Вейно зажмурился, отпрянул – вот-вот сейчас Карасай ударит, и ведь не вырваться – сразу двое схватили за руки, держат…

Черные прищуренные глаза татарина пылали злобным звериным огнем, черная, клочковатая борода подрагивала, жилистые, с набухшими синими прожилками руки нетерпеливо сжимали плеть.

Двое стражей уже сорвали с несчастного отрока зипун и рубаху, поставили на колени. Поиграв кнутом, Карасай ощерился, ухмыльнулся довольно…

В этот момент с улицы вдруг донесся какой-то ужасный грохот, вызвавший у палача и его подручных явное недоумение. Все трое переглянулись. Карасай, сунув за пояс плеть, поспешно выбежал из амбара. Мужики, швырнув Вейно на пол, тотчас же последовали за татарином, не забыв запереть за собой добротную двухстворчатую дверь.

Вскочив на ноги, узник с разбега пихнул тяжелую створку плечом… Никакого эффекта! А снаружи-то засова не было, Вейно не заметил… или плохо смотрел, или, скорее, двери просто приперли колом либо оглоблею. Приперли надежно, не вышибешь, как ни старайся.

Осознав, что затея с выбиванием створок, увы, бесполезна, юноша отдышался и настороженно прислушался, припав ухом к стенке. Со двора слышалась злобная ругань, вот кого-то ударили, кто-то вскрикнул, заплакал, заныл. Интересно… Что бы это могло эдак загрохотать? Дровяник, что ли, обрушился или конюшня? Ха!!! Так ведь штабель же! Рассыпались, раскатились с грохотом тяжелые бревна, видать, подпорки не выдержали… или кто-то их вышиб. Похоже, чертов Карасай теперь дознавался… Вот снова удар, ругань, плач… Потом гортанным голосом что-то приказали. Наверняка заставили ребят складывать штабель обратно. Ну да, так и есть, судя по шуму.

Вейно все ждал пыток, особенно к вечеру, когда в щелях, под дверными створками, начало заметно темнеть. Однако никто не пришел – ни вечером, ни ночью. Никакой еды не принесли, даже на двор не вывели – пришлось справлять малую нужду здесь же, на бревна. Забыли, что ли? Да нет, не забыли, просто отвлеклись на время на какие-нибудь неотложные дела.

Узник уже устал ждать и бояться, надоело. Посидел немного, послушал, попытался раскопать руками земляной пол, да куда там! Сломав ноготь, успокоился да, привалившись спиной к бревенчатой стенке, забылся в беспокойном сне.

И проснулся лишь утром, верней – разбудили. Словно шелудивого пса, пнули сапогом в бок. Карасай и пнул – вот ведь гад-то!

Двое отроков – Микитка и Кольша, – натужно дыша, притащили со двора козлы, а караульные мужики привели в амбар… избитого Егорку! Хорош был парень, нечего сказать – левый глаз заплыл синяком, губы разбиты. Экий красавец! Интересно, зачем его привели?

Вейно понял зачем, когда, по знаку татарина, несчастного паренька растянули на козлах. Разорвав, с треском стянули рубаху… Карасай выхватил кнут… ударил с оттяжкою, так, что на коже отрока вздулась, взбугрилась красная кровавая полоса! От нестерпимой боли Егор дернулся и закричал…

Вейно встрепенулся, пытаясь вырваться из рук державших его мужиков… да тут же получил под дых. Скривился…

Карасай ударил еще раз… снова кровь… крик…

Опустив кнут, татарин подошел к несчастному и ласково погладил его по голове:

– Кричишь? Кричи, кричи. Плачь! А ты… – ощерясь, гнусный палач повернулся к Вейно. – А ты смотри! Когда-нить видал, как хребет единым ударом ломают? Сейчас увидишь… гляди…

– Стойте!!! – дернулся юный карел. – Что хотите-то?

Карасай с ухмылкой повел плечом:

– Что и вчера хотели… да не успели спросить. Вон, дружок твой помешал – бревна обрушил. Ничо! Теперь наказан будет.

– Не надо, – покусав губу, попросил Вейно. – Я вам и так все скажу. И про себя, и про господина полковника.

– Про господина полковник, говоришь? – палач задумчиво почесал затылок. – Ну… хочешь, так расскажи, поведай, откель ты здесь взялся да для чего. Хотя… мне-то особенно и не нужно – и так все знаю, догадываюсь. А вот кое-кто другой… он тебя, может, и выспросит…

Осклабясь, татарин глянул на мужиков:

– Оставьте пока здесь обоих. Да пить дайте, чтоб раньше времени не подохли. Глота подождем – он знает, что спрашивать.

– Так ведь Глот-то, батюшко Карасай…

– Седни обещался явиться, – резко оборвал палач. – Может, к ночи, а, может, и днем. Явится, а тут ему вона – подарок! Ха-ха!

Карасай гулко захохотал, запрокинув голову, так, что желваки заходили под бородищей на скулах. Мужички тоже засмеялись, этак несмело, льстиво, как подчиненные обычно смеются над не особенно-то и удачной шуткой начальника.

– Пойдем, – отсмеявшись, татарин махнул рукой. – Подождем Глота. Оно, конечно, можно было бы и сейчас расспросить… да я себя знаю, не удержусь в гневе! Прибью ненароком шпыней – какой тогда подарок? А так… Глот, пожалуй, и зелена вина выставит, не пожалеет. Выпьем сегодня, а, мужики?

– Выпьем, Карасаюшко, выпьем.

Выскочивший на зеленую, залитую золотым солнцем полянку заяц настороженно привстал на задние лапы, пошевелил ушами, прислушался. Какие-то звуки доносились из-за ельника, звуки непонятные, странные, не лесные. Слишком уж нахрапистые, громкие… Вон и зверь какой-то чужой показался – огромный, вроде лося, на четырех лапах, с копытами, правда – безрогий. Зато о двух головах, вот страсть-то!!!

Не стал больше дожидаться косой, подпрыгнул, перевернулся в воздухе да исчез в кустах, только его и видели.

– Ушла дичь-то, – повернувшись в седле, беззлобно пошутил поручик Уваров. – А можно было бы и запромыслить – клещей еще нет, холодновато, никто зайца не сосет, яду в мясо не напускает.

– Не до зайцев сейчас, поручик, – Андрей, выехав из лесу, хмыкнул, придержал коня. – Надо бы сообразить – куда дальше.

Поручик поправил на голове треуголку:

– Купец Курякин сказал – дорожка вдоль Паши-реки. Здесь, значит.

– Я вижу, что здесь, – кивнув на развилку, усмехнулся полковник. – Нам-то в какую сторону – вот вопрос!

– Евсеича надо спросить, – подумав, Уваров подкрутил усы. – Он тут все места знает… должно быть.

– Так позови! – оглядываясь на солдат, махнул рукой Громов.

Небольшой отряд конных драгун Андрей возглавил сам, уж больно хлопотное было дело, как в той сказке – поди туда, не знаю, куда, найди то, не знаю, что. Хотя, что искать – то ясно было, вернее сказать – кого. Вейно вытащить да похищенных, неизвестно зачем, отроков. Медок-то привезли с усадебки на Паше-реке, так Курякин Антон, перекупщик, сказал, даже чертеж начертил – как добраться, правда вот начертил плоховато, да уж как смог.

– Туда, – глянув на развилку, капрал Евсеев уверенно указал вправо. – Нам ведь вверх по течению да-ак!

– Ну, вверх так вверх, поехали.

Золотое солнце отражалось в серебристой ряби по-весеннему полноводной реки, выступившей из берегов, но потихоньку возвращающейся в свое прежнее русло. Росшие по берегам краснотал, бредина да ивы уже не казались растущими прямо из воды, и все же под копытами коней чавкала мокрая грязь, а местами приходилось и спешиваться, пока не выбрались на широкое место – просохший и довольно наезженный тракт.

– Вон там деревня! – Уваров указал на излучину реки. – Едем? Спросим?

Полковник молча кивнул. Драгуны пришпорили лошадей, поскакали, их синие, подсвеченные ярким солнцем кафтаны казались упавшими в густую зелень травы осколками неба.

Стояло то чудесное время, когда днем уже накатывало тепло, а временами и откровенно жарило, однако не появилось еще ни комаров, ни слепней, ни мошек, никого из тех зудящих кровососущих тварей, что каждое лето повсеместно отравляют жизнь деревенским людям.

Разведчики вернулись быстро.

– Есть тут усадьба, – браво доложил поручик. – Невдалеке, во-он за той рошицей, где ручей. Хозяин – какой-то крещеный татарин, то ли Карасан, то ли Карасуй. Местные крестьяне его почему-то побаиваются.

– Раз побаиваются, значит, на то есть причины, – Громов задумчиво посмотрел вдаль. – И мы на рожон лезть не будем. Ударим двумя группами, внезапно. Мы – по дороге, а ты, Иван, из леса зайдешь.

– Так тут же не шведы! – не выдержав, рассмеялся Уваров. – Обычная усадьба – заехали да людишек прижали, всего делов!

– Поручик!!! Ты приказ понял?

– Слушаюсь, господин полковник!

Обернувшись, Иван махнул рукой своему плутонгу и, не оборачиваясь, свернул на лесную тропу.

– Вот так-то лучше будет, – посмотрев ему вслед, ухмыльнулся Андрей.

Постоял немного, дожидаясь, когда последний драгун из уваровского плутонга исчезнет в нежнозеленом мареве клейкой молодой листвы, да махнул рукой капралу:

– Едем, Евсеич! По сторонам все же поглядывайте – мало ли что.

Усадьба показалась внезапно – частокол с мощными створками ворот словно бы вынырнул из лесной чащи и маячил теперь в окружении темно-зеленых суровых елей.

– Прикажете стрелять, господине полковник?

Громов пожал плечами:

– Ну зачем же сразу стрелять, капрал? Мы люди вежливые – сперва постучим. Но – мушкеты заряжайте!

Драгунов, конечно же, заметили, но пускать на двор почему-то не спешили, и на стук в ворота не реагировали никак.

– Ну, не хотят, как хотят… – ухмыльнувшись, Андрей развел руками и кивнул спешившимся драгунам. – А давайте-ка, парни, залп. Остальным – быть наготове.

Громов не зря прихватил с собой трофейные шведские мушкеты, калибром раза в два больше обычных пехотных ружей – фузей, и стволом в полтора раза длиннее. Конечно, таскать с собой подобное оружие не очень-то удобно, да и багинетом, штыком, не намашешься – руки отвалятся живо, однако выпущенная практически в упор тяжелая мушкетная пуля запросто проламывала корабельный фальшборт, чего уж там говорить о каких-то там воротах!

Пара выстрелов – и ворота разлетелись в щепки!

Еще не рассеялся дым, а драгуны Громова уже ворвались на просторный двор усадьбы, вступили, словно во вражескую крепость – с развевающимся на ветру флагом, с барабанным боем…

– Целься! – браво командовал капрал Евсеев. – Товсь! Пли!!!

Явно не ожидавшие подобного натиска обитатели усадьбы тотчас же подняли руки, правда, один – здоровенный, с клочковатой черной бородой и блестевшей на солнце лысиной, вдруг подскочил к Громову, размахивая… широкой абордажной саблей!

– На поединок зову! На поединок! Если не трус – давай!

– Давай, – согласился Андрей и, не говоря худого слова, выхватил из-за пояса заряженный пистолет, одним выстрелом размозжив чернобородому придурку башку.

Картинно сдув со ствола пороховой дым, ухмыльнулся:

– Тоже еще, поединщик выискался. Ну, что там, Евсеев?

– Сдались, господин полковник. Все.

Некоторых особенно хитрых, пытавшихся ускользнуть лесом, словил засадный плутонг поручика Уварова. В отличие от получившего свое чернобородого, остальные мужички веди себя чинно и на рожон больше не лезли, справедливо полагая, что церемониться с ними не будут.

Освобожденных отроков отвели в дом, накормили, чем уж было, избитому Егорке оказали помощь. Вейно откровенно радовался – еще бы! – да молил Господа, то ли благодарил за избавление, то ли испрашивал прощения за грехи. Содержание недавней ночной беседы он передал Громову тотчас же, и полковнику сразу стало ясно относительно причин странного исчезновения подпоручика Ушникова, который, положа руку на сердце, и раньше-то казался Андрею человеком насквозь пустым, себялюбивым и вздорным (а других ура-патриотов и не встречалось), и вот, оказалось, что Ушников-то предатель! Соглядатай шведский, убитый своими хозяевами просто так, на всякий случай, чтоб чего не разболтал. Запомненные юным карелом из той же ночной беседы фамилии – Амонин и какой-то Оверст – полковнику пока ничего не говорили. Впрочем, в этом смысле неожиданно помог капрал.

– Про Амониных я прежде не слышал, господине полковник, а вот оверст – это звание такое у свеев, воинское – по-нашему, подполковник или полковник будет.

– Ах да, – смущенно откликнулся Громов. – Как я сразу не догадался-то! Оверст – оберст – полковник. Ну, хотя бы звание шведского резидента теперь знаем… правда, что с того толку-то?

Выскочивший из ельника заяц едва не попал под копыта, и Глот машинально придержал коня – подремывая, не понял сразу, что случилось-то. Просто метнулась какая-то пеговато-серая тень. Заяц… да, заяц. И куда он так несется-то? Может, кто спугнул? Ладно, если лиса, а вдруг – люди?

Вот тут Глот насторожился – в ближайшем лесу никому, кроме обитателей (или лучше сказать – охранителей) усадьбы охотиться не дозволялось. Так кто же тогда это мог быть? Кто мог так напугать косого? Браконьеры? Если бы так… А если не так? Если кто чужой в лесу близ усадьбы, с неизвестно какими помыслами кружит?

Правда, могла и лиса…

С другой стороны – и птицы над ельником как-то беспокойно кружат, кабы лиса – так бы не гомонили.

Привязав лошадь к осине, Глот свернул на неприметную чужому глазу тропку, что вела через лес к усадьбе, и, пройдя версты три, вдруг услышал выстрелы. Кривоногий прислушался – громыхнуло снова, на этот раз куда более раскатисто и как-то уверенно-весело, к тому же донеслась еще и барабанная дробь!

Глот покачал головой:

– Одна-ако!

И, похвалив себя за предусмотрительность, быстренько побежал к лошади.

– Ишь, какие дела тут творятся-то! Ишь… надо будет доложить господину Амонину, обязательно доложить, предупредить… да.

Что конкретно творилось сейчас на усадьбе, кривоногого лиходея, похоже, не интересовало совершенно – больше заботила своя собственная шкура. А потому и подбираться к усадьбе поближе, что-то там высматривать, вынюхивать Глот, по здравому размышлению, не стал. К чему? И так все ясно – местные-то мужички или позабывшие страх разбойники в барабаны бы бить не стали.

На следующий день Андрей снова расположился за своим канцелярским столом – думал. Случившиеся в усадьбе мужички оказались не то чтобы вовсе не при делах – похищенных-то отроков все же они охраняли, – но о хозяине усадьбы ничего сказать не могли, поскольку никогда его не видели и как зовут – не знали. От имени хозяина в усадьбе распоряжался убитый татарин Карасай, он же и нанял охранничков, кого в Белоозере, а кого и в вологодских землях. Судя по всему, мужики не врали – кого им было выгораживать-то? Своя-то шкура всяко к телу поближе.

Истинный хозяин усадьбы явно был не дурак и без надобности не светился, а уж зачем ему понадобилось похищать отроков – то покуда казалось загадкой, хотя у Громова, конечно, имелись версии, от вполне тривиальной – просто кому-то продать, до весьма экзотической, предполагавшей устройство тайного лесного борделя для утех высокопоставленных педофилов.

– Милый, мы уже вернулись! – заглянув в канцелярию, крикнула Бьянка, еще с утра, в сопровождении Гаврилы и Тома отправившаяся на рынок, как она выражалась «посмотреть». Нынче юная баронесса насмотрела «один симпатичный дорожный сундучок, нам же скоро в дорогу», стоимостью почти полтину, подбитую куньим мехом красную шелковую епанчу – «тут же всегда холодно, даже летом!» – тоже недешевую, и какой-то непонятный жакет ярко-голубого бархата – «у Фрэнки Авалона была как-то такая же курточка, я по телевизору, в шоу, видела».

Ну что тут скажешь? И ведь девчонка-то умная…

– Ты чего такой смурной, милый? Вон, погода-то – солнышко, всё цветет, красота!

– Думаю, вот и смурной, – потянувшись, неожиданно улыбнулся полковник. – Никак не могу предположить, зачем никому не нужные мальчишки понадобились?

– Какие мальчишки?

– Ну, отроки…

– Позвольте сказать, господин Эндрю, – услыхав про мальчишек, неожиданно вступил в беседу чернокожий слуга.

– Ну говори, – Андрей милостиво кивнул, поглаживая теплую руку супруги.

– Мне Лесли рассказывал… разрази меня гром, – Том все никак не мог избавиться от своей любимой присказки, да, положа руку на сердце, не особенно-то и старался. Ну, нравилось ему приговаривать «разрази меня гром!», что уж с этим поделать, для верного слуги – не самый большой недостаток.

– Наш Лесли, из Англии, ну который юнга…

– Да знаем мы Лесли, ты дальше говори!

– Так я и говорю же, господа мои, разрази меня гром! Так вот, Леса-то точно так же украли! На улице подошли в городе Лондоне, Лесли там бродяжничал малость, покормить пообещали… накормили, да. Только потом вместе с такими же бедолагами бросили в корабельный трюм да увезли в Америку! А там с большой выгодой продали, как сервента, белого слугу… ну, раба, если уж так, по-простому говорить-то.

– Да и я тоже слыхала, что по всей Европе бродяжек ловят, – вспомнила Бьянка. – Потом грузят на корабли, словно скот, и – в Америку. В колониях-то всегда рабочие руки нужны. Вот и этих, тихвинских отроков, так же. Со взрослыми-то, здоровыми мужиками, проблемы могут в море быть, а вот с отроками – безопасно… Дело ясное, что тут гадать-то?

– Ну, уж вы скажете… – потянувшись и заложив руки за голову, Андрей с сомнением присвистнул. – В Америку! Это из Тихвина-то?

– А почему нет? – сверкнув синими глазищами, азартно вскрикнула баронесса. – Санкт-Питербурх, порт морской – не столь уж и далеко. А там – на английское судно…

Громов отмахнулся:

– Скорей уж – в Крым продадут!

– Ага, в Крым, как же! – раскрасневшаяся от спора супруга, похоже, вовсе не собиралась уступать мужу. – Это как же туда живой товар провезти? Забыл? В украинских землях – шведы, а Дон весь кипит от «воровских казаков» Булавина, так, кажется, господин Пушкин их называл. В Крым… нет, не реально! А вот Санкт-Питербурх рядом.

– А, похоже, ведь ты права… – Андрей задумался.

– И не «похоже», а точно права. Вот увидишь!

– По крайней мере, проверить эту версию надо… Корней!

– Да, господин полковник? – вбежал на зов писарь.

Громов почесал голову:

– Кто из посадских негоциантов торговлю морскую ведет? Скажем, с англичанами…

– Самые богатеи и ведут, – без раздумий отозвался Корней. – Самсоновы. Шпилькины… Архимандрит даже! Эти-то трое – точно, да, может, и другие, только у тех труба пониже, дым пожиже.

– Архимандрит, говоришь? Одна-ако!

– Он ведь только на словах аглицкую веру ругает, на самом-то деле денежные дела с англичанами крутит издавна. Однако… – писарь вдруг запнулся. – Однако аглицких кораблей сейчас в Санкт-Питербурхе нет. Вообще никаких нет – шведы не пущают.

– Ага! – Андрей неожиданно показал супруге язык. – Ну что ты на это скажешь? Зачем тогда сервенты, ежели их увезти не на чем?

– Так-таки и не на чем? – лукаво усмехнулась Бьянка. – Море большое.

– Так ведь война, шведы!

– И что с того, что война? Неглупые люди и во время войн свою коммерцию делают, еще лучше выходит.

Вообще-то, супруга была права – кому война, а кому мать родна, не зря ведь так говорится. Контрабанда, чего уж… Вот их-то и надобно ловить – контрабандистов.

– Вот что, Корней. Ты мне к завтрему списочек составь – кто на торгу медью торгует? Да не просто ломом, а крицами.

В уме и деловых качествах своего писаря полковник, в общем-то, никогда и не сомневался, вот и сейчас юноша не подвел, предоставил список уже к вечеру, тогда же и попросил малую толику казенных денег, как понял Громов – на закупку контрольных образцов. Деньги Андрей выдал, как и просил Корней – три серебряных гривенника, вполне должно было хватить, впрочем, добросовестный канцелярский работник принес всю сдачу, скрупулезно, до самой последней полушки, отчитавшись, на что потратил.

Закупленные образцы писарь в тот же день отнес к эксперту – старому своему знакомому кузнецу с Романихи, означенный кузнец живо признал в покупках – всяких там браслетиках, колечках, лодках и прочем – истинную шведскую медь.

– Сказал, близ Упсалы-града такую медь в крицы выковывают, – дотошно пояснил Корней. – А те, кто ею торгует – не сами по себе, а на Алферия Самсонова работают.

– О как! – довольно прищурился Громов. – На Самсонова, значит? Ну-ну… Что еще узнал? Узнал, узнал – по глазам вижу!

Писарь, не особо-то и пряча торжествующую улыбку, доложил:

– Тот самый Ерофей Птицын – Самсонова человек, помните? – вокруг тех торговцев крутится, приглядывает.

– Постой, постой! – тут же вспомнил Андрей. – Говоришь, Птицын? Он же ведь и отроков уводил! А ну Евсеева сюда, драгун… Впрочем, нет! Лучше Уварова Ивана кликни. Сами, без солдат, поглядим осторожненько. Где там сей господин Птицын живет?

Посадский человек Ерофей Птицын жил на самой окраине, у реки, занимая небольшую избенку с огородиком и выстроенной ближе к реке банькой, в которую частенько таскал веселых девок из ближайшего кружала, каковых – и кабаков, и девок – на посаде тихвинском, несмотря на показное благочестие, всегда было множество. Дело молодое, чего же – Ерофею едва двадцать семь исполнилось, хоть и выглядел – из-за бороды и общей плешивости – куда как старше. Не красавец, одначе, с лица-то воды не пить, другой вопрос, что девки-то гулящие его не за красоту, за скупость не жаловали. Обнаглели совсем, змеищи паскудные! Ухх!!!

Сегодня Ерофей вовращался домой в настроении не то чтобы очень уж плохом, а вроде бы и в хорошем, но таком, что – хоть возьми да и вешайся. Хозяин – ах, большой человек, без слова которого на посаде тихвинском мало что делалось! – к которому Птицын явился, как всегда по пятницам, за небольшой, но верной деньгою, оказался явно не в духе. А когда приказчик обмолвился, что, дескать, присмотрел еще отроков, не надобных никому шпыней, едва не ударил бедолагу ногою, да еще и рявкнул – пошел, мол, прочь, собачина худая! Спрашивается – что он, Ерофей Птицын, такого плохого господину своему сотворил? А ничего! Просто настроение у хозяина нынче вот такое, пакостное. Что поделать – переждать надо!

Рассудив таким образом, Ерофей, для поднятия собственного духа, заглянул по пути в кабак, попросил у старого своего дружка Акулина Пагольского в долг гулящую девку. Акулин – хоть и в одной деревне выросли – сукой оказался той еще, в долг девок не дал, при этом еще и лыбился да обидно смеялся, мол, никто с тобой, Ерофейко, за так просто не ляжет…

– Ну, разве что Ешка рыжая с Шугозерья.

– Ешка? – Птицын даже обиделся. – И что ты мне все время эту ведьму суешь?

Пагольский в ответ заметил философично:

– Ведьма не ведьма, а в одном месте свербит – со всеми подряд и спит, корвища. И в долг, а иногда и так, забесплатно.

Вообще-то Ешку Ефросиньей звали, Ешка это уж так, прозвище – по слухам, жила она когда-то в большой семье на Кузьминском тракте, семейка была та еще, шалили на дорожках с кистеньками, купцов да постояльцев убивали, грабили, четверо братьев да старый дед, да еще Ефросинья – тогда совсем еще девчонка, с ними. Потом дед на чью-то рогатину напоролся, а братья, с горя водкой упившись, сестрицу свою снасильничали все вчетвером, вот Ешка и сбежала от них в монастырь, но и там не удержалась, во грехи впав, на вольные хлеба, на посад, подалася, так и прижилась в корчме у Пагольского, Акулин ее не гнал – какой-никакой, а все же девка доход приносила. Правда, далеко не всем нравилась, откровенно-то говоря – вообще никому. Рыжая, тощая, грудь, как у мальчика, подержаться не за что, тьфу! Вот только ежели в долг, или – по благорасположению Акулина – забесплатно… Дареному-то коню в зубы не смотрят… как и Ешке – на грудь или что там у ней заместо груди – ребра?

– Ну, пес с тобой, Окулинко, давай, зови свою Ешку.

– После три копейки отдашь, не забудешь! – ухмыльнувшись, напомнил кабатчик.

Ерофей вздохнул:

– Отдам, куда же от тебя деваться-то? Э, рыжая! Ты со мной-то не иди – срам! Опосля в баньку. Кусточками, кусточками проберися, знаешь ведь, где банька-то, не впервой.

Гулящая ничего не сказала, лишь мотнула головой – волосищи свои мерзкие, темно-рыжие, словно конская грива, Ешка в косу не заплетала и под платком не прятала, так вот, косматою, и ходила, бесстыдница! Где же с такой по одной улице-то идти? Чтобы все соседи потом вслед плевали?

В баньке оба забавлялись недолго – и приказчик был не особо силен, да эту рыжую-то тощую кошку, честно говоря, не очень-то и хотелось. Так просто, для веселья… Правда, Ешка все, что хочешь, делать с собой позволяла, не прекословила – так и тут Ерофей не велик выдумщик был.

– Может, поели бы че-нибудь, – надев поверх серой полотняной рубахи синий сарафан из посконины, гулящая искоса посмотрела на Птицына.

– Эк! – насмешливо прищурился тот. – Корми тя еще!

– Ну хоть квасу-то дай, не жадись!

Девушка та-ак сверкнула своими зелеными, словно у рассерженной кошки, глазищами, что Ерофей даже слегка испугался – мало ли что у этой уродливой корвищи на уме? Вдруг кинется?

– Ла-адно, уговорила. Добрый я человек все-таки! Ты в избу-то не ходи, здесь посиди – принесу.

Прихваченный с собой в баньку кувшинчик давно кончился, сам же Ерофей с устатку и выхлестал. Лишний раз спускаться к бане, конечно же, было лень, но… пусть уж знает гулящая широкое приказчика сердце! Да и… вдруг, пока туда-сюда ходится, чегой-то еще захочется? А девка-то пока еще тут, пусть и страхолюдина, но все, что надо, есть… окромя, конечно, титек. Дак и вечер уже, скоро и стемнеет, однако!

– Эта, что ли, избенка его? – оглянувшись, шепотом поинтересовался полковник.

Корней присмотрелся:

– Не, не эта. Вон та, убогонькая. Где рябина.

– Что-то как-то тихо, – свернув, посетовал Громов. – Наверное, никого дома нет.

– Так подождем! – залихватски улыбнулся поручик. – Явится приказчик домой, а тут – мы! Здрав буди, боярин!

Уваров, а следом за ним и Корней хохотнули, хмыкнули, а вот Андрею шутка вовсе не показалась веселой, наверное, голова была не тем занята.

– Господин полковник, – писарь неожиданно повысил голос. – Надо бы с осторожкою: приказчик-то прижимист зело, вполне может засветло спать завалиться, чтоб зря свечки не жечь.

– Понял, – отрывисто кивнул Громов и, обернувшись к поручику, тихо предупредил: – Не шуми!

– Да я и не…

– Тсс! Это что там внизу – баня?

– Баня, – подтвердил Корней. – Человечишко какой-то идет… Так он и есть – Птицын!

– А ну давайте-ка скорее в избу, – живо сообразил Андрей. – Как войдет – хватаем.

Так и сделали: едва приказчик вошел, навалились, сбили с ног, руки за спиною связали, да, не говоря худого слова, усадили на лавку у печки.

– Только кричать не вздумай, – поиграв тускло блеснувшим ножом, сразу предупредил Уваров. – А на вопросы отвечай толково и вдумчиво, понял?

– Угу, – приказчик в ужасе выкатил глаза, срывающимся голоском попросил: – Токмо не убивайте.

– Не убьем, – присаживаясь рядом, на лавку, усмехнулся полковник. – Итак, вопрос первый – на господина Самсонова робишь давно?

Ерофей вздрогнул, все же не ожидал подобного, думал – обычные тати забрались, сейчас начнут закрома шерстить.

– На Самсонова-то…

Поручик снова показал нож.

– А кто вы такие, чтоб про Самсонова спрашивать? – с неожиданной наглостью заявил Птицын. – Алферий Степаныч – человек на посаде не последний, и ему очень не нравится, когда про него всякие выспрашивают…

По знаку Громова Иван отвесил приказчику звонкую пощечину и, ухмыляясь, посоветовал не очень-то воображать.

– Не думай, что Самсонову до тебя будет хоть какое-то дело. Убили и убили – мало ли на посаде лиходеев?

Приказчик снова напрягся, скуксился:

– Золото все отдам, здесь оно, в избе – берите. А о Самсонове – верьте – не знаю ничего, да и как бы мог знать? Кто я, а кто он? Ну не знаю, Христом-Богом клянуся, не знаю!

– Отроков зачем ему поставлял?

– Отроков? – Ерофей замялся, с тоской посмотрев в окно с выставленной, чтоб было не так душно, рамою, забранною, несмотря на убогость, слюдой. – Ах, отроков… Дак Алферий Степаныч-то их, отроков, прикармливает, помогает бродяжкам. Широкой души человек!

– Благодетель, значит, – недобро ухмыльнулся Андрей.

Приказчик перекрестился на висевшую в углу маленькую, засиженную мухами икону:

– Истинно так! Благодетель!

– И больше ты про него ничего не знаешь?

– Ничего боле! Клянусь! А золотишко вы берите – всю жизнь малую толику трудами праведными скопил, вон, в тайнике, за печкою. Сам-то гол, как сокол – боле ничего нету.

– Врет он всё! – в окно вдруг заглянула рыжая взлохмаченная девчонка, настолько неожиданно, что стоявший напротив Корней в страхе отпрянул, а Ерофей зло прищурился.

– Ах ты, корвища…

– Цыц! – отвесив Птицыну подзатыльник, полковник с интересом взглянул на девушку. – Ну, ну, говори.

– Настоящий-то тайник у него в бане, – презрительно усмехнулась рыжая. – Третий снизу венец. Покажу, если хотите.

– Ну покажи…

– У-у-у-у! – резко озверев, Ерофей бросился было к окну, по всей видимости, имея намерение удушить тварь голыми руками… Да был остановлен четким ударом поручика.

Скрючившись, приказчик упал на пол, завыл.

– Рот ему заткните, – негромко приказал Андрей. – Да берите с собой – сходим к баньке, посмотрим… Ну что ж, прекрасная незнакомка, веди!

Еще не совсем стемнело, и, выйдя из избы, Громов наконец смог рассмотреть девчонку поближе – на вид довольно молода, лет пятнадцать-двадцать, рыжие спутанные локоны и, кажется, зеленые глаза, лицо красивое, худое, да и сама – кожа да кости, по меркам двадцать первого века – истинная красавица, фотомодель, по здешним же понятиям – уродка жуткая, страшная, как смерть.

– Здесь, – обойдя поросшую густыми смородиновыми кустами баньку, девушка ловко выставила аккуратно подпиленный венец и, с трудом вытащив из тайника кубышку, грохнула ее оземь. Золотые и серебряные монеты, браслеты, драгоценные камни, играя, рассыпались по траве.

– Ого! – ухмыльнулся Громов. – Все, что непосильным трудом нажито?

– Ко-орвища-а-а-а… – без сил опустившись на траву, тихо завыл Птицын. – Змеища-то… у-у-у-у…

– Цыц, – полковник легонько пнул Ерофея в бок. – Хватит ныть уже. В общем, так – казну твою мы не тронем… Не тронем, не тронем, можешь хоть сейчас ее обратно спрятать. Однако на Самсонова ты нам не только полный расклад дашь, но и сам за ним для нас приглядывать станешь.

– Да рази я отказывался?! – в бегающих глазках приказчика вспыхнула надежда. – Да я завсегда… А о Самсонове – всё, всё поведаю… Отслужу!

– Отслужишь, куда ты денешься! – Андрей покачал головой. – Но ежели девочке этой мстить вздумаешь…

– Что вы, что вы… Да чтоб я…

– Короче, я сказал – ты услышал, – Громов обернулся к девчонке. – Тебя как зовут-то, рыжая?

– Ешка… Ефросинья.

– Нам зачем помогала? Долю хочешь?

Ешка презрительно фыркнула:

– Нужна мне его доля… Так просто. Больно уж человечишко мерзкий. А вы, я гляжу, люди воинские… Просьбишка у меня к вам одна будет. Исполните?

– Так ты говори!

– Бою огненному меня научите, – сверкнула глазищами рыжая. – Из фузеи, из пистолета стрелять. Ножи-то метать я умею, а вот это…

– Хо! – не выдержав, рассмеялся поручик. – Зачем тебе огненный бой, чудо?

– Время такое, – зеленые очи на миг сверкнули злобой. – Так научите?

Полковник махнул рукой:

– Научим, куда же тебя девать? Ты что так смотришь-то…

Рыжая уже давно бросала на Андрея заинтересованные взгляды, а сейчас и вовсе застыла как вкопанная! Может, знакомая? Раньше где-то встречались… Да нет, Громов бы такую красавицу не забыл.

– Ну? Что стоишь-то? Идем.

– У меня бабушка ведьмой была, – не сходя с места, тихо промолвила Ефросинья. – И я многое вижу. Такое, что простым людям не дается. И тебя, господин полковник, вижу… Чужой ты здесь, не отсюда…

– Ну ясно, – усмехнулся Андрей. – Из Америки приехал.

– Не из Америки, – девчонка упрямо надула губы. – Из далекого далека. Из тех краев, каких еще и нету.

Вот здесь Громова проняло – ай да рыжая! Все четко поняла, видать, и впрямь – ведьма!

– Вот что, девочка… Ты живешь-то где?

– А кто заплатит – у того и живу, – нагло ухмыльнулась Ешка.

Полковник махнул рукой:

– Теперь с нами пойдешь. Пока со слугами, в людской, поживешь… а там видно будет.

Птицын рассказал всё, и даже того более – оказывается, через самсоновских приказчиков – не только через него – некие олонецкие купцы-староверы частенько передавали подарки своим единоверцам в Озерево, подарки всегда одинаковые – раскольничьи четки-лестовки, сначал их старцу Зосиме Гурееву слали, а потом – книжнице Василине.

– А старец Зосима-то в бегах, – задумчиво протянул Громов. – А лестовки – шлют. Может, у Василины с беглыми постоянная связь имеется? Ладно, слава богу, есть кому за тем проследить… Вот что, Птицын…

– Слушаю, господин полковник! – вскочив на ноги, приказчик угодливо вытянулся.

– Как еще из Олонца что-либо передадут – сразу сюда тащи, понял?

– Уразумел, господин полковник! Не сомневайтесь – сделаю.

Новый агент – Ерофей Птицын – поведал Громову немало интересного относительно коммерческих затей местного олигарха и теневого городского главы Алферия Степановича Самсонова. Контрабандную медь, конечно, доставляли из Швеции, на шведских же кораблях, что, не мудрствуя лукаво, вставали на якоря прямо на мелководье в Финском заливе, где-то районе будущих Комарова-Зеленогорска. Причем эти шведские суда на самом-то деле принадлежали все тому же Самсонову, купившему их на подставных – честнейших подданных шведской короны – лиц. В капитанах – англичане да шведы, команда – как обычно – всякий полукриминальный сброд. Контрабандой возили из Швеции медь, обратно доставляли кожу, пеньку, сало – стратегический по тем временам товар, запрещенный к вывозу строжайшим царским указом. И вот решили попробовать работорговлю, пока – своих отроков в сервенты продавать, а потом, кто знает, может, дойдет и до африканских негров – надо признать, размахи у тихвинского олигарха были весьма широкие, можно сказать – мировые! Этакий транснациональный спрут Алферий Степанович Самсонов! Денег – полным полно, замыслы – самые честолюбивые, что такому какая-то там Северная войнушка?

Был ли посадский богатей связан со шпионами? Вряд ли. Разве что мог использовать их, так сказать, на взаимовыгодной основе, но так, без предательства. Тут как раз такой случай, когда мухи и котлеты – отдельно. Хотя, с другой стороны, такой человек, как Самсонов, всегда руководствовался только одним – выгодой. Выгодно ему было поддерживать шведского короля Карла? Пожалуй, да – шведы перли, как танки! Сам царь Петр все время пытался заключить с ними мир на любых условиях – и то была не трусость, а разумная осторожность. Правда, Карл отличался полной непредсказуемостью… что не могло не отпугнуть заранее просчитывающего все ходы олигарха.

Рыжая Евфросинья в воинской канцелярии прижилась, из людской да со двора частенько доносился ее веселый хохот. Громову и его супруге она гадала в первый же день, точнее говоря – ночью. Налила в таз воду, села в одной рубахе, распустив волосы по плечам, окунула в воду веточки вербы, запела тихонько:

Допела, опустила голову… выхватив мокрые ветки, обвела в воздухе круг, ожгла взглядом Андрея:

– Спрашивай!

– Можем ли мы вернуться домой?

– Можешь, – ведьма прикрыла глаза. – Сам знаешь, как – корабль заколдованный, заговоренный…

– Знаю. Но мне надо…именно домой…

– Там и окажешься. Окажетесь оба.

– А почему раньше не выходило? – тихо поинтересовался полковник. – Не туда попадали… попадал…

– В ней всё дело, – раскачиваясь, словно обкурившаяся анаши наркоманка, Ефросинья кивнула на Бьянку. – Она там, где ты свой – чужая.

– Так, значит, и в этот раз…

– Нет, – рыжая неожиданно улыбнулась. – Теперь в ней – часть тебя. Теперь – можете. Если Бог даст.

«Теперь в ней – часть тебя»…

Потянувшись в кресле, Громов улыбнулся, вспоминая ту ночь. Откуда рыжая узнала, что Бьянка беременна? Не особо-то еще и было заметно.

А вообще, эта девчонка – молодец! И с приказчиком помогла – надавила, и за избитым отроком Егорием ухаживала, как за родным братцем. Травы за посадом собрала, отвар варила, спину, рубцы смазывала – поставила парня на ноги, а ведь бедолага и не ходил совсем, после карасаевского-то кнута отнялись ноги! Видать, гнусный татарин перебил все-таки позвоночник…А вот Ефросинья отрока излечила, и довольно быстро. Сестрице его, Устинье, служанке, по дому во всем помогала – стряпала, стирала, воду в тяжелых кадках таскала, колола на дворе дрова – в общем, всю женскую работу делала. А как наловчилась стрелять! Драгуны только диву давались – из всего девка палила с примечательной меткостью – из фузеи, из пистолета, даже мушкет освоила с фальконетом!

А с какой нежностью относилась к Егорке! Вот и сейчас, поди, у него сидела…

– Ах, какой ты красивый, Егор! – поправив лоскутное одеяло, Ешка погладила отрока по волосам. – Лежи, лежи, не вставай. Отдохни малость, тебе сейчас сил набираться надобно.

– И ты очень красивая, Ефросинья, – приподнявшись, улыбнулся Егор.

– Да ну тебя!

– Нет, правда-правда – очень. Я даже… – подросток неожиданно запнулся и покраснел.

– Ну, говори, говори, – подначила рыжая. – Говори, коль уж начал, не то осерчаю – уйду.

Парнишка испуганно дернулся:

– Нет, нет, не уходи, что ты! Я просто… просто поцеловать тебя хотел.

– Ну так поцелуй, – с улыбкою наклонилась Ешка. – Чего же ты?

И сама первая впилась в Егоркины губы, погладила паренька по плечам, по шее… не отпускала долго, а как отпустила, стрельнула глазами лукаво:

– Ну как?

– Сла-адко! Ефросиньюшка, а ты говорила – скоро мы с тобой в луга гулять пойдем. Там цветы – колокольчики, васильки, ромашки…

– Пойдем… денька через три, как окрепнешь.

– Ах… Ефросиньюшка, а можно я тебя по руке поглажу?

– Погладь… Но-но! Слишком-то сильно не поглаживай! Подрасти малость…

– А долго… расти-то?

– Да недолго… – Девушка задумчиво покусала губу, словно бы не замечая, как руки отрока уже гладили ее по шее, по плечам… а вот и полезли под сарафан, под рубаху… – Охолонь, говорю! А то ка-ак стукну!

– Ой, не сердись, Ефросиньюшка… Просто, как ты рядом сядешь, я с собой совладать не в силах. На край света за тобой пойду, всё брошу!

Зачем-то оглянувшись по сторонам, Ешка понизила голос:

– Ну, на край-то света, может, и не надо… А точно пойдешь?

Отрок дернулся:

– Христом-Богом клянусь! Скажи только.

– Вот и славно, – тихо промолвила девушка. – Теперь вот еще что скажи – нет ли у тебя на примете верных парней, хотя бы с полдюжины? Таких, чтобы тоже могли бы – хоть куда… Чтоб ничего их здесь не держало. Не смейся, я серьезно спрашиваю.

– Я и не смеюсь. Есть такой – Вейно, мой друг, но он женится скоро… Да и еще парни есть, мы с ними в рабстве были. Добрые парни, верные, сейчас, поди, побираются…

– Надобно их найти, – Ешка сверкнула глазами. – И найти быстро. Сможешь?

– Смогу, – истово заверил отрок. – По папертям пройдусь, по торжищу. Сыщу! Куда им сейчас деться-то?

Федосей, Дормидонтов сын, да Епифан Кочкин ныне караулили оружейный склад на пару, караулили весело – оба с одной деревни, друзья, можно сказать, с детства. Приземистый, сложенный из толстых бревен амбар воротами выходил к реке – именно по реке все припасы сюда и доставляли, летом – на судах малых, зимой – на санях, на подводах, удобно – река она же и дорога. Пушечные ядра, фальконетные стволы да пищали старые, по весне еще и фузеи добавились, да пистолетов ящик – простых пистолетов, драгунских, не каких-нибудь там особенных, а все же вещь недешевая, так и вообще, оружие-то присмотра строгого требует. Вот и присматривали, караулили – да и место-то было людное: то с пристани народ шел, то на пристань; впереди, перед амбаром, кусты смородиновые да ивы до самой речки – там посейчас отроки младые купались, орали, брызгались, – а позади – пустырь. На пустыре том солдатушки огненному бою учились, да и сами господа офицеры частенько заглядывали пострелять, не брезговали. Господин полковник Громов иногда и супружницу свою приводил – та палила на загляденье. А поручик Уваров Иван две недели подряд учил стрельбе рыжую худую девку с глазами зелеными, словно у кошки. Эта рыжая тоже стрелять стала нехудо, многим бы солдатам у нее поучиться не грех.

Только караульщики про рыжую вспомнили, глядь – а вон и она! Идет, корзинку плетеную тащит. Увидав знакомых солдат, поздоровалась:

– Эй, Федосей, Епифане! Как службишка?

– Да идет. Ты куда с корзинкой-то?

Девчонка повела плечом:

– Да выкупаться хочу – жарко нынче.

– Ишь ты, жарко ей… Водица-то студена ишшо, – засмеявшись, переглянулись солдаты. – Да и парни там, вона! Поди, подглядывать будут.

– Ничего, я там, за кусточками. За корзинкой моей приглядите, а? А то ведь тут кого только не ходит.

– Эко! – караульные еще пуще рассмеялись. – Гляди-ко, нашла сторожей.

– Так там квасок – мой, не хозяйский, – улыбнулась девушка. – Можете испить, с жары-то. Только все не выпейте, мне малость оставьте.

– Ладно, – махнул рукой Епифан. – Ставь свою корзинку. Где, говоришь, квас?

Через небольшое время Ефросинья вернулась. Не одна, с парнями – с Егоркою да с теми, что купались рядом – Ермил, Кузяка да Кольша с Микиткою – этих-то сапожник обратно не взял (других нашел уже), вот и мыкались.

– За амбарец их оттащите, – глянув на крепко спящих солдат, приказала рыжая.

Усмехнулась – как по такой жаре холодненького квасочку не выпить? А квасок-то оказался с секретом, с зельем сонным. Вот караульщиков и сморило…

– Тащите, тащите, что встали-то?

– Да тащим… Ой, Ефросиньюшка! Да тут замок!

– Хэ, замок! – презрительно хмыкнув, Ешка вытащила из-за пояса гвоздь. – Не замок, а одно название. – Нешто не справлюсь? Кольша, Микитка – на дороге встаньте… поглядывайте. Нет никого?

– Ага, нет.

Без особого труда управившись с замком, рыжая подозвала парней. Живенько отворили двери, проникли… и так же живенько вышли. Окромя пороховых припасов да свинцовых пуль, взяли только шесть пистолетов, и более – ничего.

– А фузеи-то, Еша?

– А как с ними по лесам идти? – резонно возразила девчонка. – На своей-то шее тащить – замаешься. Нет уж, нам пока и пистолетов хватит. Давайте, в лодку все живенько. Егор! Затворяй ворота…

– Затворил, – быстро доложил Егор. – Ух, слава богу – всё!

Рыжая дернула шеей:

– Нет, не всё. Замочек еще навесить… затворить… Вот теперь – всё! Уходим.

Плеснув веслами, отвалила от берега лодка, обычный рыбацкий челнок, юркие подростки на нем все уместились. И все же, едва не черпанули бортами воду.

– А мы теперь куда, Еша?

Рыжую все беспрекословно признавали за старшую, что девчонке ничуть не льстило… ну разве что так, слегка. Так ведь и должно было быть! Так она и задумывала. Так и стало.

– К Фишовой Горе гребите. А там дальше – в лесок, и пехом – на Кузьминский тракт.

– А зачем нам на тракт, Еша?

– Там увидите. Да не бойтесь вы, парни! Теперь все хорошо будет, теперь – заживем!

Придя в себя, часовой Федосей Дормидонтов проворно растолкал напарника:

– Эй, вставай, Епифане! Эко, разморило нас… Хорошо, фузеи целы… никто не уволок.

– Да, фузеи целы, – Епифан проворно подхватил ружье. – А ну-ко, скорей к амбару!

Убедившись, что со складом все в полном порядке – замок спокойно висел на своем месте, ничуть не сломанный – горе-караульщики перевели дух и даже посмеялись:

– А корзинки-то нету! Видать, забрала рыжая. Могла бы и нас разбудить, вот ведь прокура!