Под полозьями тяжело груженных, крытых рогожками саней весело поскрипывал снег, лошади бежали хорошо, резво – по наезженной-то колее! Дорога – обычный зимник – проходила по неширокой реке с темными, поросшими вербою берегами. Густой хвойный лес то отходил, скрываясь за вербою и ольхою, то вновь приближался, словно стараясь схватить заснеженными лапами сани. В таких вот – узких – местах резко темнело, угрюмые ели закрывали солнце.

Вот опять въехали в ельник… упал с веток снег… Впереди заблестело, и, когда сани вновь вылетели на широкий простор, Бьянка невольно прикрыла глаза ладонью, защищаясь от многократно отразившегося в снежных кристалликах солнца. Ах, если бы оно еще и грело! Впрочем, и так пока было неплохо – с погодой нынче обозникам повезло, хоть в начале пути немного побуранило, позаметало дорожку, но вот теперь от самой Ладоги деньки стояли погожие, солнечные, с незлым хрустящим морозцем. Любо-дорого было ехать – красота! Даже вечно хмурый Варлам – мосластый вислоносый мужик, староста обоза – и тот посветлел лицом, правда, тут же насупился, глянув на обернувшегося с радостным возгласом возчика – молодого круглоголового парня в заячьем треухе.

– А что, дядько Варлам! Скоро и Липно! Совсем уж малость осталось, можно Тихвинскую благодарить.

– Ой, не спеши, – осадил молодого обозный. – Не спеши, паря. В пути-то еще что хошь, может случиться… хоть и у самой обители.

– Да ну тебя, дядько Варлам, – отмахнувшись, парень забормотал себе под нос еле слышно. – Вечно ты всем недовольный да-ак! Ох, не накаркал бы.

Бьянка не прислушивалась к разговорам, сидела в санях, укрывшись теплой дохою, да с любопытством озиралась по сторонам, время от времени прикладываясь к серебряной фляжке с красным испанским вином, купленном в одной из портовых таверн Санкт-Питербурха. Вино, конечно, оказалось дрянное, да другого тут, на промозглом и холодном севере, и не было, а водку пить не хотелось.

Сделав долгий глоток, баронесса окликнула Тома, сидевшего рядом с возницею и закутанного так, что торчал только черный негритянский нос. Попервости, как только выехали, на «арапа», конечно, косились, но потом попривыкли – слуга и слуга, ну и что с того, что чернокожий?

Мерз молодой негр страшно, пожалуй, даже больше, чем Бьянка – ту, кроме вина и дохи, еще согревали мысли о скорой встрече с любимым супругом. Несмотря на мечтания, пронзительно синие, как каталонское небо, глаза юной баронессы примечали всё – привыкшая к опасностям молодая женщина, коей не так уж и давно перевалило на третий десяток, внимательно всматривалась в дорогу, машинально отмечая потенциально опасные места. Запряженные парой гнедых сани, в которых, сопровождаемая преданным слугой, ехала Бьянка, пожалуй, были самыми легкими в обозе и самыми быстрыми. Да и возница – не особо разговорчивый мужичок с сивой редкой бородкою – казался человеком опытным, уж по крайней мере хорошо знающим здешние места.

Том все допытывался у него – скоро ли приедем?

– Да теперь уж скоро, – ухмылялся в бороду возница. – Липно-погост проедем – а там недалече уж.

– Лип-но… по-гост… – по слогам повторил Том. – Там церковь?

– Да есть, как не быть! Колокола услышим… одначе заезжать не будем – некогда. По такой-то погодке к вечеру на посаде будем. – Возница дернул вожжи. – Эх, залетные! Н-но!

– Эй, любезный, – отряхнув от налипшего снега шапку, Бьянка вытянула шею. – А твои лошади, сани – по большому снегу пройдут?

– По большому снегу? – обернувшись, мужичок хмыкнул. – Не по-русски как-то спросила, боярышня! Лучше скажи – по сугробам.

– Ну по суг-ро-бам.

– Эка ты смешно говоришь! Пройдут и по сугробам, кони-то – орлы, да и сани легкие! Правда, недолго – утомятся быстро лошадки да-ак. Да тут, в тихвинских-то местах, по сугробам-то и не надобно – стежек-дорожек полно.

– А ты эти… стеш-ки знаешь?

– Да знаю, боярышня, как не знать? Ноги-то не замерзли?

– Нет, – баронесса улыбнулась. – В вяленых сапогах нехудо!

– Не в «вяленых», дева-краса, а в «валяных». В валенках по-простому.

Девушка расхохоталась:

– Нехудо, но некрасиво! И ходить неудобно.

– Ничо, боярышня! Зато – тепло.

Вечерело. Оранжево-золотистое солнце медленно клонилось к закату, протянув по заснеженной реке длинные тени деревьев. Обозники – чуть больше двух дюжин человек на десятке саней – обрадованно перекрикивались, смеялись, по всему чувствовалось, что конец пути уже близок, что еще немного, и крепчавший к вечеру мороз сменится томным теплом жарко натопленной избы или, уж по крайней мере, какой-нибудь гостеприимной корчмы-кружала. Кругом слышались шутки, прибаутки, хохот, даже обычно угрюмый Варлам ухмыльнулся в усы.

А вот Бьянка не улыбалась. Ей совсем не нравился этот зимний пугающе-незнакомый лес, эти черные тени. Сейчас, в сумерках, юной баронессе как-то стало не по себе – холодно, неуютно, страшно. Хотя, казалось бы – дом-то уже здесь, рядом. Еще немного, и…

Где-то за лесом вдруг послышался отдаленный звон колоколов. Обозные дружно сняли шапки, перекрестились, а один коренастый мужик, скинув волчий тулуп, упал на колени в снег и принялся громко читать молитву.

– Богородица-Дева Тихвинская…

Произнес пару слов… и вдруг захрипел, повалился в сугроб, схватившись за горло! И тут же со всех сторон раздался громкий заливистый свист, послышались крики, и темные фигуры с ножами и саблями горохом посыпались из-за деревьев на беззащитный обоз. Нанятая в Ладоге стража не успела сделать и выстрела – расслабились, ага, как же – дом!

– Убиваю-у-у-ут!!!! – опомнившись, заголосил Варлам. – Постоим же, братцы. Постоим!

Один их разбойников – огромный, похожий на рассерженного медведя мужик с всклокоченной рыжей бородищей – с размаху хватанул старшего обозника саблей. Бедолага упал, закрывая окровавленное лицо рукою… Другой – мосластый, со шрамом на левой щеке и щегольской бородкою, выстрелил из пистолета вверх – видать, подавал знак своим, что еще сидели в засаде.

Рыжебородый разбойник повернулся к Бьянке, осклабился:

– Глянь-ко, Тимох, да тут баба!

Мило улыбнувшись, баронесса живенько выхватила из-под рогожки заряженные пистолеты, специально купленные в путь, и, выстрелив разбойнику в грудь, ткнула стволом возницу:

– Пошел! Гони, живо!

Опамятовавшийся мужик сноровисто ухватил вожжи, гикнул:

– Н-но, залетные! А ну, выручай! Н-но!

Рванув с места, гнедые, обогнув по сугробам несколько передних саней, наметом понеслись к посаду, так, что только снежок под полозьями заскрипел! Часть лиходеев тотчас же кинулась в погоню – закричали, загикали… Засвистели в воздухе стрелы… а вот громыхнул и выстрел. Хорошо, прямо на глазах темнело уже – сложно было попасть.

– Заряжай! – Бьянка кинула пистолеты Тому. – Да пошевеливайся. А ты, возница – гони.

– Гоню, боярышня, гоню… Н-но!!!

– Готово, госпожа, – негр протянул пистолет.

– Хорошо…

Кивнув, баронесса закусила губу, прицелилась, насколько это сейчас было возможным… а вообще говоря – просто пальнула наугад, на посвисты да стук копыт. Выстрел оказался удачным – один из преследующих сани разбойников с воплем свалился с лошади.

Бьянка выстрелила еще… а затем, вспомнив, велела Тому вытащить из дорожного сундука купленные еще в Питербурхе железные «ежи» – под копыта коней. Бросила… Выстрелила…

Позади послышались крики и ругань… Погоня быстро отстала.

– А ты молодец, боярышня! – на миг обернувшись, похвалил возчик. – Как и сообразила-то?

Баронесса лишь слабо улыбнулась в ответ:

– Я же знала, куда еду – в леса. А где леса, там и разбойники. Подготовилась.

– Молоде-е-ец.

– Так скоро уже посад?

– Скоро, скоро, девонька! Во-он уже и обитель видна… Эх, молебен закажу! Вырвались!

В свете выкатившейся на небо луны тускло блеснули луковичные купола Успенского собора. Тракт плавно перерос в улицу, потянулись заборы, истошно залаяли за заборами псы.

– Приехали, краса-боярышня! – радостно завопил возница.

Потом нахмурился, почесал бороду, пробормотал:

– Надо к людям воеводским заглянуть, сказать про воров-лиходеев. Авось, и подмогу отправят. Хотя… верно, поздно уже. Поздно. Слава Господу, хоть сами спаслись.

Вся тихвинская военно-административная верхушка – воевода Константин Иваныч Пушкин, гарнизонный полковник Андрей Андреевич Громов и сам архимандрит Боголеп Саблин ныне собрались в роскошной, обитой сверкающими атласными обоями келье, предназначенной для приема важных гостей. Засиделись допоздна, сам же Саблин и позвал – обсудить накрепко те дела недобрые, что творились по окрестным лесам, где ни пройти, ни проехать не стало от вконец обнаглевшего разбойного люда.

– Три обоза у меня на той неделе ограбили! – протянув ноги к изразцовой печке, громко пожаловался архимандрит и, подняв руку, потряс для пущей убедительности пальцами. – Три! Не много ли за седмицу?

– Еще Пильника Микифорова обоз, – вздохнул воевода. – И Епифана Пагольского. Обоих у самого посада взяли.

Саблин насупился:

– И мои три – близ посада. Чую, из посадских кто-то безобразит, из своих.

– Ох, отче, кабы так, мы бы злодеев-то сыскали живо, – быстро возразил Пушкин. – Людишки верные по всем скупкам есть, кабы кто чего – доложили бы, я бы знал. А так пока никто товар краденый на продажу не привозил. Ну, конечно, не считая всякой мелочи. А вот юфть, да камка, да крицы медные – нет, не всплывали.

Пригладив седую окладистую бороду, архимандрит сверкнул глазами:

– Так, может, лиходеи те как-то в тайности все богомерзкие свои делишки проводят?!

– Все равно, – упрямо набычился воевода. – Я бы знал. Обоз, чай, не одна телега! Попробуй-ка незаметно продай.

– А если, скажем, в Ярославль увезти? – покосившись на огромную, в золотом сверкающем окладе, икону, высказал предположение Громов.

– Ах, оставьте, Андрей Андреич, – Пушкин с усмешкою потянулся к стеклянному бокалу с кагором – архимандрит нынче расщедрился, угощал. – Вы же неглупый человек, понимаете – раз в Ярославль наши, тихвинские, купцы ездят – так я про тамошние дела что-нибудь да ведаю. Нет! Никто товар непонятный не привозил.

– А что такое «непонятный» товар? – тряхнув бородой, поинтересовался Саблин.

– «Левый» значит, святый отче, – пояснил Андрей. – Непонятно, откуда взявшийся.

Настоятель недоверчиво покосился на воеводу:

– Так, Константин Иваныч?

Пушкин кивнул:

– Так. Скажем, соль с заонежских погостов завсегда кто-то из пятерых тамошних купцов возит и трое – их наших, мы их всех знаем. А как кто другой соль привезет? Сразу вопросы пойдут – кто таков да откуда? Тако же и с другим каким товаром. Не-е, отче, не так-то просто краденое продать. Больно много! Пять обозов – это же как сбыть?

– Дак ты, Константин Иваныч, что думаешь-то?

Архимандрит подчеркнуто нарочно обращался только к Пушкину, видать, еще не заглохла обида за отбитого писаря, не улеглась. Хотя и понимал, конечно, что сам виноват, что не нужно было грамотея с воинской канцелярии сводить, одначе… Одначе из пушки по монастырским воротам палить – тоже не дело. Вот и обижался Боголеп, прямо-таки по-детски дулся, хоть и, казалось бы – сам-то на себя посмотри? У кого в пуху рыло?

Обижался, да, однако, на гордость свою наступить смог – не дурак все же, – собрал вот всех заинтересованных лиц, за порядок на посаде и в округе отвечавших.

– И ведь как делают, псинища, – видоков не оставляют, бьют всех, никого не жалеют! – настоятель покачал головой. – Одно слово – душегубцы лютые, гореть им в аду!

– Да-а-а, – согласно протянул Константин Иваныч, – Нам бы хоть одну разбойную рожу словить. А уж там – выпытали бы! – воевода недобро прищурился. – Кат у меня добрый, дело свое знает.

Еще подъезжая к канцелярской усадьбе, Андрей услышал за воротами какой-то шум – кто-то что-то говорил, ругался… Кого-то обозвали «черню-щим диаволом» – расисты, однако! Словно бы негра увидели.

Вот послышался чей-то женский голос… такой… знакомый-знакомый…

Спрыгнув с коня, Громов яростно стукнул в ворота, рявкнул:

– Отворяйте скорей!

– Слушаюсь, господин полковник!

Караульный солдат в наброшенной поверх синего драгунского кафтана теплой, подбитой волчьим мехом епанче, проворно распахнул створки, Андрей вбежал во двор, бросив поводья коня подбежавшему ординарцу Гавриле, и тут же увидел… с радостью бросившегося к нему негра – Тома!

– О, господин…

– Андреас!!!

Выкрикнув, Бьянка закусила губу и все же не сдержала слез:

– Милый мой, милый… Я знала, знала…

– Ну-ну, не плачь, – обнимая жену, нежно утешал Громов. – Уж теперь-то все позади, теперь-то мы – вместе.

Сияющие небесной синью глаза туманились томною негой, небольшая грудь баронессы тяжело вздымалась, упругие соски щекотали Андрею кожу.

– Ах, милая…

Накрыв сосок губами, Громов погладил жену по спине, пробежал пальцами по позвоночнику, спустился чуть ниже…

Женщина застонала, закатила глаза… Тела супругов слились в том долгожданном, увлекающем к далеким пылающим звездам экстазе, о котором мечтал и на который надеялся каждый. И вот, наконец, этот момент наступил – Андрей и Бьянка встретились и теперь наслаждались друг другом, и слаще этого не было ничего.

И откуда только взялись силы у баронессы? После столь долгого пути холодными зимними лесами, после кровавого нападения разбойников.

– Сколько, говоришь, их было? – погладив жену по плечу, тихо спросил полковник.

Бьянка смешно наморщила лоб:

– Много.

– Хм…

– Много больше, чем обозных. Думаю, раза в два.

– Понятно, – Громов кивнул и чмокнул супругу в щеку – Как были вооружены, случайно, не разглядела?

– Почему? Очень даже разглядела, хоть и темновато было, – припоминая, баронесса задумчиво покрутила на пальце золотисто-каштановую прядь. – Луки со стрелами, фузеи, абордажные сабли… пистолеты даже!

– Пистолеты?! – удивился Громов. – Это у разбойников-то? Не слишком ли шикарно живут? Постой!!! Какие-какие сабли?

– Аборажные! Ну, такие широкие, с вызубринами.

– Точно абордажные?

Бьянка обиделась:

– Да что я, не знаю, что ли?! Абордажную саблю от обычной не отличу?

Юная баронесса на своем не столь уж длинном веку уже повидала столько, что хватило бы и на десять жизней, и в том, что касаемо оружия, ей можно было верить.

– Абордажные сабли, – задумчиво повторил полковник. – В тихвинских-то лесах… Ладно, запишем пока в загадки.

– Это воинские люди были, – еще раз покрутив локон, неожиданно заявила Бьянка. – Я вот только теперь поняла, что воинские.

Громов насторожился:

– С чего ты взяла?

– Слишком уж четко действовали. Без всякой суеты, быстро – сначала лучники в дело вступили, потом остальные. Не слишком-то похоже на обычных разбойников. Каждый свое дело делал, не суетясь, но и время попусту не растрачивая. Нам с Томом чудом повезло уйти – если бы не пистолеты да не «ежики».

– Что за ежики?

– Ну, колючки железные, что под копыта коней бросают.

– По-русски «чесноки» называются, – улыбнулся Андрей. – И кто же тебя надоумил ими запастись?

– Сама догадалась! – юная женщина фыркнула и сверкнула глазами. – Что я, дура, что ли? Не знаю, кто в лесах водится?

– Умница ты у меня, – Громов прижал супругу к груди, поцеловал, погладил. Потом негромко спросил: – Как там судно?

– «Скайларк»? – Бьянка поправила одеяло. – А что ему сделается? Вмерзло в лед и зимует. Как все. Впрочем, боцман команде спуску не дает, не думай – вахту несут, каждый день палубу драют, мне как-то юнга, Лесли, жаловался – мол, строг боцман-то.

– Это хорошо, что строг.

– Вот и я ему то же самое сказала. Вообще, он несчастный паренек, этот Лесли, – вздохнув, протянула баронесса. – Из сервентов, белых слуг, а по сути – рабов. В Англии много прохиндеев – бродяжек на дорогах ловят, потом в колонии продают. Выгодное дело. Вот и Леса так же поймали, продали… И не его одного.

– Значит, абордаждные сабли, – погладив жену по плечу, снова протянул Андрей. – Интересно, как они в тихвинские леса попали? Боцман с какого-нибудь судна в Петербурге втихаря толканул обозникам? Может быть. Почему бы и нет-то?

Лошади бежали ходко, за санями клубился снежок, оседая легкой золотистой пылью. Откинув рогожку, артельщик Федор нетерпеливо вглядывался вперед, бережно прижимая к груди заплечный мешок с полученными от корабельного мастера чертежами. Не забыть бы «лестовки» старцу Зосиме отдать. Не, не забудется – лестовки-то сами собой напомнят. Скорей бы домой, скорее!

Чем меньше верст оставалось до родной стороны, тем сильней хотелось быстрее приехать, обнять супругу, детишек, вручить нехитрые подарки, а потом засесть в избе с Фелофеем да прочими разумными мужиками – потолковать! Теперь можно и штурвалы для кораблей делать! А что? Токарные станки есть, чертежи тоже. Ах, славно съездил, славно! Теперь дела пойдут новые. Корабли – одно слово!

Сани выскочили на последний прогон, на излучину. Слева показалась знакомая кривая сосна, за ней – жальник, святой крест, кладбище… А вот и родной погост! Большие просторные избы, спускающиеся с берега к реке баньки, на околице, за рябиновой рощей – амбары. Вон и старая пилевня, кто-то на лыжах идет – верно, с охоты.

– Ну, спасибо тебе, Иван, – привстав, Федор хлопнул по спине возчика – светлобородого мужичка в справном, подпоясанном цветным кушаком армяке и теплой беличьей шапке. – Может, заедешь все же?

– Не, Федя, – возница отрицательно покачал головой. – Заехал бы, да хочу затемно в свою-то деревню успеть. А ехать-то мне еще далече да-ак! В другой раз загляну ужо.

– Заглядывай…

– Тпр-ру-у-уу!

Мужичок придержал лошадей у заснеженной повертки, да, высадив артельщика, на прощание помахал шапкой:

– Ну, бывай, Федор.

– Счастливого пути. Пусть тебе Господь помогает.

Скрипя валенками по снегу, Федор шагал в родную деревню, поглядывая на светло-синее, тронутое легкими облаками небо, на покрытые снегом деревья, на крыши домов… на людей.

– Ого! Дядько Федор! Вернулся!

Первыми увидали пришельца игравшие на снежной горке ребята. Закричали, запрыгали, заголосили по всему погосту:

– Дядько Федор! Федор-артельщик вернулся!

Тут и взрослые подошли мужики:

– Ну, здоров, Федор. Как съездил?

И – еще до родной избы не успел дойти – жена (пусть невенчанная)… детишки… Обступили радостно.

Обнять жену на людях Федор не посмел – грех то, однако торопливо махнул рукой, бросил мужикам – мол, к вечеру приходите… Повернулся к своему двору, да, вдруг вспомнив, спросил:

– Старцы-то наши как?

Мужики сразу посмурнели, переглянулись.

– Много тут у нас случилось чего без тебя, – помяв в руке бороду, негромко произнес Фелофей. – Старцу Зосиме гарь нынче не дали сделать. Солдаты налетели.

– Господи, Господи! – артельщик ахнул.

– Амвросия-страца арестовали да в кандалы – где теперь, бог весть. А старец Зосима в леса подался – так и не словили антихристы.

– А книжница Василина?

– Книжница ничо. Здесь.

Как вечером рассказали мужики, люди воеводы Пушкина дознание произвели быстро и рьяно: управились за три дня. Допрашивали всех, даже детишек, а особенно – старца Амвросия, правда, тот и рта не раскрыл, лишь плевался – вот и увезли. Книжнице Василине предъявить ничего не сумели, а старец Зосима, коего солдаты считали убогоньким, пользуясь всеобщей суматохой, сбежал, и куда – неизвестно. Как поговаривали в деревне – подался обратно в олонецкие леса.

– Ты-то, Федор, по пути не встречал его?

– Не, не встречал. Не думал, не гадал, что у вас тут эдак. А Зосиму старца просто так вспомнил – лестовки ему передать просили.

– А кто просил-то?

– Так, человек один…. Вейно! Ты, говорят, жениться решил? Ну! Чего покраснел-то? Дело хорошее. По весне надобно бревен нарубить – вам с Онфиской на избу.

О том, что сам артельщик Федор, недавно выбранный старостой, вспомнил про их избу, Вейно с гордостью сообщил суженой уже на следующее же утро, когда заглянул на обширный двор весьма присмиревшей после допросных дел книжницы. Тяжкой работой Василина девкам не докучала, изо дня в день молилась, ходила к старому жальнику, святому обетному кресту, клала поклоны истово, а все хозяйственные дела как-то сами собой делались – девки-то были не дуры. За Онфису радовались, загодя готовились к свадьбе, хоть и долгонько еще было ждать-то – в деревнях принято было жениться по осени, после завершения всех неотложных дел, к тому времени как раз сладили бы и избу. А для избы главное – лес, бревна. Надо выбранные заранее деревья подрубить по весне, чтобы соки не вытекли, да на летнем солнышке высушить, а уж потом и сруб класть – дело не столь уж и хитрое, артелью-то за день-другой управиться можно.

На дворе книжницы девки рубили дрова, таскали с проруби воду в больших деревянных ведрах. Увидев жениха, Онфиска не удержалась, бросила в снег коромысло, заулыбалась счастливо…

– Эй, подруженька! Ведра-то бери – старица на крыльцо вышла.

– Пошли, – быстро шепнул Вейно. – Провожу тя до реки.

– Ага!

Подхватив коромысло с ведрами, Онфиска вместе с другими девицами заторопилась к реке. Вейно оглянулся в воротах, поймав на себе пристальный взгляд книжницы, и, смущенно отвернувшись, поспешил скрыться с глаз.

– Гарпя! – зыркнув на девок, Василина подозвала служанку. – Вызнала чего про Федора?

– Вызнала, матушка, – с поклоном прошептала Гарпя.

– А ну, зайди-ко.

Вернувшись в горницу, книжница уселась поближе к жарко натопленной печке и махнула рукой служанке:

– Говори!

Перекрестившись, ушлая кривобокая Гарпя быстренько пересказала хозяйке все сплетни, что ей уже с утра удалось насобирать по деревне – конечно же в основном о Федоре, это нынче была самая главная новость.

– Говорят, Федька-артельщик прелестные рассказки сказывал про антихристово житье на той поганой верфи, с коей богомерзкие дела делать решил. Проклясть бы его, Федьку-то, матушка!

– Погоди, – злобно прищурилась книжница. – Бог даст, ужо проклянем. Токмо выждем, покуда успокоится всё… А потом гарь устроим! Устроим и уйдем… в леса непроходимые, в чащу – там новый погост устроим, про то, Гарпя, мне видение было! И ты, дщерь, в том селении новом у меня в первых помощницах будешь!

– Ой, матушка! – служанка озабоченно всплеснула руками. – Я же премудрость-то книжную не разумею!

– И нечего тебе разуметь, – поправив глухой черный платок, спокойно промолвила Василина. – Правду сказать, для простых-то баб в той премудрости – грех один. Достаточно того, что я древние книги ведаю – о том тебе и перескажу, чего же еще боле? Так что там Федор? Не выспрашивал ли чего про старцев?

– Про обоих выспрашивал, матушка! – неумело скрывая радость, доложила Гарпя. – И про нашего святого отче, Амвросия-мученика, и про Зосиму-старца.

– Про Зосиму что вызнавал? – книжница нервно подергала пуговицу на глухом сарафане-китайке.

Служанка шмыгнула носом:

– Да ничего такого особенно не узнавал, матушка. Лестовки ему для старца передал кто-то.

– Лестовки?! – удивилась Василина. – А кто? Кто передал-то?

– Да бог весть кто, матушка. С Олонца кто-то, видать, святого старца знакомец.

– Да-а-а, в кущах тамошних наших много.

Поднявшись с лавки, Василина прикрыла глаза рукою, задумалась ненадолго:

– Вот что, Гарпя. Федор-артелыцик-то в Олонце опоганился, с нечистыми мед-пиво пил, табачищем дышал, аки Сатана…

– Свят, свят, свят! – в страхе закрестилась служанка.

– С немцами-антихристами якшался, – старица многозначительно усмехнулась. – Теперь не знаю, как и грехи отмолит. А ведь лестовки-то святые при таком-то человеце опоганятся, так?

Гарпя поклонилась:

– Знамо, так, матушка.

– Негоже, чтоб святые вещи у поганца были! – повысив голос, Василина схватила прислоненный к печи посох, несильно пристукнула об пол. – Надобно, дщерь моя сладостная, лестовки те святые у Федора-поганца добыть. Ты напросись как-ни-то в гости, молитвы честь… Поняла?

– Поняла, матушка, – истово закивала Гарпя. – Добуду лестовки, не сумлевайся. Спасу от поганых рук. Ой, матушка! Как бы самой-то не опоганиться!

– Не опоганишься, – книжница успокаивающе улыбнулась. – То – дело святое.

– В точности все исполню, ничо.

Гарпя сделала все, как надо – уже через пару дней, к ночи, четки уже были у Василины.

– Так они там запросто, на гвозде и висели, – довольно хвасталась прислужница. – Я их бочком-бочком – хвать! Никто и не заметил… Ой, матушка, грех-то!

– Говорила же тебе – не грех! – книжница повысила голос. – Не грех, а святое дело. Ну, лестовки-то где? Давай!

– Вот они, матушка.

Четки показались старице несколько странными, большеватыми, грубыми, с каким-то непонятным и ненужным узором. Ну, да то Зосиме-старцу лучше знать, какие нужны. Ему ведь лестовки-то… Вот и отдать, на то и уговор был.

Немного после обеда поспав, Василина накинула на китайку доху и, выйдя из дома, направилась за околицу, к старому жальнику – к считавшейся когда-то священной роще, где на старую кривую сосну до сих пор, по обычаю, привязывали колокольчики да цветные ленточки – на удачу, на счастье – такое уж поверье было. Греховно, конечно, но…

Вот и старица, по сторонам оглянувшись, ленточку привязала – яркую, красную, шелковую. И нынче молилась недолго – пару поклонов обетному кресту отдала да пошла поскорее к дому. Назавтра тоже молиться пришла – никто тому не удивлялся, такой уж обет у старицы.

Не удивился и Вейно, старицу у жальника увидав, все знали – ходит туда Василина, молится вечерами. Вот и сейчас – молилась. Юноша соскользнул с лыжни, обошел книжницу стороной – лишний раз не мешать, как вдруг увидал чьи-то смычки – сани-волокуши, запряженные приземистой каурой лошадью, из породы тех неказистых, да выносливых лошадок, которым любой снег нипочем. В смычках, на накрытом дерюжкою сене сидел мужик в узком дорожном кафтане – чюге, – поверх которого был одет меховой полушубок, крытый добротным темно-зеленым сукном, каким торговали на посадских рядках по полтине за штуку. Голову мужика покрывала круглая кунья шапка, по всему видно было – не из простых крестьян чужак, скорее – купец средней руки… Да, так и есть, верно, свернул от обоза к жальнику – обетному кресту помолиться или – кто знает? – к священной сосне ленточку привязать.

Лица Вейно не разглядел, но, по одежке да смычкам судя, мужик был точно не свой, не деревенский, и не с ближайшей округи… В чем не виделось чего-то особенного, вологодский-то тракт недалече, мало ли кого могло к жальнику принести? Пусть себе молится. Только вот не дело, что книжнице помешал. Парень хотел было окликнуть чужака, попросить обождать некоторое время, дабы не смущать святую старицу, кою в Озереве, несмотря на все, случившиеся в последнее время перипетии, почитали по-прежнему. Даже Вейно – и тот почитал, взгляд похотливый забыв. А может, и не было никакого такого взгляда – привиделся?

Парень уже сунул два пальца в рот – свистнуть… Да опоздал – книжница сама к чужаку обернулась, заговорила о чем-то. Чудеса! И как не побоялась опоганиться-то? Ну, на то она и святая старица, чтоб не бояться.

Вейно так – бочком – и обошел жальник, не мешая чужим разговорам, не прислушиваясь. А зря!

Подкрался бы, прислушался – много бы чего интересного услышал!

– Да хранит тя Господь, почтненнейшая, – подойдя к Василине, вежливо поздоровался чудак. – Что-то случилось? Пошто знак повесили?

– Ничего, слава Господу, не случилось, – оглянувшись, книжница перекрестилась на обетный крест – высокий, под треугольными досками – крышей. – Просто вещь одну святому старцу передать надо.

Незнакомец почтительно поклонился:

– Обязательно передам, матушка. Что за вещь?

– Вот, – Василина вытащила из-под дохи лестовки. – С Олонца один наш мужик привез. Там передали. Сказывали – для Зосимы Гуреева.

Чужак с поклоном забрал четки, мосластое, узкое лицо его, обрамленное темной бородкою, можно было бы назвать красивым, если бы не пересекавший всю левую щеку шрам. Впрочем, на взгляд иных женщин, вовсе ничего не портивший… лишь придававший мужественности.

– Хочу спросить, – быстро, пока чужак не ушел, промолвила книжница. – Что старец Зосима молвил насчет про гарь?

– Будет гарь, почтеннейшая, – тонкие губы незнакомца искривились в недоброй улыбке. – Устроим. Только на этот раз гарь – не для достойных, а для… опоганившихся!

– Для поганцев?!!!

– Так старец Зосима наказывал. Вы вот что, уважаемая Василина, вы списки подготовьте тех, коих бы, по вашему разумению, в гарь. Поганцев.

– Поняла, – кивнув, книжница едва сумела спрятать довольную улыбку.

Оно ведь и нехудо – от поганцев избавиться! А уж потом, на новом-то месте, в лесах непроходимых, в чащобе, и начать новую жизнь. Без всяких гордецов опоганившихся. Нехудо!

– Поклон мой Зосиме-старцу.

– Обязательно передам. Прощайте, уважаемая Василина.

– И вы прощайте. Даже имени вашего не ведаю.

– То вам не надо, почтеннейшая. Сказано ведь в Писании – во многия знании – многия печали.

Странный он был человек – вестник от старца Зосимы Гуреева, странный. Может быть, даже поганый, из тех, что табачище смолят да хмельное зелье пианствуют. И не из простых мужиков, не-ет – тут никакая чюга не обманет. По разговору похоже, что русский, а повадки – не русские, чужие. И говорит вроде бы уважительно, но… слишком уж по-мирскому как-то. Впрочем, Зосима-старец – человек уважаемый, знает, кого посылать.

А с опоганенными он верно решил! И правда – единым махом от всех лишних избавиться… И в леса. К новой, святой, жизни.

С началом великого пасхального поста на Тихвинский посад пришла традиционная ярмарка, богатя на товары и купцов, несмотря на то, что зима кончалась уже, начинали таять пути-дорожки, все меньше бывало морозов, а больше буранили злые метели, а иногда – на солнышке – уже зачиналась, звенела капель.

В эту-то пору и прибыл на посад вестовой с важным пакетом, полученным воеводой Пушкиным на имя всех троих – его самого, гарнизонного полковника Громова и настоятеля Богородично-Успенского монастыря Боголепа Саблина. В подписанной самим государем грамоте на стенах обители предписывалось обновить пушки, обоз с которыми уже вышел из Санкт-Питербурха и вскорости должен был прибыть.

– Шесть двадцатичетырехфунтовых орудий, – полковник Громов уважительно покачал головой. – Да двенадцатифунтовок – восемь! Еще и фальконеты. Это же какой груз! Теперь понятно, почему гонец обоз обогнал.

– Не только поэтому, – озабоченно отмахнулся Пушкин. – Новые станции ямские зря, что ли, открыли? Государевой почте – завсегда пожалуйста свежие лошади. Быстро доскакать можно! А обоз пушкарский, думаю, на той неделе прибудет.

– Да и гонец говорит тако же, – поддакнул, пригладив бороду, архимандрит. – Тако и ждать надобно. По правде сказать, пушчонки-то наши давно обновить надо бы, почитай, по сто лет некоторым – еще со старой свейской осады осталися.

– Тут, в грамоте-то, сказано, чтоб охрану выслали, – воевода тряхнул грамотой. – Это уж к тебе, Андрей Андреич!

Громов махнул рукой:

– Сказано – вышлем. Завтра с утра и отправлю. А они что, из Петербурга-то без охраны едут?

– С охраной, как же без нее-то? – ухмыляясь в усы, Пушкин опустил глаза и зачитал вслух:

– «Особо указать надобно, что соглядатаи свейские про обоз наш прознать могут, мыслию учинить захватить оный способны!»

– О как! – Андрей хлопнул в ладоши. – Мыслию учинить захватить оный! Хорошо сказано. Главное – ни хрена непонятно. То ли планируют захватить, то ли нет.

– Писано – могут, – пригладил бороду настоятель.

Полковник недоверчиво хмыкнул:

– Могут, ага! А вы знаете, сколько одно двенадцатифунтовое орудие весит, даже без лафета? Побольше шести пудов будет! И это уже не говоря о двадцатичетырехфунтовых. При всем желании ни одному разбойнику по лесам такой груз не увезти. А тракты у нас все под присмотром. Какой тогда смысл на обоз с пушками нападать? Не понимаю.

– Я тоже не понимаю, – согласился воевода. – Однако нам предписано принять все необходимые меры. Ты, Андрей Андреич – драгунские караулы вышлешь, я – по своей части, на торжище людишек пошлю – пусть послушают, что болтают, отче Боголеп – в обители всё подготовит. Орудия-то новые на место старых ставить будем?

– Одначе, так, – архимандрит важно кивнул. – Со старых-то мест вся округа пристреляна – чего зря менять?

– Ладно, – подвел итог воевода. – Посовещались. Что решили – исполним.

Надев треуголку, Громов покачал головой:

– И все же не очень-то мне в нападение верится. Груз-то какой! К тому же – к чему лесным разбойникам пушки? Для них и фальконет-то – тяжел, одна возня, а толку мало.

– Мне тоже не верится, – воевода задумчиво скривился. – Однако, что велено, исполнять будем.

– Так кто бы спорил-то!

– Пождите-ка! – архимандрит придержал гостей – собирались-то, как и в прошлый раз, у него в гостевой келье. – Не знаю, к тому ли весть моя… одначе, на всякий случай – скажу.

Воевода с полковником заинтересованно обернулись:

– А что такое?

– Недели уж три тому… отец келарь мне доложил как-то – дескать, кто-то из мирян выпытывал у послушников, не собираются ли орудия менять в обители. Мол, ведь те, что есть – старые. Я тогда, грешным делом, о выжигах подумал, о люде коммерческом – может, на переплавку старые-то пушки купить по дешевке хотят – там ведь и чугун, и медь. Сами знаете, железье-то нынче недешево. Тако думал… – архимандрит вздохнул. – А теперь вот другими глазами гляжу.

– Про пушки, говорите, спрашивали? – воевода поправил парик. – А кто?

– Да разве теперь сыщешь?

Бьянка купила на торгу лютню, попавшую в сей суровый край бог весть как. Научилась играть самоучкою, и очень быстро – не прошло и трех дней, как невзначай задремавший в канцелярии Громов был разбужен бодрыми, доносящимися из горницы звуками, сильно напоминавшими примитивный рок-н-ролл – что-то вроде Литтл Ричарда или Чака Берри. Полковник и сам невольно стал притоптывать в такт ногою, а потом и подпевать, подтягивать, пока из горницы не вышла супруга. Встав на пороге, подбоченилась, улыбнулась:

– Ну как?

Андрей похлопал в ладоши:

– Неплохо, неплохо. Хоть сейчас в «Америкэн Бэнстед»! Какого-нибудь Фрэнки Авалона ничуть не хуже.

– Ах. Фрэнки, – томно потянулась баронесса. – Он такой душка. Знаешь, милый, я иногда вспоминаю тот мир… такой забавный, добрый…

– Ох, ничего себе добрый! – Громов закашлялся. – Ядерной бомбой шарахнули!

– Он мне даже иногда снится, – подойдя к мужу, Бьянка уселась в креслице рядом с длинным конторским столом, устланным темно-зеленым сукном, уже проеденном в паре мест мышами. И когда только успели, заразы?

– Вот и сегодня, сейчас, после обеда вздремнула, так приснилось, будто я мчусь по шоссе на темно-голубом «Бьюике-Скайларк», на том, который без рычага…

– С автоматической коробкой, – машинально пояснил молодой человек.

– Я – за рулем, а ты рядом сидишь, пиво пьешь из банки. А на заднем сиденье – наши дети – мальчик и девочка.

– Дети?! – Громов с подозрением посмотрел на супругу.

Та вновь улыбнулась, тихо и благостно:

– Ну да. Я ребенка жду. С месяц уже.

– Надо же! – подскочив, Андрей обнял жену, поцеловал в губы. – Ты не говорила…

– Вот, теперь говорю…

– Ах, милая… и… когда, говоришь, примерного?

– Где-то в ноябре, в декабря начале…

– Ага. Так, значит. Значит, так…

Полковник надолго задумался – в принципе, дети должны были появиться, без этого никак. Однако Громов особыми иллюзиями себя не тешил, прекрасно зная, как обстоят дела с детской смертностью в эти не особенно-то благословенные времена, когда женщины из года в год рожали, а в результате из десятка родившихся до подросткового возраста доживало… хорошо, если трое.

Ах. Хорошо бы, если бы супруга любимая не здесь родила… а… там! Дома! Да пусть даже в тех чертовых шестидесятых, все лучше, чем в восемнадцатом-то веке, где ни гигиены, ни прививок, ни антибиотиков, да и вообще, кроме водки, почти никаких лекарств. Банальное ОРЗ – опаснейшая болезнь, которая либо проходит сама собою, либо сводит в могилу, что уж говорить о чем-то более серьезном – бронхите, пневмонии и прочем? Уж это точно – смерть, без вариантов. А сколько младенческих болезней, в нормальном мире без труда вылечивающихся, но здесь – смертельных?

Уйти! Вернуться! Хоть куда бы… Неужели не выйдет? Ведь получалось же, почему бы и на этот раз…

– О чем задумался, милый? – Бьянка заглянула в глаза. – Вижу – о том же, о чем и я… Этот мир – жесток и не очень уютен. И родины я в нем лишена… В Испании мы предатели для всех – и для сторонников Филиппа, и для эрцгерцога Карла. Интересно, кто станет королем?

– Филипп Анжуйский, – не задумываясь, отозвался Громов.

– Ты полагаешь?

– Годика через три – станет. Ценой отказа от французского трона. Это всех устроит.

– И раньше устроило бы, – баронесса вздохнула. – Чего воевать было? Договориться не могли, что ли?

– А мечом помахать?! – невесело рассмеялся Громов.

– Филипп, – Бьянка покусала губу. – Если Филипп, нам с тобой в Каталонию дорога закрыта.

– Тем более! – с напускной веселостью Андрей чмокнул жену в щеку. – Чего нам терять-то? Уйдем!

– Уйдем, – не выдержав, рассмеялась баронесса. – Телевизор купим, по пятницам будем «Америкэн Бэндстед» смотреть, на «Скайларке» ездить…

– Да-а, губа не дура… – Громов уже расхохотался в голос. – Впрочем, полагаю – уйдем. Не туда, так в иное место…

– Для этого корабль нужен, – напомнила Бьянка. – А «Скайларк» наш, бывший «Красный Барон» пока что в лед вмерз. Весны ждать надо.

– Надо, – полковник согласно кивнул. – А потом и отбортовать не худо – подремонтировать. А уж опосля, по первой майской грозе…

– Ох, друг мой. Нам бы еще как-то до Питер-бурха добраться. Меншиков…

– Что – Меншиков?

Баронесса замялась:

– Ну… он против нас быть может. Вдруг кто донос напишет?

– Думаю, написали уже! – вспомнив обиженную физиономию архимандрита, ухмыльнулся Громов. – Ничего, не столь уж путь и долог. И сами – без всякого приглашения – как-нибудь доберемся. Команда на корабле прежняя?

– Да, та же. Юнга Лес к нам в дом частенько захаживал, к Тому. Они сейчас в крепости все – несут по зиме службу.

– Мобилизованы, значит. Ну-ну.

– Ой! – вдруг вскрикнула Бьянка. – Совсем забыла тебе сказать. Вчера мы с Устиньей на рынок ходили, так я там одного человека встретила… С приметным таким на левой щеке шрамом. Думаю – не его я ли средь разбойного люда видела?

Полковник резко насторожился:

– Точно он?

– Ну… в лесу-то я не особо разглядывала. Могу ошибиться. Мало ли со шрамами людей? Война все-таки.

Устинья – смешливая, лет пятнадцати, девчонка, сирота, вела при Громове и Бьянке хозяйство, девка оказалась смекалистая, неглупая и, даже можно сказать – прижимистая, лишних трат себе не позволяла, хоть и хозяйские деньги – а все ж… Подогнала Устинью вдовица Матрена, подружка карела Апраксы Леонтьева, с коей он никак не мог сочетаться законным браком – раскольники обрядов не признавали. Что же, получалось, лучше во грехе жить?

Чернобровая, светлоокая, с темной густой косою, Устинья для своих лет казалась довольно развитой – высокая, статная, с большой упругой грудью, однако ж характер имела робкий, а новую госпожу свою боготворила. Ну а как же по иному-то? Бьянка-боярышня и нраву веселого, доброго, и не бьет, и слова худого не скажет, да и собой мила, пригожа – словно южное солнышко! Повезло Устинье, что и говорить – повезло.

Ближе к вечеру вестовой принес почту – пару постановлений из Санкт-Питербурха. Да одно ведомственное письмо, кое, наверное, больше касалось бы исполнявшего полицейские функции воеводы. Впрочем, верно, воевода Пушкин подобное же послание получил тоже – в те времена (да и не только в те) любили дублировать. Дивидо ет импере! – Разделяй и властвуй!

В письме говорилось о пропажах «младых отроков мужска полу», никому не нужных бродяжек или из – выражаясь современным языком – неблагополучных семей. Не то чтобы этого сильно волновало власти, все подавалось «для сведения», поскольку подобные случаи участились во всей губернии, военной и гражданской администрации на местах предписывалось «бдить и докладывать», дабы подобное воровство не перекинулось вдруг на «народ добрый и справный».

Прочитав письмо, полковник сунул его под сукно, к уже лежавшим там не особо нужным бумажкам – пущай полиция – воевода – расследует, коли заявы будут!

Скрипнула дверь, в канцелярию вновь вошла Бьянка, уже переодевшаяся в длинное зимнее платье из темного, украшенного шелковыми цветными вставками сукна.

– Не отвлекаю, милый?

– Нет. А что такое?

– Да тут Устинья… – баронесса живенько оглянулась и махнула рукой. – Ну что ты жмешься, входи!

– Здрав будь, господине боярин! – Устинья с порога принялась кланяться.

– Ну? – нетерпеливо бросил Андрей. – Сказать чего хочешь? Говори. Только быстрее, у меня дела еще.

– Братец у меня пропал, Егорий, – опустив глаза, тихо произнесла девчонка. – На два года меня молодше, в учениках у сапожника Елисея Старова был. У того Старова, что мастерскую на Романихе держит.

– Та-ак, – побарабанив пальцами по письму, Громов задумчиво скривился. – Ты вон сюда, на лавку, садись и давай-ка излагай поподробней – когда пропал да при каких обстоятельствах?

– Третьего дня пропал, – покорно усевшись, пояснила Устинья. – В пятницу. В воскресенье, в церкви, ко мне Старов, сапожник, подошел, справился – где брат-то? А я и не знаю где. И что думать – не знаю. Седни с утра в мертвецкую, к воеводе-батюшке, сбегала, на бесхозных мертвяков поглядела… Слава господу, нет его там! Там нет… так ведь народ-то сейчас, сами знаете – за полушку медную пришибут, не поленятся. А потом – в прорубь. Ой, Господи-и-и-и… горе-то!

– Погоди, не горюй, – полковник обмакнул в яшмовую чернильницу перо и, придвинув к себе чистый лист желтоватой бумаги, пристально посмотрел на служанку. – Чем сможем – поможем. Братец твой как выглядел-то?

– Такой… длинненький да тощой, почитай, господине, кожа да кости…

– Высокий, телосложения хрупкого, – прилежно записал Андрей. – Глаза, волосы?

– Да, как у меня…

– Волосы – темные, глаза – светло-серые. Стрижка?

– Ась?

– Подстрижен, говорю, как?

– Да никак. С осени не стрижен-то, господине. Волосы темные, длинные…

– Кудрявые?

– Не.

– Значит, прямые. Приметы особые есть? Ну, там родинки или шрамы?

– Шрамов нет, – Устинья задумалась. – А на левом плече – родинка.

– Записал, ага, – удовлетворенно кивнув, Громов продолжил опрос дальше. – Я так понимаю, общались вы в последнее время нечасто. Из посадских?

– Ага.

– А жили где?

– У бабки Баранихи, на Романецкой, – подняв глаза, пояснила служанка. – Она нам родственница дальняя, приютила. Правду сказать, несладко у нее жилося – склочная Бараниха, злая, на расправу скорая. Братец, как в ученики подался, так у сапожника во дворе и жил, в бобыльской избенке, со сторожем да прочими подмастерьями – мастерская-то у Старова большая, он и на заказ, и на продажу шьет – и сапоги, и башмаки с пряжками может.

– Ага… надо тамошних расспросить – вдруг да кто чего видел?

– Я спрашивала уже, господине. Никто – ничего.

– Ладно… еще раз спросим.

Посланные к сапожнику люди – капрал Евсеев и двое солдат – вернулись ни с чем, пропавшего отрока в мастерской уже три дня не видали и в голову не могли взять – куда тот мог пропасть? Нраву Егорий был спокойного, тихого, никаких друзей-приятелей с ним не видали, а у бабки Баранихи он уже второй месяц не жил.

– А чего ему у нее жить-то, господин полковник? – докладывая, ухмылялся в усы здоровяк капрал. – Коли у Елисея-сапожника вовсе не худо! Парни все молодые, зубоскалы, по уму – в войско бы их, да на шведа! Егорий-отрок – самый младшенький.

– Так ты говоришь, Старов – хозяин добрый? – на всякий случай уточнил Андрей. – Значит, насмерть не мог забить. А если случайно?

– Не, – Евсеев отрицательно качнул головою. – Не мог. Елисей – нраву мягкого, то всем известно. Не вспылит никогда, слова грубого никому не скажет, а наказывает всегда – деньгой, и уж тут самой малости не спустит. Оттого-то многие у него не держатся, не привыкли. Да и глаз вокруг – не счесть, мертвяка не вывезти, место людное, Флора и Лавра церква, почитай, в двух шагах.

– Может, людокрады? – предположил полковник. – Иль у вас таких нет?

– Почему нет? – капрал пожал плечами. – Были. Украдут да продадут в татары. Одначе это все ранее надо было делать… или позже. К татарам-то давно дороги раскисли, на севере токмо еще стоят. Так на северах кому этот отрок нужон-то? Думаю, убили его. Зашибли сгоряча, або по пьяному делу… поясок на нем красивый был, баской, так, может, кому приглянулся. Народец сейчас такой – пришибут, и как зовут не спросят. А тело потом – в прорубь, по весне, может, где-нибудь вниз по реке и всплывет.

Выслушав капрала, Андрей задумчиво покивал:

– Мудр ты, Евсеич, и рассудил здраво. Я тоже к тому склоняюсь – что нечего искать. Однако в послании начальственном иное пишут. Вот, взгляни-ка!

Громов протянул письмо.

Покрасневший от похвалы капрал потупился:

– Неграмотен я, господин полковник.

– Не страшно, сам тебе растолкую.

Андрей в двух словах изложил содержание письма, не забыв поинтересоваться у собеседника, что тот по этому поводу думает. Капрал Евсеев, несмотря на туповато-молодцеватый вид и неграмотность, оказался мужиком вовсе не глупым, приметливым и по-житейски сметливым. Вот и по поводу пропавших отроков обещался везде поспрошать, послушать – знакомых у капрала было на посаде – прорва.

– И про обоз с пушками не забывай! – счел нужным напомнить полковник. – Нам его встречать да сопровождать скоро.

– Ну, уж пушки не шибко-то украдешь.

– Понимаю, что не шибко. И все же… Ты посматривай, Евсей. И мало ли – что-нибудь необычное на посаде случится – сразу обо всем докладывай.

Дул ветер, бросал в глаза мелкий злой снег, буранил совсем по-февральски, будто еще и не пахло весной. К приземистому амбару, на пристани, подошли двое, стукнули в ворота – из небольшой, вырезанной в тяжелой створке дверцы высунулся, кутаясь в куцый плащ, замерзший солдатик, посмотрел строго:

– Кто такие? Шумите чего?

Смеркалось. Один из путников, небольшого росточка, кривоногий, потуже запахнул армяк да жалостливо шмыгнул носом:

– Озеревские мы… заплутали. До посада далеко ли?

– Да рядом – вона! – расхохотался солдатик. – Глаза-то протри, лапоть!

– Так не видать же ни зги! Эко, пурга-то! Бог весть, куда сани править?

– Так по дорожке-то поезжайте! Тут всего полверсты…

– Ты бы показал рукою…

– Да ну вас…

Оп! Кривоногий резко дернул караульного за рукав, солдатик не успел и вскрикнуть, как прямо в сердце его мягко вошел длинный засапожный нож! Убитого проворно оттащили в сугроб.

– Один есть, – вытирая нож о снег, ухмыльнулся кривоногий.

Спутник его, высокий, с белесым, на левой щеке, шрамом лишь ухмыльнулся:

– Там еще тоже. Караул. Имена помнишь?

– Да не забыл…

Подбежав к амбару, кривоногий глуховато крикнул:

– Опанас! Иване! Тут бабка Мелентиха перевар принесла. Вы бы глянули – брать ли?

– Перевар? А что на него глядеть-то? Его пробовать надо…

Вышедший из-за ворот караульщик – дюжий усач – тяжело осел в снег. И тоже не вскрикнул – лиходеи действовали умело и четко.

– Интересно, кто это? – поигрывая ножом, прошептал тот, что со шрамом. – Как думаешь, Глот?

– Никак.

– И то верно. Откуда же нам теперь знать. А ну тогда – на удачу… Иван, Иван!!! Тут Опанас… Иване…

– Да что там вам, не распробовать, что ли?

Еще один труп уложили в сугроб так же спокойно и тихо, да переглянувшись, загомонили пьяными голосами.

– Ах вы же ублюдки! – из амбара послышалась ругань. – Ужо я вам посейчас…

Снова сверкнул нож. Вошел в податливое тело…

– Теперь живо! До пересменка не так уж и много, – убрав нож, человек со шрамом деловито распорядился: – Беги за нашими, Глот.

Внизу, на реке, дожидался невидимый отсюда обоз – пять запряженных выносливыми лошадками саней, которые и подогнали к самым воротам, да живенько принялись таскать из амбара увесистые мешки…

Пурга кончилась, стих ветер и выкатившаяся на темное небо луна осветила лежащие в сугробе, уже припорошенные снежком трупы. А обоз с лиходеями уже был далеко – скрипели на излучине полозья…

Громов так и не успел выпить утреннюю чашку хорошего голландского кофе. В двери не то чтобы постучали – забарабанили, словно в ходе какой-нибудь важной баталии.

Сидевшая рядом, за столом, Бьянка вздрогнула, да и сам Андрей с неудовольствием покачал головой да, отправив с каким-то нехорошим предчувствием Тома, сам выглянул следом:

– Что такое?

– Беда, господин полковник! – войдя, доложил капрал. – Склад с пороховым зельем вскрыли. Все, что было, вывезли. Караульных всех перебили. Сами смотреть будете?

– А как же! – Громов схватил висевшую на спинке стула перевязь со шпагой. – Ах, ты Господи… Чую, веселые дела начались!

Все четверо убитых солдат уже были вытащены из сугроба и лежали в ряд на постеленной в снегу рогожке, глядя мертвыми глазами в серое, затянутое облаками небо.

– Ножами, – спокойно доложил Евсеев. – Думаю, по очереди.

Прихваченный с собою писарь – Корнейко – едва не упал в обморок.

– Утром раненько и обнаружили – как новая смена пришла, погоню выслали – да только куда? И вверх по реке, и вниз сунулись – да там уже народу… Ярмарка! И главное – никто ничего.

– Подготовились, – мрачно промолвил полковник. – Время удачное выбрали, и с погодой им повезло. А эти бедолаги… – Андрей оглянулся на трупы. – Явно в нарушение инструкции действовали. Иначе как объяснить? Много вынесли?

– Да, господине полковник, всё!

– Ой, йо-о! – Громов схватился за голову.

Что и говорить, преступление было серьезное – наглое и наверняка тщательно, до мелочей, продуманное, не похоже на местных лиходеев, подобной ушлой дотошностью никоим образом не обладавших. Да и куда им столько пороху?

– И в самом деле – куда?

Андрей и не заметил, как начал рассуждать вслух, и мысли его были тут же подхвачены капралом.

– По мелочи распродавать – опасно, – поглядывая по сторонам, продолжил рассуждения полковник. – Попасться можно запросто, нет?

Евсеев важно кивнул:

– Про то прознаем быстро.

– Можно, конечно, припрятать порох в укромном месте, время выждать. Думаю, так наши тати и сделают. Ну, Платон Евсеич, – Громов искоса взглянул на капрала. – Как думаешь, лиходеев мог видеть кто?

– Могли, – Евсеев усмехнулся в усы. – Конечно, видали. Ярмарке вот-вот конец – разъезжаются люди, а кто и, наоборот, на посад спешит – товарец сбыть залежалый. Кто-нибудь да на пути у разбойников попался. Зелья взяли – не утка, на четырех санях едва увезти, а то и на пяти. Мыслю – на торг людишек надо пустить, у весовой поспрошать, по церквям, у важни.

С этим Громов был согласен полностью – с того и начали, известив обо всем воеводу. С одной стороны – и помощь, а с другой – все равно бы дознался, слухи по посаду ходили, городок маленький – шила в мешке не утаишь.

Действия принесли плоды, не бог весть что, но все-таки обоз из пяти саней встретился по пути аж трем свидетелям, правда, никаких лиц они не запомнили, все были незнакомцы и «озабочены чем-то, смурные, даже словечком не перекинулись».

– Значит, торопились, – сделал выводы Громов. – Спешили. А куда спешили и, главное, почему? Вниз по реке-то – к Ладоге, так выходит?

– Могли и на Новгородский тракт повернуть, и на Московский даже, – Евсеев меланхолично прищурился, глядя на висевшую в углу канцелярии икону. – А могли и на Санкт-Питербурх двинуть, покуда дороги не растаяли.

– Там пороховые мельницы есть, – возразил полковник. – И складов – побольше нашего. Зачем именно из Тихвинского посада везти, рискуя попасться?

– Не знаю, – Платон Евсеич покачал головой. – Может, они в какое другое место все увезли?

– А зачем? Зачем так срочно… И в какое место? – Андрей повернул голову, крикнув в смежную залу, писарю. – Эй, Корнейко! А ну, тащи сюда карту.

– Чего тащить, господин полковник? – встрепенулся парень.

– Чертеж земли тихвинской.

– Понял, господин полковник. Несу!

Прыткий писарь проворно расстелил на столе самую подробную карту с указанием бродов и переправ, с рисунками церквей и прочими художественными излишествами.

– А это что у тебя за флажки? – прищурившись, удивленно уточнил Громов.

– Где? – Корнейко вытянул длинную, с большим кадыком, шею и улыбнулся. – Ах, это. Это я обоз с пушками отмечаю – где он примерно сейчас есть-то. Вы же сами, господин полковник, просили.

– Ах да, – вспомнил Андрей. – Молодец, писарь! А это что за рыбина?

– То омуток, за стремниной – там рыбы пропасть, – охотно пояснил покрасневший от похвалы юноша. – К завтрему там как раз обоз пушкарский быть должен. Прапорец изображу.

– Что-что?

– Флажок.

– Постой-ка, – заинтересовался Громов. – А у тебя уже здесь что-то нарисовано.

– То рядки. – Корней улыбнулся, видно, нравилось ему все объяснять грозному, но не совсем понятливому начальству. – Деревянные. Временные, прямо на льду. Мужики из Липно приходят, сбитнем да кваском торгуют – обозникам то в радость!

– Еще бы не в радость, – ухмыльнулся Андрей. – После такого-то перехода. Небось, там и водку продают?

– А чего бы и нет-то да-ак? – вконец осмелел писец.

– Вот и должны бы тот обоз видеть, из пяти саней.

– Если он туда, господине полковник, дошел, – подал голос капрал.

Вообще, странная вышла компания для обсуждения столь важного вопроса – полковник, капрал и писарь… хотя, в общем – все трое не дураки, а Евсеев к тому же прекрасно знает все местные делишки. Да и Корнейко тоже. Так что для мозгового штурма – в самый раз. Что же касаемо социального статуса, то не в нем сейчас было дело. Что-то зацепило Андрея в разрисованной Корнейкиной карте, он и сам пока не понимал, что…

– Не, Андрей Андреевич, – покачал головой капрал. – Не могли липновские мужики татей видать – рановато было еще. Что они, с ранья водку торговать повезут? Навряд ли там затемно обозы едут… Ничо, скоро пушкарский пойдет – ужо навар себе сделают… ежели начальство обозное позволит.

– Постой, постой, – снова повторил Андрей и, скосив глаза на писца, уточнил: – Так тут, говоришь, омут. Глубоко?

– Уж конечно! Вода воронки крутит – страшно. Тонут многие.

– Ага… – покусав губу, глухо промолвил Громов. – И обоз здесь пройдет пушкарский… И порох украденный куда-то в эту сторону увезли… Смекаете?

– Неужто рвануть вздумали? – ахнул капрал. – Вот лиходеи… А ведь могут, могут!

– А раз могут, так живо мне! – полковник деловито взмахнул рукой. – Проверим – попытка не пытка, не так уж тут и далеко. Всем сбор, через два часа выдвигаемся. Времени-то у нас – в обрез!

– Ах ты ж, Господи! – перекрестился на икону Евсеев. – Помоги, Богородица Тихвинская!