Письмо доставил нарочный, прибывший с купеческим караваном из Санкт-Питербурха. Желтая, запечатанная большой генерал-губернаторской печатью бумага с надписанным туповатым пером адресом – «полковнику Громову на Тихвинский посад». Собственно, вестовой – бравый усатый молодец в зеленом, с красными отворотами, кафтане сержанта Преображенского полка – тотчас же скакал дальше – на Вологду, а потому, испросив разрешения, оставил в гарнизонной канцелярии сразу всю почту, о чем, по возвращении Громова из Озеревских лесов, и доложил писарь Корнейко.

– Гм… – Андрей задумчиво посмотрел на письма. – И давно, говоришь, нарочный тот заходил?

– Вчерась, господине полковник! К полудню ближе.

Светлые глаза юноши конфузливо бегали, видать, парень стеснялся-таки своего предательства, поступка, исправленного, увы, не им самим, а невестою. Впрочем, все дела свои сей молодой человек по-прежнему исполнял честно.

– Воеводе, – перебирал послания Громов. – Опять – воеводе… митрополиту… Самсонову… Шпилькину… Хм! И о чем это, интересно знать, господин Самсонов с губернаторской канцелярией переписывается?

– Так можно и прочесть, коль интересно, – ничтоже сумняшеся, Корнейко повел плечом.

Печати тут плевые, на шелковых нитках – ножичек вострый нагреем да сымем, потом в обрат прилепим – никто и не заметит!

– Ага! – оглянувшись по сторонам – хотя, казалось бы, кто еще мог скрываться здесь, в кабинете? – Андрей потер руки. – Оказывается, ты не только с пером да чернильницей управляться умеешь! Говоришь, незаметно будет?

– Ей-богу, незаметно, господине полковник! – истово перекрестился писарь.

Чуть подумав, Громов махнул рукой:

– Тогда вскрывай! Начни вот, с самсоновского…

Корнейко управился быстро и ловко – как видно, во время службы у прошлого начальства, парню не раз приходилось заниматься сим неблаговидным делом… Впрочем, Андрей никакой такой неловкости не чувствовал – все же никого из адресатов, включая воеводу и митрополита – никак нельзя было назвать образцом добродетели и честности.

– Так-так! – покусав губу, полковник нетерпеливо протянул руку. – Вскрыл уже? Давай!

«Господину Самсонову… в ответ на ваше верноподданническое донесение…» Ишь ты – верноподданническое донесение! – Андрей ухмыльнулся, уселся на край стола и принялся читать дальше:

– «…донесение относительно недостойного поведения господина полковника Громова…» Ого!!! А, похоже, Корнейко, мы с тобой не зря письмишко-то вскрыли! А ну-ка, давай и остальные распечатывай! Так-та-ак, что там дальше? Ага… «сообщаем, что по вашему доносу проведена тщательная проверка, в ходе коей сделаны надлежащие выводы и вскорости воспоследуют необходимые действия, в ожидании коих вам предписывается, елико возможно, следить со всей неустанностью за господином полковником, о чем и доложить, когда воспотребуется…» Вот та-ак!!! Корней, давай!

– Пожалуйста, господин полковник.

– Та-ак… это у нас кто? Шпилькин! Тоже доносы пишет? Ну да, ну да… И опять – на меня! Что, больше не на кого, что ли? Следующее давай!

– Следующее – митрополита, господин по…

– Вскрывай, я сказал! Живо!

Пристукнув ладонью по столу, Громов протянул руку, вчитался:

– Черт тебя подери, святой отец! И ты туда же. Ишь, и «влекомого вьюноша Корнея» припомнил… не забыл, видать, штурм… Кому там следующее письмишко? Воеводе? Распечатывай! Уже? Молодец, парень – обстановку понимаешь верно. А ну-ка… Тьфу ты!!! Да что они, сговорились, что ли? И тут – на донос ответка! Корней, следующее давай, последнее, воеводское… Поглядим, что там такое… Приказ! – Громов покусал губы. – «Арестовать… препроводить… совместно с супругою, гишпанской безбожницей Бьянкою…» Ну и сволочи же здесь все! И сам генерал-губернатор Меншиков – первейшая сволочь! Приказ-то им подписан… Им!

Андрей скорбно покачал головой:

– Ладно я, но Бьянка-то тебе чем, Александр Данилович, не угодила? Н-да-а… Корней! Это письмецо – в печку немедля!

– Слушаюсь, господин полковник!

– Хотя нет… Постой!

Ухватив писаря за рукав, Громов задумчиво заглянул парню в глаза и, понизив голос, спросил:

– Ты ведь, Корней, прекрасные вензеля выписываешь.

– Ну да, господине полковник, могу.

– А такой вот вензель – тоже можешь? – Андрей показал на подпись Меншикова… грубый такой росчерк – Александр Данилыч за всю свою жизнь так грамоте научиться и не удосужился, хорошо хоть не крестик ставил.

– Это-то – плевое дело… Ой! – писарь осекся, испуганно округлив глаза. – Да за такое дело – петля!

– Так за шпиенство твое шведское – в военное-то время! – тоже петля полагается! – с усмешкой напомнил Громов. – Так что выбора у тебя нет. Давай тащи бумагу похожую, напишешь, что я скажу, да изобразишь подпись. Печать у нас есть, слава богу

– Ох, господине полковник, – жалобно промолвил юноша. – А ежели вскроется всё?!

– Так ты тут при чем? Я всё подделал, мне и отвечать… Да! Из посада в Санкт-Питербурх в обход можно выехать? Чтоб все думали, что вроде как – в Вологду или Архангельск, а на самом деле там где-нибудь свернуть.

– Можно, – подумав, кивнул писарь. – С Кузьминского тракта на Свирь-реку свернуть, а там – в Ладогу.

А вообще-то не все так оказалось плохо – объявился «засланный казачок» – карел Апракса Леонтьев! Не пустой явился – с вестью – мол, через месяц ровно придут из Швеции корабли, встанут на рейде у финского хутора Койвисто, там и медь выгрузят, и самсоновские людишки к тому времени к хутору этому посуху, обозом, прибудут.

– Койвисто, значит, – не скрывая радости, покивал Громов. – Спасибо, Апракса! Знаю, знаю, что благодарность мою в карман не положишь. Не переживай, выпишу тебе через канцелярию премию.

Воевода прислал порученца уже назавтра, как только получил письма. Просил ближе к вечеру пожаловать в гости – в карты поиграть и для важной беседы. Ухмыляясь в душе, господин полковник явился при полном параде – в темно-голубого бархата кафтане с серебристыми галунами, в белых чулках, в туфлях с блестящими пряжками, даже парик надел – пышный, как сады Семирамиды.

Константин Иваныч принял гостя радушно, тут же организовали партеечку с двумя местными помещиками, что так же вот заглянули в гости, потрепались о том, о сем, плотно, с наливкой и водкой, поужинали, а потом воевода отвел Громова в свой кабинет.

– Приказ на тебя пришел, Андрей Андреич. От самого генерал-губернатора. На вот, читай!

Изобразив волнение, молодой человек, шевеля губами, вчитался в им же самим надиктованный текст, в коем предписывалось оказать господину полковнику всяческую помощь, а также заменить его в посадских делах на время выполнения важного задания.

– Покидаешь, значит, нас, Андрей Андреич? О задании не спрашиваю, понимаю – секрет. А в чем помощь-то оказать?

Воевода Константин Иваныч Пушкин был само радушие, маленькие глазки его лучились столь необыкновенно, что, вне всяких сомнений, казалось, они принадлежали человеку безусловно порядочному и самой добрейшей души. Не знать бы еще о доносах…

– В Архангельск я отправляюсь, господин мой любезнейший Константин Иваныч. Вернее – отправляют. Приказ пришел.

– В Арха-а-ангедьск?! – воевода ахнул. – Это на повышение, что ль?

– Не знаю, не знаю. Но жену и домашний скарб предписано взять с собой. Выехать с караваном попутным поможете?

– А как же, друг мой, а как же! – замахал руками Пушкин. – Ну как же столь хорошему и толковому человеку да не помочь? Жаль, ежели нас покинете, жаль… А кого другого вместо вас пришлют, не знаете?

Полковник пожал плечами:

– Того не ведаю. Может, и сам вскорости возвернусь. Хотя вряд ли…

– Ах, Андрей Андреич, дорогой, столь душевного человека, как ты, мы тут, в своей глуши, вряд ли дождемся.

Распрощались лишь поздно вечером, люди воеводы со всем почтением под руки довели захмелевшего Громова до присутствия, там, с поклонами, распрощались. Воевода Пушкин улегся спать лишь к утру, да и то ворочался, сон что-то никак не хотел приходить. Все думалось. С одной стороны, это, конечно, хорошо, что полковник Громов уедет – пусть даже и на повышение, тут завидовать нечего – одним конкурентом во власти меньше, и конкурентом сильным, знающим. Однако, ежели с другой стороны взглянуть – так еще, поди знай, кого пришлют-то? Хорошо бы – никого. Хватило бы на гарнизон и воеводы… Надобно себя показать, тут уж деваться некуда! Раскольников оставшихся по лесам поприжать, разбойников выловить… Самсонова – к ногтю, со всей его свейской медью! Да-а, Алферий – куш хороший. За такое могут и наградить… Да-а. Завтра же и поприжать! Или сперва людишкам своим наказать, чтоб пристальней последили… Ежели Громова не будет, то можно и ту усадебку дальнюю на себя переписать… ну, не совсем на себя, а, мол, вместе! Совместная операция противу людокрадов…

Лишь ранним утречком – солнышко уже кресты на церковных куполах золотило – успокоился Константин Иваныч, уснул. Один из многочисленных служек его – человечишко неприметный, почти что без имени – все его так и звали «Эй» – подкрался на цыпочках к хозяйской опочивальне, постоял, прислушался… так же тихохонько спустился с крыльца во двор – по нужде будто – псинища цепного у ворот погладил, да в калиточку – шмыг. А там – проулками-закоулками на усадьбу с крепким тыном, с воротами… Оглянулся по сторонам, заколотил в воротца.

– Кого там черт принес? – нелюбезно осведомились со двора.

– К хозяину, господину Алферию Петровичу, – жалобно продребезжал человечек. – Я зна-аю, он рано встае-от…

– Встает, да не про твою честь, шпынь!

– Отворяй, говорю! – взвизгнул незваный гость с неожиданной злостью. – Да живее давай! Важное сообщение для хозяина твово и мя! Передай, с воеводского дворища пришли.

– С воеводского? Так бы сразу и сказал…

Ворота заскрипели, отворяясь почти что наполовину, высунулся на улицу мордатый страж, пропустил гостюшку:

– Подымайся, вона, в светлицу – хозяин велел тотчас пред очами его предстать!

Первый тихвинский богатей Алферий Петрович Самсонов принял своего соглядатая с благосклонной ухмылкой, расположившись на широкой лавке и почесывая огромный живот. Шелковая рубаха, поверх – обшитый бисером зипун, пояс с кистями – Самсонов одевался по-русски, по-народному, и всячески то подчеркивал. Европейского платья – как какой-нибудь старовер-раскольник – не признавал, хотя и надевал, когда была надобность, к примеру – к господину генерал-губернатору на прием.

– В Архангельск, говоришь? – протяжно промолвил Алферий Петрович. – То бы и не худо, не худо – подале-то! Одначе слишком уж много сей господин полковник ведает – а ну-ка, доложить кому? Лан-но, иди, человече… о-от те награда, о-от… Бери, бери, заслужил!

Упала в ладонь соглядатая полушка медная, сверкнула на заглянувшем в оконце солнышке… исчезла.

– Благодарю, господине.

– Пустое! Иди. Там, по пути, дворню ко мне покличь.

Дворня набежала тотчас, да тут же и убежала – хозяину не они нужны были, велел Алферий Петрович Ерофея, приказчика, к себе позвать.

Ерофей явился быстро – у Самсонова все вставали рано, чуть свет. Поклонился в дверях – на вид звероватый, глазки карие, маленькие, из-под нависших бровей, сам коренастый, с плечами широкими, с черною кудлатою бородой:

– Звали, хозяин?

– Звал, звал… На Кузьминском тракте наши людишки-то как?

– Братовья, что ли? – приказчик хмыкнул, поспешно опустив глаза.

– Ну, это уж тебе лучше знать, кто они там, о-о-т.

– Да что с имя сделается, господине? – покивал Ерофей. – Живут себе в глухомани, шалят. Но люди верные, все что хошь, сделают.

– Вот как раз кое-что сделать и надобно, – почесав живот, Самсонов понизил голос: – Слушай, паря, да на ус мотай. По тамошним местам купцы архангелогородские не седни-завтра поедут, возов пять. С ними – наш полковник с жонкой своей… Так о-о-от… С купцами-то братовья-то и пущай, как хотят, а вот полковник да жонка его доехать никуды не должны. Понял?

Приказчик поклонился, приложив к груди ладонь:

– Справимся, господине.

– Седни и отправляйся, наказ мой братовьям передай. Лошадь на конюшне возьми быструю.

Ерофей добрался до корчмы на Кузьминском тракте за два дня, значительно опередив купеческий обоз, с которым ехали и Громов с супругой. Вечерело. Однако ночи нынче стояли светлые, белые, на тракте далеко было видать, вот и приказчик, погладив по шее утомившегося коня, всмотрелся – вот и знакомый холм, озеро, а рядом с трактом – корчма. Изгородь, амбары, приземистая гостевая изба, крытая дранкой. Ну наконец-то! Добрался, доскакал, теперь передать братовьям-лиходеям хозяйский наказ, перекусить, бражицы выпить, да раненько поутру – в обратный путь, тропками обходными, чтоб случайно с обозом не встретиться. Вдруг да братовья обозных побоятся трогать, только кого приказано, порешат? А потом купцы-то и вспомнят, кто им на пути встретился, перед тем, как…

Как там уж все будет – пущай братовья и решают, их дела. Хотя… ежели обоз захотят пограбить, так тогда, верно, лучше уж и не спешить, лучше с ними остаться – обоз-то не бедный, ага. Тем более и людишек-то там не так и много – пятеро возчиков, трое парней приказчиков, сам купец да еще четверо нанятых стражей с фузеями и палашами. Этих-то стражей надобно первыми… Одначе нет! Полковника сперва, и жонку его… и слугу – черного, как уголь, дьяволенка! А полковничья-то жонка красива, корвища – с такой и позабавиться не грех, а потом кинуть в озеро, або в лес, волкам на съедение.

Да-а… вот славно-то! Вот так славно, как хозяйское то приказание пристатилось. И обоз… и баба!

Погруженный в приятные мысли свои, Ерофей уже повернул было к корчме… как вдруг что-то его насторожило. Что-то такое… нелепое… Детский смех!!! Ну да – именно со двора он и донесся. А потом залаял пес – как-то по-доброму залаял, весело. Глядь – выскочили со двора четверо отроков, а за ним – чуть погодя – и пятый, понеслись с хохотом к озеру… бултыхнулись.

Одна-ако!

Поспешно заворотив лошадь к лесу, приказчик спешился, да, привязав повод к старой березе, почесал бороду в раздумьях. Откуда это у лиходеев на постоялом дворе – отроци? Да еще так много. Главное – веселятся все, смеются… Не похоже, чтоб их силком держали. И что-то братовьев не видать – может, подались на охоту? Или, скорей, на большую дорожку – малость пошалить? Дак, эти-то тогда кто? Откуда взялися? Насколько Ерофей помнил, братья-разбойники детей заводить покуда не собирались, жонок, конечно, таскали, некоторые и понесли после, да с дитями на корчме показываться не отваживались – и правильно делали.

От дьявол!

Прибив насосавшегося кровушки комара, Ерофей все же решил заглянуть в корчму – ну не в лесу же ночевать-то? Надоело уже в лесу. Да и узнать хоть что-то надобно – обоз-то, чай, завтра к вечеру и прибудет… или даже к обеду уже. Торопиться, поспешать надо, думать-то особо некогда. Ладно. Поглядим, что там да как.

Спрыгнув с лошади у распахнутых настежь ворот, приказчик громко позвал:

– Хозяева! Эй, хозяева! На постой-то к вам можно ль?

– На постой?

Из корчмы выбежала на зов рыжая, по виду – шебутная – девка, расхристанная, с неприбранными волосьями – ну прямо корвища! Худая, словно ржавая немецкая селедка. Плечиком повела, глазищами сверкнула, поклонилась с улыбкою:

– Милости прошу! Гостям мы завсегда рады, ага. Коня я привяжу… а парни явятся, так зададут корму. Чего на ужин изволите, господине? Или, может быть, с дороги-то, баньку? Мы топили уже, так быстро поспеет.

– Баньку хорошо бы, – заходя в корчму, кивнул гость. – Много ль по деньгам выйдет-то?

– Ну… – рыжая задумалась. – Полушка за постой, полполушки – за ужин, да за коня, да столько же – за баню, всего выходит полкопейки.

– Добро. Сговорились.

– Ну, идемте пока – людскую вам покажу. Кровать справная, перина, правда, не на пуху – свежей соломой накропана.

– Ничего, хозяюшка. Сойдет и такая перина.

Приказчик вспомнил вдруг, кто эта наглая девка! У братовьев-то сестрица была… потом куда-то пропавшая, говорили – в озере утопла, что ли… Девчонку эту – точно, рыжую! – Ерофей как-то пару раз видел, правда мельком, до мужских бесед братья ее не допускали. Интересно – а она-то его вспомнит? Навряд ли – столько народу тут проходило – корчма, чай! – поди-ко, запомни каждого.

Да и к чему? А о братьях-то узнать все же надо… Как бы так, невзначай.

– А я слыхал, хозяюшка, тут мужики какие-то были, братья. Мне так посоветовали – мол, ночевать – к братовьям на Кузьминский тракт.

– Были братья, – тут же обернулась девчонка. – Были, да на дальнюю заимку отправились – починить крышу. На той неделе, может, и вернутся, ага.

Врала рыжая! Не было у братовьев-разбойников никакой такой дальней заимки! Да и не ушли бы они все вчетвером – на хозяйстве обязательно кто-нибудь да остался бы, не токмо эта пигалица. Ой, не договаривает что-то девка! Врет!

По хозяйству, у печи, хлопотала какая-то ядреная молодица, плотненькая, молчаливая, с каким-то застывшим лицом. Готовила ужин. Потом прибежали с озера отроци, троих рыжая сразу же отправила топить баню да воду таскать, двое же – темненький, выглядевший постарше других, и белоголовый – принялись колоть во дворе дрова, складывая их по-местному – в стога, так поленья лучше сохли и, продуваемые ветерком, не гнили.

Хоть ночи стояли и белые, а все же внутри-то было темновато – рыжая зажгла лучины – хорошо занялись, горели ярко, без чада почти.

Гость одобрительно покивал:

– Из топляка лучинки-то?

– Из топляка. Айна посейчас яишню с салом спроворит. Капусточки выставлю – покушаете, а там и банька поспеет. Ой! Может быть, водки хотите?

– А есть?

– Осталось еще… Только…

– Ну, полштофа тащи! Заплачу, сколь скажешь, хозяюшка.

Что-то с братцами-разбойниками было нечисто, да все эти отроци выглядели как нельзя более подозрительно: одни, без пригляду опытных взрослых… Да и вели себя на постоялом дворе, как хозяева. Братья такого бы ни за что не допустили! Ежели так – худо дело! Некому, выходит, хозяйское приказание исполнить… ужо самому придется. Придется, придется… Иначе Алферий Петрович последнюю шкуру спустит, с него станется, пес тот еще! Спросит с пристрастием – а кой же черт мое приказание не выполнено? Братцы-разбойники подевались куда-то? А ты, сукин кот Ерофей, на что? Так и будет все, так и будет, об том у приказчика сомнений никаких не было. Да-а-а… придется-таки самому, придется. Теперь думать надо, как все половчее обставить: как господина полковника с жонкой его уложить, да самому не попасться. Можно, конечно, и тут, в корчме, задержаться – мол, устал, так денек отдохну. Можно даже всех отроцев да отроковиц на тот свет отправить, чтоб не мешали – уж это-то запросто… вот только потом – что? Обозников все равно всех не перебить, а они ведь его запомнят. И что будет, когда на посаде встретят… Потащат на воеводский двор, а там отдадут палачам – никакой Самсонов не поможет, не вытащит!

Так что лучше зря на постоялом дворе не маячить… лучше стрелою достать, издали, слава богу, уж места-то эти Ерофей неплохо знал… Ага – стрелой! А где же взять-то, как тугой лук справить – времени-то нету совсем! Да и после – по лесам-то бежать, так и поймать могут. Не мальчик уже – бегать, чай, пятый десяток пошел.

Спускаясь вниз, в баню, гость хмурился – ну никак не мог придумать – что делать, как быть? И так выходило нехорошо, и этак – худо. Этот еще… балабол – рот не закрывается…

И впрямь, сопровождавший приказчика белоголовый отрок – звали его, кажется, Кузякою – болтал охотно и много, и пока спускались, и в бане уже. Болтал по-пустому – про охоту, про рыбалку рассказывал, про грибы…

– Вона, тут, господине, шаечик, а вон – веник. Еще водицы принесть?

– Да, пожалуй, хватит, – раздеваясь, Ерофей задумчиво махнул рукой, все ж таки не хотелось такого болтуна отпускать раньше времени – может, что и путное выболтает? – Веником-то помашешь, паря? Полполушки дам.

– Помашу, дяденька. Я парить умею, это я – враз! А за полполушки – благодарствую.

Спрятав медяху за притолочину, Кузяка живенько скинул одежку и следом за гостем вошел в исходящую жаром баньку.

– Ложитеся вон на полок, господине. Поддать, может, парку?

– Поддай, поддай, – укладываясь на полке, довольно усмехнулся приказчик. – А добре вы тут натопили, ага.

Парнишка ловко зачерпнул корцом кипящей водицы, швырнул на каменья – банька враз окуталась духовитым паром.

Ерофей блаженно закрыл глаза – Кузяка со всем тщанием принялся охаживать его веничком, старательно, но, правда, недолго – сам первый выскочил, весь на пот изошел. Гость тоже вышел, окунулся в озеро, уселся около бани, потягивая принесенный отроком квас из большой глиняной кружки:

– Эх, славно-то так… Славно!

Кузяка присел радом:

– Так вот, господине, я про грибы-то не дорассказал. Грибов тут – страсть, особенно за дорогою, на борах. Они, грибы-то, уже сейчас появилися, правда, мало еще, но есть. И лисички есть, и опята, и подберезовики иногда попадаются – дожди-то недавно шли.

– Грибы, говоришь… – Ерофей аж губу прикусил – до чего же просто все оказалось! Ну, вот оно и решение…

– Поганок-то, поди, много?

– Да есть… Еще парку?

– А, пожалуй, и хватит, – засмеявшись, приказчик похлопал отрока по плечу. – Пожалуй, и почивать пора… Завтра пораньше встану – прогуляюсь, пройдусь, а потом, к обеду ближе, поеду.

Парнишка, рубаху натянув, поклонился:

– Как скажете, дядечка.

Ерофей вернулся в корчму в самом прекрасном расположении духа; спать, правда, сразу не лег, все ходил по избе, присматривался, да так, словно бы невзначай, расспрашивал.

– В людской-то народу обычно много бывает?

– Да бывает, дядечка. Особливо, говорят, по осени…

Рыжая с молчаливой своею подружкой занимались тестом – на пироги ставили, отроки дровишки складывали, а Кузяка по-прежнему гостя сопровождал, показывал… словно свое показывал, вот ведь! Да-а, братовьев-то, похоже, того… Ну и детки! Придушить бы их всех… да не до того нынче.

– А вот скажи, друг Кузяка, а ежели вдруг тут у вас благородные господа захотят остановиться? Скажем, семейная пара. Их что – тоже в людской поселите?

– Да ну, в людской! – засмеялся подросток. – Скажете тоже, дяденька. У нас для таких дел горница гостевая есть! С кроватью, с балдахином… даже с ночной вазою!

– Неужто? – приказчик недоверчиво покачал головой. – Любопытно было бы взглянуть.

– Так идем, мил человек! Покажу. Правда, там темновато ныне…

– Ничо! Я и так посмотрю.

Гостевая горница оказалась небольшой, но уютной – широкая, под синим, с шелковыми кистями, балдахином, кровать с резными ножками в виде львиных лап, стол с серебряным кувшинцем и свечкою, обитая дорогим аксамитом лавка.

– Да-а, не худо! – восхищенно присвистнул гость. – Поди, дорого?

– Копейку за ночь возьмем!

– А кувшин этот – для вина?

– Можно и вино. Но, Ешка говорит, обычно квас туда ставят – мало ли, гостям с дороги попить.

– Квас, говоришь… ага…

Хоть Ерофей и проснулся раненько, а все же не первым – двое босоногих отроков уже выгоняли со двора стадо в четыре коровы, вокруг которых скакал, весело лая, пес.

– Эй, Кольша, Микитка! – выглянула из корчмы рыжая. – Пирогов-то с собой возьмите, ага. Забыли, что ль?

– А ведь забыли! – парнишки смущенно переглянулись. – Хорошо, хоть ты напомнила, Еша!

– Да без меня бы пропали тут все!

– Не-а, мы бы вспомнили – прибежали бы.

Парни выгнали коров со двора, приказчик же, наскоро перекусив рыбником, тоже засобирался:

– Смородинова листа пойду, нарву. Оченно здесь лист добрый. Заварить – от всякой хвори помога.

– Я Кузяку могу с вами отправить, – улыбнулась рыжая. – Он места ведает. Сморода-то здесь недалече, край озера.

– Не надо Кузяку, хозяюшка. Сам все найду.

– Ну, как знаете, господине, – девушка вытерла руки об фартук. – К обеду-то, чай, вернетесь?

– Раньше приду.

Поблагодарив, Ерофей вышел их корчмы и, зайдя за ворота, резко ускорил шаг, направляясь по тракту к лесу – на боры.

Любопытная Ефросинья, проводив его взглядом, хмыкнула:

– И совсем не туда пошел, чудо. Догнать, что ли? А, ну его… мало ли дел. Айна! – девчонка повернулась к подруге. – На обед-то щей сварим иль налимью уху?

– Уху лучше, – протянула «дикушка», ту же добавив что-то по-своему, по-весянски.

– Что, что ты говоришь, Айнушка?

Весянка покачала головой:

– Плохой человек этот гость, да. Я чувствую. Вроде бы и улыбается, и говорит ласково – а взглядом этак недобро шарит. И ходит, словно медведь-шатун – конди.

– Мне он тоже как-то не очень показался, – согласно кивнула Ешка. – За смородиновым листом пошел, ишь ты. Будто у посада смороды нет! Хотя… на борах-то ее нету точно…

Девчонка немного подумала и, выйдя во двор, позвала:

– Егорша! Ты там поднялся уже?

– Давно, Еша! – растрепанный отрок выглянул с сеновала. – Посейчас слезу.

– Слезай, слезай… Вот что! Беги-ка скорей на пастбище, к нашим. Там боры рядом, пущай глянут – что гостюшка наш там поделывает?

– Так я и сам могу глянуть…

– Нет! Пусть они… Заметит – так не так подозрительно. Пастбище-то – рядом.

Егорша вернулся быстро. Уселся за стол, взял кусок рыбника, да едва от смеха не подавился:

– Гость-то наш грибы на борах собирал.

– А-а-а.

– И знаешь, какие? Поганки! Вот чудной-то!

Крепко задумалась Ешка, однако ничего предпринять не успела – постоялец явился почти сразу за Егором, пирогов не ел, просто попросил налить с собою кваску в плетеную баклагу, о поганках никому не рассказывал, в людскую к себе зашел – собрался, да, поблагодарив за постой, отъехал.

– Чудной, – качала головой Ефросинья. – Ну, чудной, одначе.

– Едут! – вдруг неожиданно закричал со двора Кузяка. – Едут, Еша!

Все трое – Ефросинья, Айна, Егор – поспешно выбежали во двор.

– Да кто едет-то?

– Купцы! Купцы едут! Вона, какой обоз, пять возов… да нет – больше!

Выбежав навстречу гостям, Егор присмотрелся и вдруг закусил губу. Убежать бы, спрятаться, да поздно уже, заметили.

– Ну, здравствуй, Егорий. О! И Ефросинья здесь. И тебе не хворать, дева.

– Господине полковник…

– Да что вы стоите, словно громом ударенные? – слезая с коня, рассмеялся Громов. – На постой-то пустите, а?

– Ой! – ахнула Ешка. – Добро пожаловать, дорогие гостюшки. Да я для вас, господин полковник… да я… И… и не возьму ни полушки, вот! Ночевать будете?

– Да заночуем.

– Посейчас баньку велю затопить. А покуда… Идемте, покажу вам апартаменты!

– Апартаменты! – оглянувшись на Бьянку, весело улыбнулся Андрей. – О как!

– Самые настоящие! – суетилась рыжая. – Там кровать есть и даже… даже ночная ваза!

– Ну, раз ночная ваза, тогда конечно…

– Там очень хорошо, господин полковник, – встрял в беседу Кузяка. – Вот и господину приказчику, что допрежь вас был, понравилось. Он даже перед уходом туда заходил – вазой ночной любовался.

– Что-что? – Ешка неожиданно напряглась – может, все же недаром ей не понравился тот странный приказчик?

Поганки в лесу собирал, в горницу гостевую заглядывал – только ли любопытства ради? И как-то уж слишком поспешно отъехал – даже не пообедал, лишь квас с собой взял… Квас…

– Кузяка – в гостевую за кувшином сбегай – я квасу налью… А вы, господин полковник – пожалте прошу за стол. Пирогов наших отведайте.

– Пирогов? – Громов радостно потер руки. – Это – со всем удовольствием. С чем у тебя пироги-то, хозяюшка?

– С налимом, с форелью, со щукою! Какие пожелаете – кушайте на здоровье. Сейчас я ушицы налью.

Девушка поклонилась в пояс и вдруг тихо спросила:

– Господин полковник… ежели братцы мои без вести сгинули, так выходит, я всего наследница – так?

– А ты в церковную книгу записана?

– Записана.

– Тогда по закону – так и выходит. Только, ежели вдруг кто из братьев объявится – он больше прав имеет.

– Это я понимаю, ага… Кузяка! – Ефросинья оглянулась на подбежавшего отрока. – Ты что кувшинец-то не принес? Забыл, зачем посылала?

– Дак это… – парнишка растерянно развел руками. – Там, в кувшинце-то, квас есть уже. Кто-то налил.

Рыжая подозрительно прищурилась:

– Айна, ты наливала?

– Нет.

– И я не наливала. Ладно! Вы, гости дорогие. Кушайте… А я баньку проверю – народец у меня такой, глаз да глаз! Ой… господин полковник… Можно, я еще кое-что спрошу?

– Спрашивай, спрашивай, – покладисто кивнул молодой человек. – Вкусные у тебя пироги, умм.

Ешка покусала губу:

– Парни мои… отроци… они как – беглые считаются?

– А они монастырские?

– Так все мы здесь…

– Оброк обители вовремя платите?

– Да заплатим, ага!

– Тогда с архимандритом договор надо составить, с отцом Боголепом. Всех отроцев туда записать – за них и платить. Думаю, святой отец против не будет – ему все равно, где его людишки живут, на посаде, или еще где. Лишь бы оброк честно платили!

– Мы честно… Ладно! Пойду я, сбегаю…

Оставив гостей, Ешка поднялась в гостевую горницу, постояла у стола, в задумчивости глядя на полный кувшин. Понюхала – квас и квас. Но вот хлебнуть почему-то побоялась. Жизнью-то битая, ага! Да и чувствовала что-то такое, нехорошее – все ж таки немножко ведьма. Постояла, подумала, пожала плечами да отнесла кувшинец в выгребную яму, выплеснула квасок… да и сам кувшин туда же и выбросила – от греха! Подумала, ухмыльнулась…

– Ну, вот тебе, господин полковник – добром за добро.

Гости уехали утром, и купцы, и полковник Громов с супругой – гишпанской, неописуемой красоты княжною. Простились по-доброму:

– Удачи тебе, Ефросинья! И отрокам твоим.

– Вам тоже счастья. И главное… главное – дорогу свою не забудьте. Чувствую – скоро откроется путь!

Андрей благодарно улыбнулся: только он, Бьянка да сама рыжая ведьмочка и понимали – о каком пути идет речь, о какой дороге… Ох, дай-то бог, сладится!

Проводив гостей, Ешка собрала всех своих приживалов, поглядела строго:

– Пару пистолей отныне всегда заряженными держать будем. Мало ли! И вот еще что… Прямо посейчас возьмите лопаты и – за обозом.

– Догонять? – удивленно моргнул Кузяка.

– Не, догонять не надобно. Просто на поляне, там, где-нибудь – у тракта – холмики могильные наройте, крестики срубите, воткните – два.

– Господи, Еша! – Егорка в страхе перекрестился. – Это зачем же такое творити-то?

Ефросинья повела глдазами зелеными, усмехнулась, погладила отрока по плечу:

– Надо! Тако сделаете, да смотрите, потом не проговоритеся. Ну, что смотрите-то? Когда я вам плохое советовала?

Старший офицер «Скайларка», суровый, с обветренным лицом и уверенным взглядом, Жан-Жак Лефевр встретил своего капитана с нескрываемой радостью. Бегом побежал встречать, едва только рассмотрел в окуляр подзорной трубы – кто это плывет в шлюпке к стоящему на рейде судну? Фрегат, бывший «Красный Барон», ныне, с подачи Бьянки, именуемый «Скайларком» выглядел весьма импозантно: красный – видно, совсем недавно подновленный, корпус, сияющая позолота резьбы на высокой корме, уносящиеся в небо мачты.

– Боцман! – обнявшись с Громовым, Лефевр хлопнул в ладоши.

Вся команда, в основном состоявшая из французских эмигрантов-гугенотов, когда-то прихваченных полковником из Онфлера, тоже искренне радовалась, особенно – плотник Спиридон и белобрысый юнга Лесли, люди с еще ранешних времен – с южных морей, с Багам, бывшие лихие пираты, нынче предложившие свои услуги России.

– Нам приказано охранять подступы к Санкт-Питербурху, – уже в каюте, разливая по кружкам добрый ямайский ром, пояснил Жан-Жак. – Его светлость господин генерал-губернатор Меншиков отъехал в Украину, воевать со шведским Карлом, там же все войско – здесь очень мало, у нас на борту даже солдат нет. Если, не дай бог, абордаж – вряд ли управимся. Только вот на пушки и уповаем, да еще на экскадру – кораблей царь Петр Алексеевич настроил много. Вон, мачты – как лес.

Лефевр кивнул в кормовое окно на стоявшую невдалеке – близ Кроншлота – эскадру. К ее адмиралу Громов нанес визит первым… точнее говоря, вторым – после помощника генерал-губернатора, коему изложил свой план борьбы со шведскими контрабандистами и нашими переветниками, попросив для рейда только лишь один фрегат – «Скайларк».

Заместитель Меншикова – толстогубый, уже в летах, господин, судя по чванливым манерам – из бывшего старого боярства – неожиданно оказался человеком вполне решительным и дельным: без всяких проволочек тут же издал приказ о командировке «Скайларка».

– Вот только людей я тебе не дам, полковник, – прощаясь, усмехнулся боярин. – Нету людишек-то! Всех на войну забрали, в гарнизоне – едва-едва. Уж своими матросами управляйся.

– Управлюсь, ваша светлость, – церемонно поклонился Андрей. – Ничего.

– А язм, коли освободятся, галерок тебе направлю. Должны бы уж и вернуться из шхер.

– Галерки-то, ваша милость – неплохо б!

Уже к обеду выкрашенный красной краской сорокапушечный фрегат под российским Андреевским флагом снялся с якоря и, уловив парусами боковой ветер, взял курс на Выборг. Где-то там, рядом, в глухих финских лесах затаился хутор Койвисто. Туда и надобно было.

Свежий морской ветер трепал волосы полковника, стоявшего с непокрытой головой у бушприта и нетерпеливо вглядывающегося в низкий, тянувшийся вдоль правого борта берег, поросший сосновым лесом и ельником.

Ах, если бы гроза… если бы гроза… Ну, неделю можно потянуть… даже две – неужели за это время никакой грозы не будет?! Да не может такого быть – здесь, на Карельском перешейке, грозы весьма часты.

– Паруса! – вдруг закричал с мачты юнга. – По левому борту вижу паруса, господин капитан. Три корабля. По виду – фрегаты.

– Вижу, – спокойно кивнув, Громов вернулся на корму, к Лефевру.

Француз опустил подзорную трубу:

– Голубые, с тремя золотыми коронами, флаги. Шведский королевский флот! Они нас заметили, повернули. Идут наперерез! Что будем делать?

– Готовиться к бою! – не раздумывая, отдал приказ полковник… или – уже снова капитан-командор?

– Канониры – к пушкам! Заряжай! К повороту правый борт… Готовсь!

Открылись пушечные порты, забегали по мачтам матросы, теряя часть ветра, захлопали взятые на рифы паруса. Поворачивая судно, надулся, выгнулся блинд.

– Быть готовым к развороту! – тут же предупредил капитан. – По моей команде. А сейчас – ждать.

«Скайларк» развернулся кормой к врагам, носом – к суше, словно бы пытался уйти, знал фарватер на мелководье. На шведских фрегатах дополнительно подняли брамселя – верхние паруса на мачтах – зарываясь бушритами в брызги, вражеские корабли понеслись, словно взявшие в галоп кони.

И очень ловко, на ходу повернулись бортами, изготовляясь к стрельбе. Очень красиво все это смотрелось – прямо ралли какое-то! Синее небо, белые паруса, лазурное, с жемчужно-пенными брызгами, море…

Шведский капитан – старший над всеми тремя судами – вовсе не выглядел идиотом, наоборот, развернул корабли загодя, опасаясь проскочить вперед, к отмели – Финский залив для столь смелых маневров весьма мелководен, опасен…

Фрегаты под голубыми с тремя золотыми коронами флагами встали бортами… и тут же – бабах!!!

Громыхнули залпы! Корабли окутались густым облаком дыма, сквозь который мало что можно было бы рассмотреть.

– Сейчас будут менять галсы, – глядя на уносящийся ветром дым, усмехнулся Громов. – Разворот! Живо!

Вражеские суда чуть замешкались, ожидая, когда развеется дым, «Скайларк» совершил свой маневр куда быстрее – развернулся бортом к врагам.

– Огонь!

Рявкнули пушки. Просвистели в воздухе ядра. В отличие от шведских, многие нашли себе цель! На одном из вражеских кораблей с треском упала мачта, другому ядро угодило в бушприт, третий вроде бы выглядел целым и поспешно поворачивал, прикрывая своих.

– Заряжай! Готовиться к смене галса.

Пороховой дым ел глаза и, главное, он уходил как-то слишком уж медленно, стоял густой кисельной пеленою… А что же ветер?

Когда на корме чуть разнесло дым, Андрей глянул на паруса… уныло повисшие, едва шевелящиеся редкими порывами угасшего на глазах ветерка.

Штиль… На море внезапно упал штиль. Но, штиль нехороший, такой, какой бывает перед грозой или бурей…

– Вот это туча! – глянул на небо Том. – Разрази меня гром, ага!

И впрямь, огромная густо-фиолетовая туча медленно, но верно наплывала на замершие в недвижности корабли, накрывая их своей тенью…

И было не уйти – фрегат не галера, гребцов и весел нет, а до появления паровой машины еще больше сотни лет!

Чувствуя свое бессилие, Громов покусал усы… И поспешно опустил глаза, вдруг сверкнувшие радостью. Надвигалась гроза! Господи… Быть может, удастся? Почему бы и нет, ведь рыжая ведьмочка сказала…

– Они спускают баркасы, господин капитан! – нервно доложил Лефевр. – Много баркасов, месье, я насчитал дюжину. И откуда столько?

Ну да, баркасы. Как же контрабандистам без них, ведь фрегаты вряд ли могли подойти близко к берегу – мель.

– Готовиться к бою! – махнув рукой, Андрей повернул укрепленный на кормовой тумбе фальконет.

Баркасы подходили к корме. Часть же, огибая застывшее судно по пологой дуге, явно намеревалась зайти с носа. Ну не с бортов же – под пушки, себе на погибель!

– Стрелять, когда подойдут ближе, – капитан послал юнгу к канонирам. – Команды пусть не ждут.

Баркасы рассредоточились, так, что залп двух кормовых пушек не причинил им никакого вреда. А вот фальконет разнес в щепки нос самого первого!

– Ага! – обрадовались моряки «Скайлар-ка». – Так вам, вражинам.

– Огонь! – понимая, что перезарядить орудия они вряд ли уже успеют, Громов махнул рукой мушкетерам…

Бабахнули тяжелые ружья, убивая и калеча врагов…

Однако пять баркасов уже добрались к самой корме, уже дали ответный мушкетный залп, закинули абордажные крючья и лестницы, полезли, с саблями и палашами в зубах…

И теперь команде «Скайларка» не оставалось ничего – только драться.

Зазвенели сабли, выскочившая на палубу Бьянка – господи, да кто же ее пускал? – без раздумий разрядила в лезущих на борт шведов два пистолета. Тут и там загромыхали отдельные выстрелы.

Выхватив шпагу, Андрей отскочил от фальконета… лицом к лицу встретившись с предводителем врагов в черном, с белыми позументами, кафтане, с непокрытой головою и усмехающимся мосластым лицом, обрамленным небольшой куцей бородкою. Левую щеку шведа пересекал рваный белесый шрам!

– Ага! – скрестив клинок с врагом, радостно закричал Громов. – Вот мы и встретились, господин предатель! Теперь уж вам не уйти!

– Зря вы упрекаете меня в предательстве, гере полковник, – шпион засмеялся, ловко парируя удар. – Я – русский дворянин Алекс Амонин!

Выпад!

– Переметнувшийся к шведам!

Отбив… Контратака!

Уход… уклонение… обводка… удар!

– Помещик из Ниена…

Удар! Удар! Удар!

– В пятом поколении – подданный шведской короны!

Снова удар, редкостной силы… такой, что клинок Громова не выдержал и с противным треском переломился…

– Ха-ха! – снова захохотал Амонин. – Господь ныне не на вашей стороне… Прощайте, полковник…

Не отскочить! Не уйти – мало, слишком мало места…

Светлые глаза русского шведа пылали ненавистью:

– Вы разрушили мой дом! Отняли родину!

Взмах шпаги… Синий сполох молнии. Гром.

Что-то пролетело в воздухе, угодив Амонину в голову… тот выпустил шпагу, поскользнулся на чьей-то крови… упал…

Андрей в некотором удивлении обернулся.

– Хороший пистолет, – улыбнулась Бьянка. – Шотландский. Там специально делают такие – целиком из железа – чтоб, в случае чего, можно было метнуть. Я и метнула. Тяжелый, правда… едва управилась…

– Умница ты моя!

С первым вражеским натиском моряки «Скайларка» справились, отбились, однако вражьи баркасы, выбирая момент для броска, кружили вокруг корабля, словно волки вокруг загнанного оленя.

– У нас много раненых, – негромко доложил Лефевр. – И убитых хватает. Боюсь, следующий натиск…

– Галеры!!! – вдруг закричал юнга. – Галеры по правому борту. Галеры!

Громов повернул голову, увидев с десяток плоских, словно камбалы, скампавей, деловито направлявшихся к шведам. На кормовых мачтах судов гордо реяли флаги святого Андрея, белые с синими косыми крестами.

– Наши, – вытирая об полы кафтана пропахшие порохом руки, довольно улыбнулся Спиридон, корабельный плотник, а по совместительству – комендор оружейной палубы – деки. – Наши… Вовремя они, да.

Многие матросы «Скайларка», сняв шапки, крестились – помощь подоспела как нельзя более вовремя. Озабоченные шведы забегали по палубам своих обреченных судов, словно тараканы.

– Ха-ха! – засмеялся Лефевр. – Так вам и надо! Как это по-русски? Пошли свиней стричь, а сами стрижены вернулись?! Так?

– Ну примерно так где-то…

Отвернувшись от постанывавшего Амонина, коему уже оказывали помощь, Андрей снова посмотрел на галеры… Любо-дорого посмотреть! Вот уж кому никакого ветра не надо – только гребцы-галерники, шиурма, да профос с большой плеткой! Однако любая приличная волна – смерти подобна, а волн таких много бывает – Балтика не Средиземное море.

Нет, но как идут! Красиво, слаженно, в линию. Взмахивают себе веслами – раз-два, раз-два… А позади, в кильватере… катер!

Белый, стремительно несущийся по волнам катер!

– Черт побери!

Громов схватил жену за руку:

– Скорей! Месье Лефевр, спускайте шлюпку.

– Не понял, господин капитан?

– Мне надо лично переговорить с капитанами скампавей. Срочно!

– Слушаюсь, господин капитана. Сейчас я назначу гребцов…

– Нет! Сам погребу. Здесь каждый человек наперечет нынче…

Андрей помог спуститься супруге, уселся на весла, погреб в синем сполохе молний…

Яростно ударил гром, и вдруг поднявшийся ветер швырнул в лицо пенные брызги…

– Прощайте, друзья! – обернувшись, помахала рукой баронесса. – Прощай, верный Том, прощай, Лесли, прощай…

Громов тоже обернулся на веслах. Кинул взгляд на приближающийся берег… Там уже не было грозы, не было никакой тучи – в голубом летнем небе весело сверкало солнце, и белосне-жый катер, делая пологий разворот, удалялся к дальнему мысу…

Лодка ткнулась носом в песчаную отмель, дальше Андрей и Бьянка пошли пешком, по мелководью… Не белели паруса на горизонте, не было видно скампавей, вообще ничего такого…

Тишина… вдруг разорванная бодрой барабанной дробью!

– Наверное, наши… – вслух предположил Громов. – Хотя могут быть и шведы… Но как же тогда…

– Укроемся там, в кусточках, – Бьянка потянула его за руку – Скорей!

Они успели вовремя – спрятались, укрылись, выглянули со всей осторожностью…

Снова рокот барабана! И песня… вернее – речевка:

На пляже, в барабанном грохоте и звоне речевки, появилась группа детей в белых рубашках и алых пионерских галстуках. Во главе шел вожатый – нескладный парень в куцых смешных шортиках, очках и в красном галстуке на вытянутой кадыкастой шее. Забавный такой вожатик! Судя по виду – как бы не скрытый педофил.

– Черт побери! – не выдержав, растерянно выругался Андрей. – Неужели опять в шестьдесят второй год занесло?! Вот ведь незадача…

Ну, сейчас хоть Бьянка была рядом… вон она – сидит себе на траве, улыбается…

А пионеры не унимались!

– Героям Родины – слава! – громко кричал вожатик.

– Слава! – нетерпеливо поглядывая на залив, отозвались пионеры.

– Великой Советской Армии – слава!

– Слава!

– Товарищу Зюганову – слава!

– Слава! Слава!

– Товарищ Слава, а мы купаться-то будем сегодня или как?

Опомнившись, вожатик махнул рукой, и пионеры, побросав одежку, с радостными воплями метнулись в воду

– Кому-кому слава? – еще не веря своему счастью, шепотом повторил Андрей. – Товарищу Зюганову, если я правильно понял? Ах, милая, кажется, в этот раз мы все-таки куда надо попали!

Южная буйная весна взрывала все вокруг бурным цветением магнолий, легкий, дующий с моря ветер приносил приятную прохладу, да сейчас и было-то еще нежарко, не лето, а здесь, в Барселоне, еще и чувствовалась и морская свежесть, и холодное дыхание не таких уж далеких гор.

По одному из центральных проспектов – авен-гуде Диагональ – на большой скорости двигался темно-голубой кабриолет с откинутым верхом – темно-голубой «Бьюик-Скайларк» выпуска тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года… точнее говоря, судя по бортовому компьютеру и магнитоле – его современная переделка – репликар. Модель недешевая – элегантная, как и положено автомобилям тех далеких времен, с обтянутыми белой кожей сиденьями и сверкающими колпаками колес.

За рулем сидела Бьянка – в кедах, синих джинсовых шортах и белой майке с надписью «Хард-рок кафе». Рядом, на пассажирском сиденье, с бутылкой мохито в руке, устроился улыбающийся Громов. Сидел, время от времени, прихлебывая напиток да довольно поглядывая на жену, подпевал доносящемуся из динамиков бессмертному хиту Карла Перкинса «Синие замшевые туфли».

Вот потянулся, зевнул… приподнялся, оглянулся назад, на вычурно-высоченные шпили творения Гауди – собор Саграда Фамилия… снова уселся – впереди показался похожий на перезрелый огурец небоскреб – торре Акбар.

– Мама, мама, – заныли на заднем сиденье дети, Андрес и Жанна. – Ты же нам Тибидабо обещала! Аттракционы! А мы куда едем?

– Сейчас домой заедем… и на Тибидабо!

– Мама, мама! Тут поворота нет – вон знак! Ты куда, мама?

– О, Святая Дева Монтсерратская! – нахально свернув под знак на Калле Марина, Бьянка въехала под арку четырехэтажного, недавней постройки дома, с росшими во дворе акациями. – И когда вы только в школу пойдете? Жду не дождусь.

– Я раньше Жанны пойду – я ведь на целый год старше!

– Зато я умнее – в маму!

– А я… а я… а я вот как дам тебе в глаз!

– Мама, мама! Андрес дерется!

– Ябеда! Ябеда!

– А вот сейчас у меня получите оба! – Синие глаза баронессы сверкнули гневом. – И никаких вам аттракционов! Ну? Что надулись, как упрямые быки? Думаете, тореадора на вас не сыщется, а? А ты что молчишь, милый?!

– Думаю, – выкинув пустую бутылку в мусорный – «для стекла» – бак, Громов пригладил волосы. – Любимая, ты купальник-то не забыла взять?

– За ним и заехала.

– Так и знал, что забыла!

– Ну, вспомнила же…

– Мама! Мама! А мы в Барселонетту поедем? Купаться будем, да?

– Загорать! И по песку бегать – и то недолго. А купаться… есть тут у нас один… морж…