следующий день, ближе к обеду, полковник вскочил на коня и отправился к карелу Апраксе Леонтьеву, у которого справился насчет Вейно – как там, мол, парень, не появлялся ли?

– В пятницу должон объявиться, – поклонившись, доложил карел. – На худой конец – в воскресенье, на Троицу.

– Отлично! – Громов довольно потер руки. – Как появится, передай, чтоб ко мне зашел срочно!

– Передам, господин полковник, – снова поклонился Апракса.

– Да что ты все кланяешься-то? Иль мы с тобой не друзья?

– Друзья, господин полковник, – выпятив грудь, истово заверил Леонтьев. – А кланяюсь так – из уважения, ага.

– Из уважения так лучше бы угостил бражкой, – важный гость усмехнулся и погладил по шее коня. – А то что-то и в избу не зовешь. Есть у тебя бражка-то?

– Есть, как не быть?! Есть!

Апракса обрадованно засуетился, привязал к забору коня, пригласил полковника в избу… Стеснялся, уж конечно, чего там – одно дело раньше, когда Громов был непонятно кто… и совсем другое ныне, когда – полковник!

Тем не менее, после пары кружек духовитой – на меду да прошлогоднем морошковом варенье – бражки, беседа пошла вполне дружеская. Так, говорили о том, о сем, Андрей все старого своего приятеля расспрашивал – как тот живет да что делает? Апраксе лестно было – еще бы – такой важный гость, а вот, поди же ты, интересуется!

Расхвастался карел, расхвастался – особенно после третьей кружки.

– Ах, господине полковник, друже Андрей Андреич! Ты, как мои дела, спрашиваешь? Да, правду сказать, по-всякому. По зиме еще в Олонец ездил, доски с лесопильни купил – хорошие, корабельные – здесь, на посаде, с добрым наваром продал.

– Ты, кажется, когда-то медью торговать хотел, – невзначай припомнил полковник. – Ну, крицами медными.

– Ой… – прищурившись, Леонтьев покачал головой. – Так ить, кабы не война…

– Да ладно, война, – самолично разливая брагу по кружкам, ухмыльнулся Андрей. – Что, Шпилькин да Самсонов медью не интересуются? Верные да толковые приказчики им не нужны?

– А я бы вот не хотел – в приказчики! – намахнув с полкружицы, Апракса неожиданно взъерепенился. – Куда лучше уж себе самому хозяином быть, ведь так?

– Так… да не так, – посмеявшись, отозвался гость. – Вот ты – сам по себе – много ли за полгода выгадал?

Карел посмурнел лицом:

– Да немного… хотелось бы, что греха таить, и поболе. Одначе, что Господь дал – то и мое.

– А Матрена твоя что говорит?

– Да ничо… – Леонтьев махнул рукой и потянулся к кружке. – Молчит да хмурится.

– Вот-вот, – покивал Андрей. – Мудрая женщина. Ты бы прибился к кому… а потом ведь, как разживешься богаством-то, так можно и отойти – опять самому по себе быть. Ну сам-то подумай?

– Так-то оно так, – вздохнув, согласился карел. – Может, и подамся к Шпилькину…

– Не, к Шпилькину не надо, – Громов замахал руками, едва не сшибив стоявший на столе кувшин. – Алферий Самсонов – вот купчина знатный.

– Думаешь, Андрей Андреич – лучше к нему?

– Лучше к нему… – тихо согласился гость. – Ты ведь нигде не замаранный, торговец умелый, честный – о том все на посаде хорошо знают… в том числе – и Самсонов. Только он не все про тебя ведает!

Апракса вскинул глаза:

– А надо, чтоб ведал?

– Надо, друже, надо! – убежденно заверил Громов, на глазок прикидывая, много ли браги еще оставалось в кувшине?

Выходило – что не так уж и много, впрочем, все равно дальше нужно было пить с осторожностью – в голове у Андрея уже начинало шуметь, а до вечера-то еще далече.

– И… и как же Самсонов обо мне проведает? И – что?

– То, что ты медью шведской всегда торговать рвался!

– Я?!! Да… Господи! Да ни в жисть!

Полковник прихлопнул ладонью по столу:

– А ну-ка остынь! Остынь, говорю… И меня спокойно послушай. Я сказал – спокойно. И кружку поставь! В общем, так… До вечера сейчас поспишь, а вечером пойдешь к Пагольскому, в корчму. Там посидишь, выпьешь… об интересе своем к медным крицам проговоришься – мол, всю жизнь мечтал… и даже сам как-то пробовал – да не вышло, нужных людей не нашел. Всё понял?

– Понял, господин пол…

– Только обо мне, друже Апракса, не рассказывай… И вот что… – Громов задумчиво почесал бородку. – Посажу-ка я тебя к себе, в холодную… денька на три.

– В холодную?! – карел в ужасе хлопнул глазами. – Да за что же?!

– Не за что, а почему, – наставительно промолвил полковник. – Чтоб все – буде интересоваться зачнут – знали, что у тебя на меня зуб огромный!

Вейно явился в пятницу, зайдя в присутствие, встал скромненько в уголке, мял в руках шапку. На плечи парня, поверх белой полотняной рубахи с узорами, была накинута отороченная заячьим мехом жилетка из лосиной шкуры, тоже с узорами – оберегами от сглаза и порчи. Как-то вот странно это все уживалось среди староверов-карел – стойкое христианство и самое замшелое язычество – поклонение священным камням, рощам и прочее.

Уже был вечер, теплый, с оранжевым солнышком и золотистыми, бегущими по светло-синему небу облаками. Колокольни и главы церквей, высокие деревья и башни отбрасывали длинные четкие тени, казавшиеся тщательно выписанными черной китайской тушью, так что их невольно хотелось переступить, словно какое-нибудь препятствие.

Громов уже отпустил всех – в том числе и своего ординарца Гаврилу, и даже писаря, в последнее время проявлявшего такую тягу к службе, что не в меру ретивого парня приходилось в буквальном смысле выгонять из присутствия. Вот как сейчас…

Лишь один Том остался, он и доложил:

– К вам посетитель, масса Эндрю! Похоже, что из простых.

– Из простых? – Громов сначала не понял. – И что ему надобно? Расспроси. Ежели что пустое – так выгони.

Молодой негр улыбнулся, показав сверкающие белые зубы:

– Расспросил уже, масса Эндрю, разрази меня гром!

– И что?

– Он сказал, что с… лэйк… с озера какого-то…

– Озера? – Андрей наморщил лоб. – Господи! С Озерева, верно! А ну давай его сюда. Зови немедля!

Войдя, юноша поклонился, поправил пояс…

– А, Вейно! – встав, Громов подошел к парню, потрепал по плечу. – Рад. Рад. Ну, как там у вас дела, дружище?

Юный раскольник как-то сильно вытянулся за последнее время, подзагорел и волосы отпустил длинные, изрядно ниже плеч – Андрей бы издалека увидал – ни за что бы не узнал. Вот и Том не узнал, хоть раньше Вейно и видел, пусть даже мельком. А вообще – это хорошо, что лишние глаза да лишние уши не…

– Все хорошо у нас, слава Господу, по-доброму, – улыбнулся юноша. – По осени – свадьба.

– Знаю, знаю, – полковник рассмеялся. – Как говорится – совет вам да любовь. Как Федор? Фелофей?

– Да ничо!

– А Василина-книжница? Спокойно себя ведет? Ни в чем прыти необычной не проявляет?

– О том и хотел сказать, – спокойно промолвил Вейно. – Встречалась она с кем-то на старом жальнике. С кем – не рассмотрел, далеко было. Одначе не из наших мужиков – точно.

– На старом жальнике, говоришь? – покусав губу, Громов вытащил из ящика стола лестовки. – Ты как сюда – по реке?

– Нет, на телеге. С возчиком нашим, Онуфрей. У Евфимия – он из наших – на Романихе остановились.

– Ага, ага… Значит, лестовочки эти я Онуфре через своих людей и передам. А ты, друг мой, сразу по возвращении посмотри за Василиной-книжницей пристально, ага?

В воеводских хоромах были открыты все окна, да случившаяся к концу мая жара все никак не спадала, слуги да сенные девки истекали потом, норовя переждать до вечера где-нибудь на старом сеновале или в клети, а вот люди воинские такой возможности были лишены напрочь – стояли на карауле, исполняли службу.

Константин Иваныч Пушкин принял Громова по-домашнему – в расстегнутом камзоле, без парика, просто кивнул, поднялся навстречу, протягивая руку, заулыбался:

– А-а-а, вон кто пожаловал! Ну, входи, господине полковник, садись. Кваску холодненького, с жары-то?

– А не откажусь! – улыбнулся в ответ гость.

– Сейчас, велю принести!

Кликнув слугу, воевода откинулся в кресле, сложив на столе руки и, сдув севшую на лоснящийся от пота лоб жирную муху, прищурил серые, лучистые, словно на детсадовских портретах «дедушки Ленина», глаза, да, склонив голову набок, спросил:

– Ты ведь не так просто в гости пожаловал, Андрей Андреич? Чую, разговор ко мне есть.

– Есть, Константин Иваныч, – усаживаясь в кресло напротив, Громов развел руками. – Кой о чем поговорить с тобою хочу. Давненько назрело!

Дождавшись, когда принесший кувшин с квасом и две большие кружки слуга удалится, почтительно затворив за собой дверь, Пушкин пристально посмотрел на полковника:

– Что, медь свейская снова на посаде всплыла?

– Есть такие сведения, – ухмыльнулся Громов. – О чем и поговорить хочу. Впрочем, не только об этом. Медь – медью, мы ее рано или поздно вычислим, выловим торговцев…

Воевода неожиданно хмыкнул:

– А что их ловить-то? Нешто не знаем, кто там замешан? Да полноте, Андрей Андреич, полноте, милостивый государь! Кто у нас на посаде воротилы – Шпилькин да Самсонов… да еще, прости Господи, Боголеп. Медь – дело денежное, стало быть – из этих троих кто-то.

– Ты, Константин Иваныч, архимандрита всерьез подозреваешь? – чуть помолчав, негромко переспросил Андрей.

Пушкин отогнал муху:

– Вот ведь змея! И жужжит, и жужжит… надоела! Не подозревал бы – не говорил. Кстати, это и хорошо, что нынче мы с тобой вдвоем токмо. Сильно подозреваю – тот, кому надобно, все о делах наших ведает.

– Еще одна крыса? Кроме подпоручика, – вскинул глаза гость.

Константин Иваныч прищурился:

– Думаю, что и не одна. У тебе, у меня, у архимандрита. За всеми людишками-то не уследишь!

– Однако не все людишки к важным делам допущены, – тут же парировал Громов.

– Не все, – воевода спокойно кивнул, промокнув носовым платком обширную лысину.

Большая, круглая, как бильярдный шар, голова его без пышного парика смотрелась довольно комично, впрочем, визитер вовсе не собирался улыбаться – разговор шел серьезный.

– Я вот думаю, не накрыть ли склад? – Андрей внимательно посмотрел на собеседника. – Слухи-то ходят.

– Ходят, – согласился тот. – Чего бы им не ходить-то?

– Стретилово? – Громов наобум назвал расположенную невдалеке от посада деревушку.

– Стретилово? – удивленно переспросил Пушкин. – Я про Фишову Гору знаю. Там, грят, амбар, на усадьбе Никешина Анкудина.

– Амбар-то амбаром, – переваривая информацию, полковник покусал губы. – Да есть ли там нынче медь?

С хрустом потянувшись, воевода развел руками:

– Того покуда не ведаю. Хоть, может, и к вечеру буду знать.

Громов упрямо набычился:

– Все равно солдат пошлю. Может, и сам с ним прогуляюсь.

– Вот-вот, – засмеялся Константин Иваныч. – Прогуляйся. К вечеру-то жара спадет. И вообще, у меня второй день поясница ноет – к дождю. Что смеешься? Примета верная!

Честно сказать, не особо-то было Громову дело до контрабандной меди – другое жгло грудь, особливо после недавнего, с женой, разговора – хотелось поскорее отсюда убраться, вырваться на морской простор на борту «Скайларка», а уж там… Там ждать грозы… и, бог даст… Ну, не должна бы соврать беглая шугозерская ведьма! Андрей почему-то ей верил… может быть, потому что хотел?

Вот и сейчас продумывал план с далеко идущими целями – медь – это контрабанда, а контрабанда – это корабли. Чужие, шведские корабли, вражеские… Так вот под это дело и испросить у начальства «Скайларк»… либо приказ подделать, чего уж! Команда на фрегате верная, все свои люди – почему бы и нет? Никто особенно вникать и не будет.

– Корнейко!

Войдя в присутствие, Андрей первым делом кликнул писаря.

– Слушаю, господин полковник! – подбежав, вытянулся юноша. – Чего изволите приказать?

– Приказ пиши, да в гроссбухе зарегистрируй, – на ходу распорядился Громов. – Зайди сейчас ко мне, я укажу.

Так прямо, в кабинете, и задиктовал:

– Выделить два взвода драгун для проведения рейда в деревню Фишова Гора в целях пресечения подлых поползновений против батюшки-царя и государства. Командиром назначить… гм-гм… командиром назначить поручика Уварова. Всё!

– Запомнил, – выслушав, кивнул писарь. – Каким числом регистрировать?

– Сегодняшним числом.

– А на какое…

– На завтра, друг мой, на завтра. Прямо с утра! Уварову приказ доведешь тотчас же.

– Слушаюсь, господин полковник! Рад стараться.

Бравый поручик Иван Уваров уже с вечера отобрал драгун и, получив от полковника ценные указания, принялся муштровать своих людей, добиваясь правильного понимания общей задачи от каждого солдата. Так и возился во дворе – любо-дорого посмотреть было. Даже писарь, уходя, и тот у ворот задержался, поглядел… и чуть погодя скрылся.

Солнце село уже, спала надоевшая за день жара, и светлые сумерки, дурманящие запахом цветущей сирени, окутали зыбким маревом дома и деревья, всё.

Громов расслабленно потянулся – пора было ужинать да на боковую – а уж завтра, с утра…

Чу! Кто-то загромыхал сапожищами по крыльцу. И кого это несет на ночь-то глядя? Уваров? Да нет, вон он, во дворе, с драгунами… Впрочем, что гадать? Сейчас ведь часовой доложит.

На крыльце послышались голоса, скрипнула дверь…

– Разрешите, господин полковник?

– Что там еще?

– От господина воеводы посланник. Говорит – срочно.

– Зови!

И в самом деле – срочно. Хорошо, Уваров еще не ушел… а приказ-то переписать придется уж самому – не посылать же за писарем?

Выпроводив вестника, Андрей высунулся в окно и жестом позвал поручика. В присланном воеводой послании стояло всего одно слово – «Стретилово». Стретилово, а не Фишова Гора.

Операция прошла довольно успешно – сам-то Громов на Стретилово и не ездил, положился на Уварова. И не зря – опытный служака, поручик сделал все, как надо – ни один контрабандист не ушел, правда, попалась-то мелкая рыбеха, лишь те, кто ошивался у амбара с медью, да и криц изъяли маловато – но все же это уже было кое-что, было, о чем доложить по начальству!

На радостях господин полковник, прихватив с собой Уварова, заглянул к воеводе – там успешно проведенную операцию и отметили, изрядно хлебнув водки да свежего, только что доставленного от Акулина Пагольского пива.

– Ну, что? – поставив стакан на стол, ухмыльнулся Пушкин. – Чьи людишки-то оказались? Признались уже?

– Да сразу, – поручик махнул рукой. – Алферия Самсонова люди. И медные крицы – его.

– Ну-ну, – покивал Константин Иваныч. – Самсонова, значит… Ну, Алферия-то нам так просто не взять. Положение, богачество, связи… Разве так, припугнем только – и то хлеб. А все же молодцы! Выпьем… Да! – Потянувшаяся к стакану с водкой рука воеводы вдруг замерла. – Совсем забыл сказать. Никешина-то Анкудина с Фишовой Горы ведь предупредил кто-то! Хоть ничего там ныне и не было… А все же предупредили, мне мой человечишко сообщил. Жаль, неведомого доброхота не увидел, не разглядел.

– Неизвестно, говоришь? – выслушав, Громов поиграл желваками. – Ну, это кому как…

Полковник уже знал, кого подозревать… Да и подозревать-то не надо было, сразу брать да допросить со всем тщанием.

Писарь Корнейко! Другого кандидата тут просто не было. Он о Фишовой Горе знал… А Стретилово лишь потом, после его ухода всплыло. Ах ты ж боже… Ну куда ни кинь – лишь одни крысы!

У воеводы засиделись за полночь, а уже с утра Андрей намеревался отдать приказ об аресте писаря… Намеревался, но не успел.

Тот же Уваров, заглянув поутру, отдав честь, доложил конфузливо:

– С вами, господин полковник, одна дева встретиться хочет.

– Что за дева? – удивленно переспросил Громов. – Красивая?

– Красивая, – поручик улыбнулся. – Молодая, светлоглазая, с золотистой косой.

– Так что же не заходит? Пусть уж… приму.

– Она в тайности встретиться хочет, – тихо пояснил Иван. – С глазу на глаз, и не здесь. Я молоко обычно беру, ну у одних, приносят, вот она и занесла… попросилась…

Андрей пригладил волосы и качнул головой:

– Не здесь, говоришь? Так она и место назначила?

– Назначила, господин полковник. На Тихвинке, на пойме, луга, где сенокосы… там такой приметный дубок есть…

– Знаю, ага!

Переодевшись в простое платье – коричневые, заправленные в сапоги порты да простой, с оловянными пуговицами, камзол, Громов надвинул на глаза высокую голландскую шляпу, вмиг превратившись из вальяжного господина полковника в обычного приказчика или лоцмана, толмача, коих на посаде было во множестве.

Выйдя черным ходом, молодой человек, никем не замеченный, свернул к торговой площади, и уже оттуда, выбравшись из толпы, направился к заливным лугам, к пойме. Так торопился на встречу, что и обо аресте Корнея забыл… вот только теперь, на ходу, вспомнил. Ничего. Никуда писарь не денется, никуда! А вот златовласая дева…

Как умный человек, полковник понимал, что в данном случае речь вряд ли идет о заурядной интрижке, незнакомка, вероятно, и впрямь желает сообщить что-то важное, а в присутствие заходить опасается, не хочет, чтоб увидели. Что ж, деву можно понять… Если она из тех, кто связан с контрабандистами, так за такие дела и утопить могут запросто…

На заливном лугу, вальяжно помахивая хвостами, паслись коровы, целое стадо, голов, наверное, двадцать, под присмотром юного пастушка – рыжего, с веснушками и забавной улыбкой.

Пройдя по тропинке, Громов миновал луг и, оставив позади мычанье буренок, свернул к старому дубу, нижние ветви которого были украшены разноцветными ленточками – местное язычество вовсе не спешило никуда уходить, образовывая причудливую смесь с христианством.

На пологом берегу, напротив дуба, среди зеленой травы с густо-желтыми шариками купальниц сидела юная девушка с длинной золотистой косою. У Громова было такое чувство, будто он уже где-то видел эту косу…

Услыхав шаги Громова, девушка вздрогнула, обернулась, сверкнула глазищами светло-серыми.

– Ты хотела со мною встретиться, краса? – ласково произнес Андрей.

– Вы – господин полковник Громов?

– Я-то Громов, а вот ты кто? – полковник присел на траву рядом и ободряюще улыбнулся. – Впрочем, можешь себя не называть. Просто скажи, что хотела.

– Я – невеста Корнейки, писаря вашего, – покусав губу, тихо промолвила дева. – Катериной меня зовут.

– А! – засмеявшись, Громов хлопнул в ладоши. – Так я про тебя знаю! И видел уже, кажется, как-то раз.

– Я тоже вас видела, господине… – Напряженная до того девчонка вдруг улыбнулась – ровно солнышко средь хмурого дня выглянуло! – А вы в платье этом совсем на полковника не похожи… ой!

– Я старался, чтоб не узнали… Так что ты хотела сказать?

– Мы с Корнеем – переветники и свейские шпиены! – понизив голос, со всей серьезностью произнесла Катерина, просто швырнула, извергла их себя сие признание, словно бы бросилась с головой в холодный и глубокий омут. Даже всхлипнула от волнения.

– Хорошо, – похвалил Андрей. – Хорошо, говорю, что призналась. Очень даже вовремя. А что же Корнейко-то твой молчком да тишком? Кишка тонка?

– Он сегодня хотел, я цельную ночь его на-стропаливала, – девчонка, вздохнув, подтянула коленки к груди, обняла руками, голову опустила.

Потом резко вскинула:

– Он и раньше хотел, но боялся. Не за себя, за меня боялся, ага. Эти свей… страшные люди. Они… они за всеми следят, всё могут, всё…

Катерина снова всхлипнула, узкие плечики ее задрожали.

– Да не реви ты, – поспешно успокоил Громов. – Толком расскажи – что за свей? Как выглядели? Часто ли с ним встречаетесь?

– Они ко мне пристали, у Акулина Пагольского, у корчмы, на Большой Проезжей, – дева утерла слезы. – Двое… Я за пирогами пошла, а они схватили, нож к горлу приставили… Затащили в кусты, связали… я уж думала… Ничего. Потом развязали. А уж после Корнейко мне всё рассказал.

– Так что за люди-то? – Андрей нетерпеливо покусал ус. – Как зовут, как выглядели?

– Как зовут – не знаю, – задумчиво протянула девчонка. – А выглядели… толком-то я их и не рассмотрела, испугалась очень. Помню только, один – кривоногий, а у второго на щеке шрам. Такой, белесый… Вот так, – Катерина провела пальцем по левой щеке.

Сняв шляпу, Громов пригладил волосы:

– Ну-ну. Значит, мы с вами так сделаем: живите, как жили. Только все сведения… Впрочем, я об том с Корнеем переговорю. Сегодня же!

Писарь постучался сразу же, едва только Громов, кивнув подчиненным, вошел в кабинет:

– Разрешите, господин полковник.

– Входи, Корней! Ну! Что мнешься?

– Я хотел сказать… признаться хотел…

– Ну, давай, давай… Я слушаю!

Выслушав исповедь предателя, Андрей покусал губу, в задумчивости глядя на поникшего головою писаря. Интересно – а если бы невеста его не «настропалила» – признался бы? Или так и оставался бы в соглядатаях свейских? Но что гадать, когда надо действовать, используя весьма кстати подвернувшийся ход.

– Вот что, Корней. Вину свою страшную загладить хочешь?

– Да я, господин полковник… – всхлипнув, юноша упала на колени. – Я… что хошь…

Громов посмотрел на него со всей строгостью и тихо приказал:

– Встань. Сядь вон на лавку и внимательно слушай… Когда у тебя со шпиенами встреча?

– В пятницу… – писарь моргнул. – Ну, завтра уже.

– Отлично, отлично! – встав, полковник заходил по кабинету, азартно потирая руки. – Передашь своим хозяевам следующее – на их обоз, что по новгородскому тракту пойдет, засада будет устроена. Про ту засаду ты не у меня узнал, а через верного своего – своего! – человека – Апраксы-карела. Апракса, мол, давно злобу на всех затаил, за бедность свою да никчемность рассчитаться хочет. Да и в медных крицах толк знает… О том у Пагольского в кабаке потрепись… да так, чтобы сам Акулин слышал. Понял меня?

– Понял, господин полковник!

– А раз понял, так сиднем-то не сиди! С Богом!