Секунд-майор Виниус Варт – то ли датчанин, то ли голландец на русской службе – оглянулся на скрип шагов по заснеженной тропке и, увидев начальство, спокойно доложил:

– Все по плану, господин полковник. Выслали разведку. Ждем.

– Добро.

Сбросив налипший на треуголку снег, Громов всмотрелся в утреннюю мглу – внизу, за ивами и брединой, смутно белела неширокая полоска реки, с наезженной по льду санной колеей. Рядом с колеей угадывались какие-то шаткие строения, как догадался Андрей – торговые рядки, от которых к берегу по колено в сугробах сноровисто пробирались чьи-то темные фигуры.

– Разведка, – негромко пояснил секунд-майор. – Поручик Уваров – вон он, первый.

Громов и сам уже рассмотрел довольное лицо поручика, за молодым офицером показалось трое парней в крестьянских армячках и кудлатых шапках.

– Остальных оставили у рядка, господин полковник! По вашему приказу.

Молча кивнув, Андрей посмотрел на светлеющее небо – уже стоял март, и солнышко показывалось охотно и часто, правда, вот сейчас, с утра, морозило совсем по-зимнему, так что прихватывало носы и уши.

Здесь, в засаде, солдаты стояли уже второй день, и пока безуспешно. Проехало два обоза с Ладоги и три – из Тихвина, ближе к обеду приходили к рядкам липновские мужики, раскладывали свой нехитрый товар, ждали. Ждал, надеясь на удачу, и Громов. Пушкарский обоз, как видно, запаздывал, но супостаты-то должны были появиться загодя, раньше, и…

Невдалеке, в лесу, троекратно закаркали вороны… Полковник вздрогнул – то был условный сигнал. Едут!

– Думаете, они? – повернув голову, сипло поинтересовался Виниус Варт.

Андрей пожал плечами:

– Надеюсь.

– Да-а, хорошо бы сегодня повезло.

Голландец (или датчанин) почесал щетинистый подбородок; пьяница и картежник, секунд-майор все же вояка был добрый и дело свое знающий, а потому лишних вопросов больше не задавал, собрался да погрозил кулаком солдатам – так, на всякий случай. Собственно, премьер-майора в полк так и не прислали, эту должность исполнял сам Громов, соответственно, его первым заместителем как раз и был господин Варт, из всех других офицеров к операции был привлечен еще поручик Иван Уваров и долговязый вечно угрюмый ротный – капитан Никифор Бердяев, человек неразговорчивый, нелюдимый, но служака исправный.

В канцелярии, заместителем «на хозяйстве», остался крикливый подпоручик Ушников, Андрей не слишком-то доверял ура-патриотам и, хорошенько подумав, подпоручика на столь важное дело не взял, тем более что внеслужебные отношения Ушникова с остальными офицерами оставляли желать много лучшего. О какой уж тут воинской спайке говорить, когда жалобщик и сутяга Ушников столько бумаги на рапорта да доносы извел? Положа руку на сердце, Громов давно бы избавился от такого служаки, да не мог – подпоручик был креатурой самого генерал-губернатора.

– Едут! – обернувшись, бросил спустившийся вниз, к кустам, Уваров.

Андрей улыбнулся:

– Слышу, что едут. Надеюсь, и молодцы твои на том бережку слышат.

– Да уж слышат, господин полковник. Не глухие!

Все замолчали, напряженно вглядываясь за излучину и гадая – те ли это, кого они с таким нетерпением ждут? Солнце еще не показалось над лесом, лишь золотило лучами вершины деревьев и белые редкие облака, стоявшая над зимником морозная дымка еще и не начинала таять – запряженные четверкой лошадей тяжелые розвальни вынырнули из полумглы неожиданно, словно подводная лодка из морской пучины. За ним показались еще одни сани…

– Вторые, – шепотом считал секунд-майор. – Четвертые… пятые… шестые. И всадники. Дюжины две – точно. Нет, это не обычный обоз – слишком много охраны.

– А вот мы сейчас посмотрим. Погляди-им!

Громов уже чувствовал подкатывающий откуда-то из глубины груди азарт, такой же, какой ощущали сейчас все его люди – каждый, от секунд-майора до последнего рядового солдата!

Тот ли обоз… нет ли? Ну и что с того, что много всадников, мало ли. А вот если они…

Точно!!!

Остановились!!!

Без всякой видимой надобности остановились, мало того – начали торопливо сгружать мешки! Складывали прямо на лед, маскировали в рядках, присыпали снегом… Торопились, видать, пушкарский обоз должен был вот-вот подойти.

Виниус Варт скосил глаза на полковника – не пора ли? Громко закаркала ворона… Значит, точно – они! Те, кого ждали…

Перекрестившись, Громов вытащил пистолет и, взведя курок, выстрелил в воздух. Тотчас же запела труба… и грянул дружный залп – драгуны, хоть и подзамерзли малость, но палили метко! Несколько всадников сразу слетело с коней, остальные, проворно укрывшись за санями, тотчас же заняли круговую оборону, дав ответный залп. Быстро все проделали, однако же без суеты, спокойно, что сразу же выдавало не простых лесных татей, но людей обученных, воинских.

– Огонь! – обернувшись, полковник махнул рукой.

Грянул второй плутонг, за ним – третий и четвертый – из второй роты, как раз к этому времени первые успели зарядить ружья…

– Огонь! – яростно командовал Громов. – Огонь! Огонь!

Часть вражин, вскочив на коней, понеслась вперед. Кого-то сбила меткая пуля, кого-то нет, Андрея это сейчас волновало мало – впереди, по дороге к посаду, супостатов поджидали стрелки капитана Бердяева плюс к ним небольшой воеводский отряд служилых татар – лучников отменных. Никто не уйдет, тут и думать нечего.

Снова залп, на этот раз – с другого берега азартно палили оставленные поручиком Уваровым драгуны.

Пули вздымали фонтанчики снега, ответные выстрелы сшибали с деревьев ветки. Супостаты попытались было прорваться, бросились напролом к берегу, но, напоровшись на плотный огонь, залегли… вот опять поднялись, побежали, подбадривая себя жуткими криками – уверенно, напористо, нагло!

Небольшое расстояние до берега враги преодолели быстро – стрелять уже не было смысла, завязалась рукопашная схватка – послышался сабельный звон, вопли, стоны. Кто-то упал в сугроб, хрипя и обливаясь кровью.

На весь лес звенели драгунские палаши и разбойничьи сабли – действительно, абордажные – в суматохе битвы внезапно выскочивший из кустов громила в стальной кирасе, рыча, словно дикий зверь, бросился на Громова.

Андрей отскочил в сторону – тоненькая офицерская шпага против абордажной сабли не пляшет, – пригнулся, пропуская над головой тяжелое лезвие и, ухватившись рукою за дерево, нарочно подался влево, увлекая за собой забывшего про осторожность вражину, тут же провалившегося в сугроб.

– Н-на!

Без всякой жалости пронзив разбойнику шею, полковник, проваливаясь в снег, побежал к своим – драгуны уже добивали супостатов, кое-кто из татей покорно сдавался в плен. С противоположного берега уже грянуло довольное «ура», солдаты высыпали на лед, побежали к рядкам… там кто-то уже махал белым полотнищем – сдавались…

– Добро, – повернув голову, улыбался Виниус Варт. – Быстро управились. И добыча – неплохая. Считайте, весь порох у нас…

В этот момент неожиданно грянул взрыв, гулкий, яркий, мощный! Андрея на миг оглушило, швырнуло взрывной волною в заросли вербы, вздыбился, разлетелся хрустальными осколками лед, и на том месте, где только что стояли рядки и сани, образовалась вдруг огромная, бушующая водой полынья. Истошно заржали провалившиеся в воду кони…

Громов пришел в себя на руках поручика Уварова, с окровавленным лицом, тот яростно вращал глазами и ругался:

– Вот гады-то, а! Взорвали-таки.

– Так не само собой? – встрепенулся полковник.

Поручик покачал головой:

– Нет, не само. Подожгли, сволочи.

– Наших много погибло?

– Не так уж. Скорей – их. Да вон, господин майор бежит – сейчас доложит.

– Майор? Ага, вижу… – поднявшись на ноги, Андрей помахал Варту и, снова взглянув на Уварова, спросил:

– Что с лицом-то?

– Да малость задело ледышкой по лбу, – вытирая кровь рукавом, улыбнулся поручик. – Пустяки, господин полковник. Царапина.

– У нас дюжина убитых, – подбежав, доложил раскрасневшийся секунд-майор. – А разбойники почти все полегли… Часть, правда, сбежала.

Выслушав, Громов покусал губу:

– Ладно, погибших на посаде похороним с честью. А сейчас пошли, взглянем.

Огромная, пробитая взорвавшимся порозом полынья кипела бурной водою, расколовшийся лед вовсе и не думал затягиваться, тем более – под ярким-то солнышком, с ветвей заснеженных верб и то уже начинало капать. Весна…

– Вряд ли и затянет уже, – покачал головой Уваров.

Варт ухмыльнулся:

– Затянет. У нас в России и в апреле морозы нередки.

Эка сказал голландец! – восхитился про себя Андрей. – «У нас, в России!» Обрусел, обрусел Виниус, что и говорить.

Пушкарский обоз показался к обеду. С добротной – в пол-плутонга – охраной, с тяжелыми – с артиллерийскими стволами – санями.

– А все же утопли бы, – глядя на пушкарских, ухмыльнулся поручик. – Не помогла бы и охрана.

– Да, – глубокомысленно согласился майор. – Разбойники грамотно действовали. Мины замаскировали, рванули бы вовремя – весь обоз бы под воду ушел. Потом, поди, вытаскивай! Ну, это уж летом уже.

– Это ты вы к чему, господин Варт? – Громов понимающе хмыкнул, глядя на растянувшуюся в хитрой улыбке физиономию датчанина… или голландца. Впрочем, лучше уж сказать по факту – русского.

– К тому, что нам всем награда не помешала бы! – мотнув головой, осклабился секунд-майор.

Глядя на него, охотно закивал и Уваров:

– Да уж, награду хорошо бы. Ведь, почитай, мы всю посадскую артиллерию спасли!

– Ничего, – улыбнулся полковник. – Рапорт составлю, подам – а там ждите. Ну а со своих средств выкачу пору бочек водки. Ну и угощенье – само собой – за счет средств городской казны.

Командующий охраной обоза, старый пехотный капитан с вислыми седыми усами, уяснив ситуацию, действия полковника оценил высоко и к наградному рапорту обещал приложиться со всем надлежащим усердием, что же касаемо бежавших бандитов, то почти все они полегли, наткнувшись на засаду нелюдимого ротного Бердяева.

– В плен, сволочи, не сдавались, – прокомментировал на обратном пути тот. – Пришлось всех положить. Двое, правда, ушло – в лес, суки, свернули, наши так и не смогли догнать. А человек был послан опытный – Евсеев, капрал. И все же ушли, сволочи. В одного точно стрелял – промахнулся, верткий оказался, гад. Рожа такая приметная, со шрамом.

– На левой щеке шрам? – уточнил Андрей.

Капрал кивнул:

– На левой.

– Так-та-ак…

На следующий день, с утра, сразу после написания победного рапорта, полковник устроил «разбор полетов», сначала – среди своих, а затем – на пару с воеводой Пушкиным, который, хоть и был той еще сволочью, но, по мнению Громова, окончательно еще не скурвился и предателем не стал.

– Ты тут, Андрей Андреевич, прав, – распаренный – после бани – воевода с наслаждением потягивал квас из большой глиняной кружки.

Подобную же с порога предложил и полковнику, тот не отказался – в воеводских хоромах всегда топили жарко.

– Ах, вкусен квасок-то… Говорю, прав ты насчет свеев. Они это, они – тут и думать-гадать нечего. Кому еще до наших пушек дело?

– Думаю, и не только до пушек, – Громов поставил кружку на стол. – Разорение по всей округе сеять, народ смущать – тоже шведам на руку.

– Мыслишь, и разбойники тоже – свей? – прищурился воевода.

– Начальственные люди у них – точно шведские, – уверенно промолвил Андрей. – И деньги, снабжение. Ну откуда в лесах тихвинских абордажные сабли? Да и действуют не наобум – планируют тщательно. И… кто-то из них у нас, наверху, есть. При мне, при тебе ли, при архимандрите. Иначе бы откуда про обоз пушкарский проведали? Да про пороховой склад – точно ведь знали, как кого из погибших солдат звали. На том и сыграно – нагло и вполне даже действенно. Крыса где-то завелась, Константин Иваныч, крыса!

– Крыса, – почмокав губами, повторил воевода. – Это ты верно сказал! Нам бы ту крысу выловить!

– Да потравить.

– Нет! – Пушкин многозначительно поднял вверх указательный палец. – Сначала – выпотрошить. На дыбу, да поспрошать вдумчиво – чего да кого знает?

– Это верно, – согласился Андрей. – Поймать бы только.

– Поймаем, – воевода ухмыльнулся в усы. – Словим крысу-то, дай только срок – словим.

– Да срока-то у нас, Константин Иваныч, нету! Быстро надо ловить… как рыбак – рыбку.

– На живца предлагаешь? – Пушкин оказался понятливым, в чем Андрей и раньше не сомневался ни капли.

– Конечно же на живца, – полковник вновь схватился за кружку. – Добрый у тебя, квасок, Константин Иваныч!

– Пей на здоровьице!

Громов с наслаждением отпил и продолжил, по местной традиции вытерев губы рукавом:

– Так вот, о живце. Помнится, архимандрит говорил как-то… каменщики, мастера крепостные, когда должны прибыть?

– Ну-у… это летом еще.

– А что, если не летом, а скажем, через неделю-другую? Шведам, я думаю, наши крепостные ремонты ох как поперек горла! Неужто мастеров не попытаются перебить?

– Так-так-так, – потерев руки, заинтересовался Константин Иваныч, даже недопитую кружку отставил в сторону. – Предлагаешь нарочно приказы издать?

– Ну да, – усмехнулся Андрей. – Именно. Тайные распоряжения – и в каждом разные места указать, ну, дороги разные. Вместо мастеровых наших людей послать, а уж там и посмотреть – где засада будет.

– Так, так, – Пушкин согласно покивал и поправил съехавший набок парик. – Значит, три приказа готовим, три тайные грамоты. В первой – у тебя – те мастера-каменщики из Новгорода будут ехать, во второй – у меня – с Ладоги, в третьей – у Боголепа – из Ярославля. Поглядим, на каком тракте засада будет – на Новгородском ли, Ладожском, Ярославском?

Памятуя о просьбе Устиньи-служанки по поводу пропавшего младшего ее братца Егория, Андрей разослал по всем корчам грамотки с подробными приметами подростка, однако ответов ниоткуда не было, однако у мельника Тимофея Грызлова, что жил на окраине, на Стретилове, пропало двое помощников, мальцов. Мельник подумал было – сбежали, о чем и пожаловался воеводе и – на всякий случай – полковнику, а уж тот подобные жалобы отслеживал специально.

По личному указанию Громова секретарь воинской канцелярии Корней тщательно выспросил Грызлова о всех подробностях побега, а также записал и приметы, после чего – опять-таки по указанию начальства – отправился собирать сведения на Стретилово – по соседям.

Вернулся вечером, уставший, но довольный, сразу же и доложил, что дело темное.

– Отчего так? – потянувшись в кресле, заинтересовался Андрей. – Почему тебе так показалось-то?

– Да по всему, господин полковник, просто незачем им бежать-то было. Да и некуда – оба-то сироты, а мельник – то все соседи твердят – обращался со своими работниками хорошо, по-доброму.

– Может, просто работать надоело?

– Не… где бы они еще такое место нашли? – тихонько засмеялся секретарь. – Мельник Тимофей обоим – Кольше с Микиткой – как отец родной был. Наказывал, правда, часто – и уши драл, и колотил, бывало, палкой… Но ведь по-доброму, без увечий, и за дело – не просто так. А кормил хорошо! Да и весело на дворе у мельника завсегда – людей много.

– И никого подозрительного не было?

– Да шатался один ярыга, – Корней откинул упавшие на лоб волосы. – Я как раз о нем и хотел.

– Ну, ну, ну! – оживился Громов. – Что за ярыга?

– Люди говорят, вроде без всякого дела шатался, с мальцами о чем-то говорил, смеялся. Неприметный такой мужичок, в армячке, с бородкой рыженькой, говорят, у Акулина Пагольского в корчме ошивался.

– Это в какой корчме? На Большой Проезжей?

– Да, там, на углу.

– Так ты там побывал?

– Нет, господин полковник, – секретарь виновато потупился. – Не успел просто. Завтра загляну, но допрежь того – к сапожнику и к бабке Баранихе, про которых вы говорили. Там ведь тоже отрок пропал. Может, и они какого рыжебородого пройдоху вспомнят?

Сапожник ничего подобного не вспомнил, а вот бабка Бараниха – так весьма! Прямо так и сказал: вспомнила, да, мол, видала как-то такого, пройдошистого – болтал о чем-то с Егоркою, верно, с пути истинного сбивал – вот и доболталися! Где теперь Егорка-то, а? В бега подался, на Дон, к воровским людям! Куды же еще-то да-ак!

– У Пагольского Акулинки в корчме тот рыжий завсегда шарится, кабацкая он теребень!

После разговора с Баранихой Корней зашел к Пагольскому, дабы не выделяться среди прочих, заказал на выделенные господином полковником деньги миску кислых пустых щей да кружечку горячего сбитню, под это дело и поговорил, поточил лясы – и со служками, и с прочими завсегдатаями.

О рыжебородом, конечно, выспросил – мол, занимал как-то полушку… тоже какой-то рыжий, а тот, не тот…

– Зовут его Ерофей, Ерофей Птицын, – с удовлетворением доложил секретарь. – У купца Алферия Самсонова в младших приказчиках подвизается. Кстати, и у самого-то Самсонова – бородища рыжая.

– У Самсонова, значит, – полковник задумчиво побарабанил пальцами по столу – Так-так.

Вообще-то, это еще ничего не значило – мало ли с кем имел дело приказчик? Вполне мог втайне от хозяина какие-то свои шуры-муры крутить… с теми же татарами-перекупшиками. Хотя для татар рановато еще, по причине лютого бездорожья, как и всегда весной. С другой стороны, Птицын и вообще мог не при делах быть – подумаешь, с кем-то там болтал. Однако больше пока никого подозрительного по факту пропажи подростков не вырисовывалось, нужно было заниматься тем, кто есть – приказчиком. Подставить ему какого-нибудь вьюноша… хотя бы Корнейку… Нет! Корнейку нельзя – на посаде всего-то три с половиной тысячи человек проживает, секретаря полковника Громова каждая собака в лицо знает. Нет, не годится Корней… а жаль – парень толковый, умный. Да и немножко староват – судя по возрасту пропавших.

– Корней, тебе сколько лет-то?

– Шестнадцать, господин полковник. А что?

– Ничего, – Громов поскреб подбородок. – Так просто. А друзей у тебя помоложе нету?

– Не, господин полковник, нету. Невеста, правда, есть, Катерина, на год меня помладше, Серафима Григорьича, что туеса из бересты ладит, дочка.

– Нет, – замахал руками полковник. – Девчонки нам в этом деле без надобности. Ладно, придумаем что-нибудь. Придумаем.

Придумалось практически сразу – не прошло и трех дней. У Леонтьева Апраксы, совсем от веры своей раскольничьей, судя по всему, отбившегося, случилась наконец помолвка с женщиной его, Матреной. Громов заглянул, не побрезговал, и даже не один явился – с Бьянкой, которую Матрена поначалу стеснялась, да потом привыкла – особенно когда разговор о картине, на стене висевшей, зашел – той самой, с кораблем – да об батюшке покойном Матренином – лоцмане.

В тот день, окромя господина полковника с супругой, у Апраксы с Матреной еще один гость случился – Вейно. Заглянул по бездорожью, кое-что прикупить да, по просьбе нового озеревского старосты Федора вызнать, так сказать, торговую конъюнктуру, проще говоря – набрать загодя заказов на хомуты да тележные оси. Чем сейчас и заниматься – то? Апрель-месяц – грязь непролазная, бездорожье. Жди-пожди, покуда реки ото льда очистятся да пути дорожки на солнышке весеннем подсохнут. Еще, поди, и наводнение будет – снегу-то нынешней зимой выпало немало.

– Ну, что на погосте нового? – не позабыл спросить Громов, впрочем, Вейно и сам не забыл доложить: мол, ничего особенного, все, как всегда, никого чужих на погосте не было.

– А книжница Василина все так же, в роще, в жальнике, молится, обетному кресту поклоны кладет, – вполголоса продолжал юноша.

Он с Громовым вышел в сени – остудиться, охолонуть, – больно уж жарко было в избе натоплено.

– А сюда я на седмицу, а то и на две, – Вейно рассказывал дальше. – Покуда похожу по округе, заказов наберу. Да вот вам, кстати, Андрей Андреич, не нужны ль хомуты? Или тележные оси?

– Оси? Хомуты… – Громов внимательно оглядел парня.

Жениться по осени собрался, а не таким уж и взрослым выглядит – обычный тинейджер. Правда, умный, выносливый, жилистый, с этакой непростой хитростью…

– Вот что, Вейно, – оглянувшись, негромко промолвил Андрей. – Будут тебе заказы… и на хомуты, и на оси, на что хочешь. Даже искать никого не надо, прикажу – сыщут. От тебя, друг мой, кое-что иное требуется. Дело, скрывать не стану, не такое уж и простое, однако тебе вполне посильное. Ты же у нас охотник, привык в засадах сидеть. Думаю, как раз за недельку и управишься… ну, дней за десять – максимум.

Егорий – высокий, но худой, с проступающими даже под рубахой ключицами – сидел, пригорюнившись, в центре старого овина, у печки, сегодня ночью выпала его очередь топить. Овинная печка маленькая, тепло плохо держит, вот и приходилось все время дровишек подбрасывать, благо их, дровишек-то в округе было много – усадьба-то среди густого леса стояла. Хорошая усадьба, справная: рубленный в обло просторный господский дом на высокой подклети, баня, амбары, гумно и прочие хозяйственные постройки, среди них – и старый овин, нынче превращенный в узилище, в коем томилось уже полторы дюжины таких же вот, как Егор, бедолаг – отроков, казалось бы, никому не нужных сирот… а вот понадобились кому-то!

Кому именно, здесь не знал никто, а спрашивать у здоровенного бугая Карасая боялись. Один из вновь прибывших – Кольша со Стретиловской мельницы – вон, спросил как-то… Третий день на животе спит, ни повернуться, ни сесть не может – Карасай в кровь исхлестал плетью, едва ль не со всей спины кожу снявши. Вот и лежал Кольша, стонал. Даже про что спрашивал – не помнил, так память отшибло.

Карасай, мускулистый, звероватый с виду татарин с черной клочковатой бородищей и лысой, как колено, головой, был здесь за главного. Его все боялись, однако владел усадьбой явно кто-то другой, человек, судя по всему, влиятельный и очень богатый, на которого здесь работали все – и крестьяне (даже, скорее, рабы), и Карасай с такими же жестокими мужиками – охранниками, и чем-то похожая на ведьму кухарка Онисья.

Отроки страшновато жили – днем работали: корчевали в лесу пни, ночью вот – спали в овине. Правда, нельзя сказать, чтоб держали их так уж впроголодь – без особых разносолов, конечно, но кормили исправно, с голодухи нельзя было помереть.

Многие из малолетних узников за то благодарили и Господа и Богородицу Пресвятую Деву, а вот Егор не благодарил – умный был, понимал: зря никто никого кормить не станет. Значит, нужны они неведомому хозяину за каким-то делом. За каким? А, скорей всего, в качестве невольников на какой-нибудь дальней заимке – работать, пахать не покладая рук, с утра до ночи, вот и весь сказ. А что еще другое придумать можно? Разве что татарам крымским продать? Так то дело муторное – сторонушка далекая, да и война идет. Не-ет, скорее всего – для работы поймали… Хотя – и в Крым продать могут, ага.

Переломив об колено длинную хворостину, Егорий бросил обломки в печку – сырое дерево загоралось плохо, приходилось махать армячком, раздувая пламя. Ну, гори же! Гори!

Дровишки, наконец, разгорелись, взметнулось в очаге красно-желтое пламя – сразу стало тепло и даже как-то уютно, спокойно. Только вот избитый Кольша вдруг застонал, заплакал во сне, нарушил идиллию. Покосившись на своего сотоварища по несчастью, Егорий вздохнул да, прогоняя сон, тряхнул темной, падающей на глаза челкой. Стал вспоминать, как здесь очутился – как, еще у бабки Баранихи живя, познакомился с добрым человеком Ерофеем, подружился с ним, новый знакомец за жизнь поговорить любил, а под это дело – и угостить чем-нибудь, иногда и хмельным даже, квасом там или бражицей – под хмельное-то разговоры лучше идут. Егорке нравилось. Не столько хмельное, сколько закусь – уж больно вкусные пироги приносил Ерофей из корчмы Акулина Пагольского, что на весь посад издавна пирогами славилась. Обычно не в корчме, обычно где-нибудь на берегу речки встречались – сидели, болтали, пироги с бражкой кушали, даже и зимой – в хорошую-то погодку – а чего ж? На паперти у церкви Флора и Лавра увидятся, договорятся, встретятся – и давай смеяться, болтать. Очень уж любил Ерофей рассказывать случаи разные. А Егор любил слушать, И еще – пироги очень любил. И к бражке пристрастился, чего уж… А потом, как-то во время последней такой встречи уснул вдруг. И окончательно проснулся уже здесь. Помнил смутно, что везли в каком-то возке, а больше ничего не помнил. Только голова потом болела сильно, как после плохой бражицы или новомодной «петровской» водки.

Все же отрок едва не уснул, уже стал было задремывать от накатившего из печки тепла, да вот вздрогнул от громких, донесшихся со двора голосов и собачьего лая. Кто-то что-то говорил, кто-то хрипловато смеялся, слышно было, как со скрипом отворились ворота. Кого-то еще привезли? Шаги раздались уже здесь, рядом, за бревенчатой стенкой, отъехал в сторону засов, распахнулись двери, и, впустив первый утренний свет, в овин швырнули совсем молодого парня, узколицего, светленького, в кургузом засаленном полушубке и старых лаптях.

– Ой, больно! – упав на старую солому, заканючил, заныл парень. Как-то странно заныл, не чисто по-русски… карел или весянин, что ли…

– Ой, больно же! Ой, дядьки! Покушать хоть дайте – обещали ведь.

– Поработаешь – и покушаешь, так-то! – с издевательским смехом Карасай затворил двери, но тут же вновь распахнул их да, поправив на голове треух, грозно прикрикнул: – А ну-ка, поднимайтесь уже! Хватит дрыхнуть. Седни работенка для вас есть – из лесу бревна таскать, для нового амбарца.

Поцеловав жену, Громов прошел через просторные сени в кабинет, обставленный добротно тяжеловесной мебелью, и, усевшись в кресло, поворошил лежащую на столе груду бумаг. Ординарец-слуга Гаврила Изметьев проворно зажег свечи в высоких шандалах. Хоть и светало уже, а все ж таки господин полковник не любил заниматься делами в полутьме, глаза портить.

А дел нынче хватало: проконтролировать замену пушек в обители должен был именно он, как человек военный и знающий, на то вместе с пушкарским обозом пришел и приказ, подписанный самим царевичем Алексеем, на это время – первым помощником во всех отцовских делах.

Взяв план монастыря, составленный не так давно неким Иваном Зелениным, Андрей, исходя из возможностей новых орудий, вычертил биссектрисы огня и стал тщательно рассчитывать дальнобойность. Работа оказалась весьма непростой – сначала здесь, на плане, потом – в обители, а еще надо было хорошенько подумать, куда поставить старые пушки, многие из которых были еще вполне хороши и отправлять их в переплавку не хотелось.

Еще хотелось бы заказать порохового зелья с санкт-питербурхских складов, восполнить украденное шведскими шпионами, составив о том особо хитрый рапорт – чтобы голову свою не подставить и завистникам повода для злорадства не дать. И со шпионами – тоже ведь выловить бы нехудо, раскрыть всю их поганую сеть! А что такая сеть имела место быть, полковник нисколько не сомневался – слишком уж хорошо супостаты все организовывали, вот только с пушкарским обозом им не повезло, ну так у всех проколы бывают. В этом плане Громов уже третий день ждал вестей от фальшивых артелей каменщиков, что, по согласованию с воеводой Пушкиным, были отправлены по трем разным трактам. Посовещавшись еще разок у архимандрита, все три отряда отдали под контроль Андрею Андреевичу, как человеку военному и «к особой шпиенской гнусности привыкшему» – именно так святой отец Боголеп Саблин и выразился. Господин полковник не возражал – надо так надо, тем более – все же чувствовал себя виноватым за угодивший в лапы врага пороховой склад, жалко было погибших, и на складе, и на реке, во время засады, хотелось, очень хотелось с врагом поскорей поквитаться!

Андрей обмакнул в чернильницу перо, задумался… С крыльца, а потом из сеней вдруг донесся какой-то шум, словно бы кто-то рвался на прием к господину полковнику, а Гаврила героически не пускал… И все же посетитель прорвался, вбежав в кабинет, скинул порванный треух…

– Уваров! – узнав, радостно воскликнул Громов. – А ну, садись, садись, Иван, докладывай!

– А нечего докладывать, господин полковник, – усевшись на стул, поручик пожал плечами. – Никто на нашу артель в пути не напал и не интересовался особо.

– Так-так, – покивал Андрей. – Отрицательный результат – тоже результат. Значит, по Новгородскому тракту всё спокойно… Что радует! Значит, хоть наша канцелярия чиста, похоже. Ладно, Иван, ступай отдыхать. Потом рапортом все подробно изложишь.

Отпустив Уварова, полковник снова принялся за чертеж, однако поработать снова не дали – явился с докладом капитан Бердяев с Ладожского тракта «артельщик», а за ним, почти сразу – и капрал Евсеев с Ярославского. Ни там, ни сям – ничего! Сплошная тишь да благодать, никто на подставные артели не нападал, вообще ни одна собака не гавкнула.

– У нас в присутствиях шпиенов свейских нет? – заглянув ближе к вечеру недоверчиво прищурился воевода. – Что-то не верится.

– Мне тоже, Константин Иваныч, не верится, – Громов хмуро качнул головой. – Однако – факты. Либо кусок для шведов оказался не лакомый, либо нет у нас предателей, либо…

– Что «либо»? – пристально глядя в глаза собеседнику, нетерпеливо переспросил Пушкин. – Договаривай, Андрей Андреич! Чего замолк?

Полковник негромко пристукнул кулаком по столу:

– Либо предатели – везде! И у меня, и у тебя, Константин Иваныч, и у архимандрита! И все, щучьи дети, хозяевам своим доложили исправно. А те не дураки, догадались, откуда ветер дует, поняли, что ловят агентов их на живца – вот и получилось, что наши люди понапрасну прокатились, прошлись.

– Да! – подумав, согласно кивнул воевода. – Я тоже больше склоняюсь, что шпиены свейские у нас везде! Снова надобно думать, как их выловить.

– Подумаем, Константин Иваныч, – Андрей хмуро почесал подбородок и неожиданно улыбнулся. – Уж как-нибудь да выйдем на шпионскую сеть – на то нам и головы дадены.

– А я смотрю, Андрей Андреич, у тебя уж и прикидки есть? – Пушкин поправил парик, завитый, тяжелый, давно уже вышедший из моды; обходясь своими волосами, все меньше людей в Европе нынче носили парики, разве что уж откровенно плешивые.

– Прикидок покуда нет, – развел руками полковник. – Так, наметки только. Думаю, паршивцы эти, кои из наших, на чем-нибудь да попадутся, спа-лятся, и тут нам самим надо повнимательней быть, за всем приглядывать.

– Приглядим, – поднимаясь, кивнул воевода. – Вести-то с Украины слыхал? Нехорошие вести-то – шведы прут со всей силой, уверенно, нагло. Вот и эти, у нас, обязательно обнаглеют! Небось, многие уже и должности делят под будущей шведской короной.

Они были чем-то очень похожи, оба длинные, тощие, жилистые, только Вейно – так звали новичка – белобрысый да с глазами карими, а Егор, наоборот, темненький, но светлоглазый. Егор помладше, Вейно – посильнее, а в общем – похожи. Наверное, потому и сдружились, особливо как поставили на одно бревно – тащить ко двору да в штабеля складывать, для нового амбара. Тяжелое оказалось бревнище, и лошадь надорвалась, издохла, кабы не апрельская грязь – по той грязищи-то бревна, как по маслу, скользили. Однако же и изгваздались отроки, будто свиньи, но дело к вечеру справили, хоть и умаялись, бедолаги, изрядно.

Даже Карасай, жестокий надсмотрщик, и тот, глядя на только что сложенный штабель, ухмыльнулся довольно, да, лысину потерев, благостно разрешил истопить баню – помыться да постираться.

– А завтра, дяденька Карасай, тоже бревнища будем таскать, да? – с поклоном спросил глуповатый Кольша.

Ой, дурак, ой, зря спрашивал!

Вмиг осерчал татарин, ожег наглеца плетью, да так, что, изодрав рубашонку – армячок-то Кольша от жары сбросил – достал до тела!

– Ай, дяденько! – дернувшись, громко завопил несчастный. – Больно!

– Ишо не так больно будет! – злобно щурясь, Карасай погрозил кнутом. – Ишь, волю почуяли. А ну, живо воду в байну таскайте! Для вас ведь байна-то.

Всей кучей навалились на огромную кадку, поставили на салазки, потащили к ручью – за водицею.

– Всегда у вас так? – улучив момент, шепотом справился Вейно.

Егор горько скривил губы:

– Всегда. Ты вот не видел, Бог миловал, а одного парня Карасай до смерти забил кнутовищем. Они с другом на пару в бега подались, так татарин псов спустил, а псинищи здесь, ты сам видал, лютые, сущие черти! Одного беглеца загрызли, другого сам татарин до смерти забил. Так-то!

– Оттого-то вы и не бежите боле?

– Не, не бежим. Боязно! Да и как? То холодно было, а то, как нынче – беспутье… – Егорий вдруг улыбнулся и понизил голос: – Вот лето придет… тогда видно будет.

– А не помрем до лета-то? – невесело усмехнулся Вейно. – Ежели каждый день этакие бревниш-ша таскать, то, знаешь, и надорваться можно… Ты что смееш-ша-то?

– Да говоришь ты уж больно смешно! Как-то и не по-русски.

– Так я карел.

– А-а-а, вон оно что, – Егорий тихонечко засмеялся. – Скажи еще – беспоповец!

Вейно не стал ничего говорить, молча вылил в бочку очередную, поданную по цепочке кадку да незаметно оглянулся на стражу – трех мужиков с какими-то странными – слишком уж широкими и, видно, тяжелыми – саблями. Если бы навалиться всем разом, то… Нет! Слишком уж запуганы отроки, слабы, да и – коли заварушка какая начнется – бить будут насмерть, без всякой жалости. Именно так все и кончится, судя по тому, что юный карел слышал о Карасае.

Наполнив бочку водою, так же, всем миром, потащили ее в баню, что, хоть и стояла близ ручья, а кадками-то на такую ораву водицы не натаскаешься! Лучше уж бочкой – сразу привезли – и всё.

Баньку уже затопили, да и солнышко на небе высветилось, хорошее, апрельское, теплое. Егорка, как многие, рубаху сбросил, подставил солнышку плечи, а вот Вейно не заголялся – грех это. И так много нынче грешил, но то ведь – для хорошего дела, те грехи завсегда отмолить нужно, а вот этот-то – заголиться – без надобности.

– Чего не загораешь? – умостившись на завалинке, Егорий толкнул нового друга плечом. – Стесняешься?

– Нет. Не хочу просто.

Прищурившись, карел посмотрел вдаль, лес, казавшийся густым и дремучим, на узкую, по колено в грязи, дорогу…

– Интересно, куда она ведет? Далеко ль до посада?

– Тсс!!! – испуганно оглянувшись, цыкнул Егорка. – Никогда ни у кого про такое не спрашивай! Убьют. Насмерть, плетьми… Карасай это любит. У-у-у, зверина!

– И все же интересно…

– Интересно ему…

Ребята уже убежали в баню, либо дурачились в предбаннике, дожидаясь своей очереди, лишь новые приятели сидели на завалинке, глядели на солнце, болтали.

– Чего не моетесь-то? – проходя мимо, добродушно спросил один из стражников.

Другой, бывший за старшего – кривоногий, небольшого росточка, мужик с нехорошим – словно всех невесть в чем подозревал – взглядом – тотчас же оборвал, мол, не след со всякой теребенью разговоры ладить.

– Я и не разговариваю, – обиделся стражник. – Просто так спросил. Что ты, дядько Глот, что ты!

– Смотри у меня…

– Да я ничего… я так просто…

– Ага, – тут же смекнул Вейно. – Гляжу, тут и стражи друга дружку боятся. По всему, до посада здесь недалече. Не три же дня всех везли? От силы – едину ночь только. А дорожка эта к посаду и идет – больше и некуда.

– Может – и к тракту какому…

– Так тракт-то любой все равно на посад выйдет. И ручей… в реку впадает, а река… река – тоже дорога.

– Да не вскрылись еще реки! Ручей-то, и тот едва ото льда отошел. Ой. Вейно… – помолчав, покосися на приятеля Егор. – Чую, что-то ты задумал, ага! Чего молчишь-то? Скажи! Мы с тобой друзья ведь.

Карел отозвался уклончиво:

– Может, и задумал. Может, и убежим с тобой… к лету ближе.

– Вот это правильно, что к лету!

– Посейчас же меня другое кручинит… Весточку бы родным подать – мол, жив-здоров, чтоб не тревожились.

– Повезло тебе – родные есть, – покачал головой Егорий. – Правда и у меня – сестрица старшая, Устинья. Красивая такая, хорошая, добрая… эх… Верно, тоже беспокоится, ищет… иль уже и искать перестала, мол – сгинул.

– Все же хотелось бы весточку, – юный карел все гнул свою линию. – Неужто сюда никакие охотник не забредают? А крестьяне местные? Что, усадебка-то – сама по себе живет? Ни в жисть не поверю!

– Крестьяне, верно, заходят – видал я на дворе, в амбаре, оброки – масло, мед, куньи да беличьи шкурки, кожи… Мед да масло уже по малым крынкам розлиты, видать, сразу на торг повезут… как вот только дороги подсохнут.

– А ведь скоро уже, – Вейно прикрыл глаза. – На таком-то солнце.

Уже совсем завеснило, уже пробивалась на полянах трава, наливаясь густой сочной зеленью, вместе с травой раскрылись желтые пушистые солнышки мать-и-мачехи, набухли на деревьях почки, кое-где и лопнули уже, вот-вот готовые взорваться клейкой молодой листвою. По вечерам вовсю пели птицы, и солнце припекало уже, постепенно высушивая грязь на лесных дорожках, хотя невдалеке, под деревьями, все еще лежал снег.

Дня через три, тихим оранжево-синим вечером принялись грузить возы – три большие телеги. Таскали из амбара оброки – мед да масло в горшочках, в больших плетеных корзинах – яйца да все прочее.

Таскали хорошо, весело – нетяжелый-то труд – в радость, тем более покормили сегодня исправно – сытной налимьей ушицей, а ближе к ночи обещали еще и сбитень.

– Вот и слава те, Господи! – радовались невольники. – Каждый бы день так.

Ушлый Вейно давно уже припас березовой коры, подобрал на дворе гвоздичек, заострил, кое-что выцарапал – все же хоть немного, да знал буквицы, без грамоты-то – какая торговлишка? Теперь карел лишь выжидал момент да кое-что прикидывал, прислушиваясь к тому, что болтали промеж собою надсмотрщики.

– Сам на посад поедешь, дядько Глот? – под-боченясь, справился Карасай.

Кривоногий неожиданно набычился:

– Пошто спрашиваешь-то? Хочешь, чтоб водки привез?

– Ну и водки, – осклабился татарин. – И что?

– Я бы и сам бы водочки выпил, – признался вдруг Глот. – Да наказали тут безотлучно сидеть и носа на посад не выказывать!

– А мужиков, возчиков попросить? – не отставал Карасай. – Всяко не откажут.

– Они-то не откажут. Дак ведь и хозяину доложат, как пить дать!

– А надо надежных просить. Вот хоть Кузьму.

– Это Кузьма-то надежный?

– Надежный, – татарин довольно ухмыльнулся. – У меня кой на чем прижат. Будет молчать, уж будь уверен!

– Ну, коли так…

– Тем более Кузьма сразу на торг, мед да масло Курякину Антону, купцу, сбагрит – тот сразу и продаст. И водка у купца Курякина есть, хоть и петровское вино, а не потравилися – не впервой брать.

– А не проболтается твой Кузьма тому Курякину?

Карасай гулко расхохотался:

– О чем, дядько Глот? Про отроков ни в одной деревне не знают.

Вот тут-то Вейно и сунул в туесок с медом нацарапанную на бересте записку. Рисковал, да – однако что-то другое покуда придумать не мог.

Ближе к ночи, в темень, на усадьбу, прямо-таки один за другим, явились некие гости. Первого явно ждали, и вел он себя здесь по-хозяйски, слышно было, как смеялся, распоряжался и говорил как-то… не то чтоб неправильно, а как-то слишком уж правильно и чисто, без всяких местных словечек. Очень им Вейно заинтересовался, да вот беда, отроков к этому времени уже загнали в амбар, заперли, только подслушивать и оставалось, чем юный карел и занимался, не забывая подкидывать в печку хворост – ночи-то еще стояли холодноватые. Жаль, не посмотреть было – кто… Хоть послушать… так, мало ли что понять удастся? Будет о чем доложить господину полковнику – а тот ведь обещался с осями-хомутами помочь да и денег отвалить нехило. Да, конечно, хороший человек полковник Андрей Андреевич Громов, хоть и не из своих, но хороший… однако и звонкая монета тоже не помешает, особенно когда дело к свадьбе.

Увы, во дворе разговаривали мало. Перекинулись парой слов да пошли в избу… И вот тут-то, немного погодя, появился второй. В ночной-то тиши стук копыт был издалека слышен. Вот и Вейно насторожился, на бросившегося было сменить его Егория цыкнул – не мешай, мол, тсс!!!

Где-то за оградой заржала лошадь. Кто-то спешился, забарабанил изо всех сил в ворота.

– Кого там черт принес на ночь глядя? – глухо заругался сторож.

– Отворяй! Я к господину Амонину! Знаю, он должен быть здесь.

Голос звучал уверенно и вместе с тем, как показалось Вейно, с испугом. Но припозднившийся гость явно побаивался не здешних, а кого-то на посаде, вот и сюда прискакал без оглядки – видать, за помощью, либо укрыться. Кто же это такой-то? Ночной тать? Разбойник?

– К кому, к кому? Нет здесь такого и не было никогда!

– Открывай, говорю! – со злобой взвизгнули за воротами. – Или хотя бы доложи… Скажи, Ушников здесь, Николай, подпоручик… Там знают. Ну, живо давай! Пошевеливайся!

Подпоручик Николай Ушников – на всякий случай запомнил Вейно. Фамилия сия ему, конечно же, ничего не говорила, а вот господину полковнику – может быть!

То ли истерично-приказной тон гостя произвел – таки наконец свое действие, то ли сторожу просто надоело препираться – он все же зашагал в избу, слышно было, как застучали сапоги по крыльцу, как скрипнула дверь…

Чуть погодя отворились ворота, и во дворе снова раздались голоса.

– Ого, какие люди!

– З-здравствуйте, г-господин Амонин.

– Вы к нам за каким делом, подпоручик? Случилось что?

– Случилось?! Ах, господин Амонин, вас бы в мою шкуру Полковник Громов очень, очень хитер, и меня вот-вот… Я боюсь! Честно вам признаюсь, боюсь! В конце концов, гере оверст лично обещал мне…

– Успокойтесь, успокойтесь, дорогой Николай! Заходите-ка лучше в избу, выпьем водки…

– Вот-вот, господин Амонин – водки! Чего еще делать-то? Кстати, я ведь не так просто прискакал, кое о чем предупредить хочу… но не здесь, не на улице же!

У Вейно пропал весь сон – нынешней ночью здесь, в усадьбе, явно творилось нечто весьма интересное для господина полковника Громова, а значит, интересное и для него, Вейно, пусть тут и денежный интерес, но все же… и не только. К лиходеям молодой карел, как и все староверы, никакого почтения не испытывал.

– Ты почто не спишь-то? – шепотом спросил Егор. – Спи. Завтра работы много.

Юный старовер улыбнулся:

– Да вот, не спится что-то. Вот что, Егорша, раз такое дело – ты давай спи, а я послежу за печкой.

– Дану…

– Спи, спи, давай! Мы же друзья, правда? Раз я спать не хочу, а ты, по глазам вижу, что хочешь – так чего ж?

– Ну… ладно, – отрок махнул рукой. – Если уж сам сказал, что не хочешь… Посплю, и правда – а чего ж?

– Вот-вот, спи, друже Егорша, спи.

Егор заснул тотчас же, едва смежив веки, но и стойкое терпение Вейно было вознаграждено сторицею – еще до первых петухов крыльцо снова заскрипело. Кто-то вышел, кому-то тоже не спалось. Тряхнув головой, молодой карел навострил уши, припав к узкой щелке в дверях.

В холодном и прозрачном до звонкости воздухе ночи голоса слышалось хорошо, хоть и гулко. Правда, залаяли, заразы, псы… Да их живо приструнил – судя по голосу – сторож.

– Как наш гость? – негромко спросил кто-то.

– Спит. Как у нас говорят – без задних ног дрыхнет. После водки-то!

– Вот что, уважаемый господин Глот, – вновь послышался первый, напористый, голос, тот, что слишком уж чисто произносил слова. – Поедете завтра вместе с подпоручиком. Отправитесь прямо с утра. Я же выеду чуть позже. Проводите нашего друга… до развилки.

– До развилки? Не понял.

– Можете и не до развилки, как хотите. Но наш друг должен остаться там навсегда. Слишком уж много знает. И ведет себя в последнее время, как тряпка! Просто как истеричная базарная баба! Может не выдержать… Воевода Пушкин далеко не глуп, и палач у него свое дело знает. К тому же еще и этот полковник, Громов… появился на нашу голову. Нет, рисковать мы не можем, особенно сейчас…

– А как же…

– Вместо него есть у меня на примете один человечек. Найдем замену, найдем. Да и недолго уже. Не буду говорить про победоносные войска доблестного короля Карла, но… поверьте, друг мой, уже недолго осталось ждать. Очень и очень недолго.

Вот и с поручиком не затягивайте… Теперь поняли, господин Глот?

– Теперь – понял. Не извольте беспокоиться, господине. Ваш приказ исполню в точности, как велели.

– А я и не беспокоюсь, дражайший господин Глот. С чего вы взяли?

Хлопнула дверь. Вновь вскинулись, залаяли псы. И больше до утра ничего интересного не было. А утром… утром узники спали долго – никто из амбара не выпускал, отправили на бревна лишь уже ближе к обеду, когда апрельское веселое солнышко уже сверкало вовсю.

Никаких чужаков на дворе не было, скорее всего – уже уехали, двое по каким-то своим делам, а один – подпоручик Ушников – отправился на тот свет. Вот так, запросто.

Андрей вернулся в канцелярию уставший, как вол! Еще бы – сегодня как раз устанавливали в обители новые пушки, старые перетащили ближе ко рву, где воевода Пушкин планировал в самое ближайшее время соорудить вал, так, чтоб никакой швед не был бы страшен. Следовало прикинуть сектора обстрела и с будущего вала, для чего нужно было точно знать его предполагаемую высоту и расположение на местности – пришлось позамерять, побегать.

– Велите кваску принести, господин полковник? – вытянулся при виде начальника писарь Корней.

– За кваском Гаврилу отправь или Тома, ты мне здесь понадобишься, – скинув на руки подбежавшему писарю епанчу Громов покосился на заваленный бумагами стол, на котором, к удивлению своему, узрел и некий чужеродный предмет.

– Это что это, Корней? Туес с медом?

– Туес, господин полковник. Только без меда – пустой.

– Пустой? А мед ты съел, что ли?

Писарь похлопал ресницами:

– Никак нет, господин полковник, не съел! Он, туес-то, уже пустой был, таким и принесли, без меда… Одначе с запискою.

– Вот как, с запиской?! – устраиваясь поудобнее в кресле, засмеялся Андрей. – И кто же сей туесок нам принес?

– Некий купец Курякин, с рынка, – снова вытянулся Корней. – Он ведь грамотен оказался, купец-то, вот записку прочел – и к нам. Вам ведь записка-то, господин полковник!

– Мне? – удивленно моргнув, Громов протянул руку. – Так давай ее сюда, чего стоишь?

– Пожалте, господин полковник. Вот!

– Так-так… – прочитав послание, Андрей улыбнулся и, покачав головой, хлопнул по столу ладонью. – Ай да карел! Ай да чертов сын! Ну молодец!.. Корней!

– Слушаю, господин полковник!

– Поручика Уварова мне сюда, живо!

Дожидаясь вызванного поручика, полковник выкушал целый жбан принесенного ординарцем Гаврилой квасу и, довольно утерев губы, покосился на туес:

– Ай да Вейно! Сообразил.

Тут как раз явился Уваров, доложился молодцевато, одернув синий драгунский кафтан, почти не отличавшийся от обычного гражданского платья – до эпохи мундиров еще оставалось лет тридцать-сорок.

Громов махнул рукой:

– Садись, садись Иван, слушай. Возьмешь сейчас Евсеева – он весь рынок знает, – прихватите на торгу купца Курякина, поинтересуетесь вежливо, откуда у него мед? Ежели расскажет все подробненько, это одно дело, если же нет – тащите купчину сюда для вдумчивой и неспешной беседы, В любом случае – обо всем доложить! Всё. Исполнять.

– Слушаюсь, господин полковник!

Проводив взглядом ушедшего поручика, Громов скосил глаза на нетерпеливо переминавшегося с ноги на ногу Корнея:

– Тебе что еще?

– Доложить хотел…

– Хотел, так докладывай! – ухмыльнулся Андрей. – А то стоишь, как столб, глазами пилькаешь. Еще что-то случилось?

– Случилось, господин полковник, – эхом отозвался Корней. – Подпоручик Ушников на службу не вышел. Пропал! Хозяева, где он на зимней квартире живет, говорят – с вечера еще уехал. Сел на коня и ускакал куда-то.

Громов недовольно покачал головой:

– Как это ускакал? А служба? Нет, это уж ни в какие ворота… Впрочем, с подпоручиком-то все ясно – дело молодое, запил или загулял. Ла-адно! Явится на службу – накажем, чтоб другим было неповадно. Еще какие происшествия в гарнизоне есть?

– Нет никаких.

– Ну, и на том спасибо.

Выгнанных на работу отроков снова погнали в лес, на бревна, только грязь-то нынче подсохла, насилу бревнышки дотащили, умаялись, употели – а баньки-то никто больше не обещал.

Татарин Карасай, в красной, под распахнутым зипуном, рубахе, подпоясанной щегольским шелковым поясом, очень даже недешевым, выйдя на крыльцо, поглядел на работничков, сплюнул да, презрительно хмыкнув, подозвал одного их стражей. Зыркнул недобро, что-то тихо приказал да обратно в избу поднялся. И славно! Его нет – словно солнышко из-за тучи вышло.

Вейно поднял голову, мысленно помолил Господа – чтоб помог в задуманном им деле. И тут вдруг подошли к нему сторожа, двое угрюмых мужиков, один из которых только что разговаривал с Карасаем.

– А поди-ка сюда, отроче! Ты, ты… новенький. Вон амбар видишь – сходи, возьмешь там лопаты…

И сами пошли следом, проводив Вейно до амбара… А там…

А там, едва только вошел, сбил его с ног сам Карасай отменным – в ухо – ударом! Да тут же принялся с остервенением пинать ногами.

– За что?! – хрипя, прокричал отрок.

– Сам знаешь, за что, – ощерясь и раздувая ноздри, словно почуявший свежую кровь хищный лесной зверь, татарин выхватил из-за пояса кнут. – Ну, и кто тебя к нам послал, щучий сын? Ответствуй! Не расскажешь – кожу со спины сдеру, а потом перебью хребтину!