Генерал-губернатор новоявленной российской провинции Ингерманландии Александр Данилович Меншиков встретил Громова, кривя тонкие губы улыбкой, бог весть – то ли насмешливо-издевательской, а то ли Светлейший и в самом деле рад был видеть капитан-командора, пропавшего без вести еще по осени и вот теперь столь счастливо нашедшегося.

– Удружил ты, дружил, Андрей Андреевич, – потирая руки, генерал-губернатор потянулся в кресле и, прищурив светлые глаза, покосился на пышущую жаром изразцовую печь, в кою ушлый служка сноровисто подкинул дровишек. – Нечего сказать – удружил. Вовремя солдатушек на беспоповцев навел, вовремя. Без тебя бы старцы поганые опять бы гарь сладили. Вот ведь душегубцы!

– Рад служить! – вытянулся в струнку Громов.

Сесть ему пока не предлагали, и вообще было не очень понятно – жалует его Александр Данилыч или нет. Судя по последней фразе, вроде бы жалует, но…

– Однако ты у нас в утопших числился, – поскреби редкие усики, Меншиков нехорошо усмехнулся. – А теперь как бы дезертирством не пахнуло!

Андрей дернул шеей, словно ныряльщик, которому вдруг не хватило воздуха:

– Я же объяснял уже, Александр Данилыч, – силою был увезен, в беспамятстве. Потом в себя пришедши, бежал – с обозом… Далее вы знаете.

– Знаю, знаю, – задумчиво покивал вельможа. – За шпека, соглядатая свейского, тебя воевода Пушкин принял. Ну, его понять можно… И вот как, дорогой мой Андрей Андреич, выходит…

Откашлявшись, Меншиков протяжно зевнул и хитро прищурил глаза, чрезвычайно живые, бегающие и не выражающие абсолютно ничего. С таким взглядом обычно отправляют на виселицу или на галеры, однако – могут и произвести в генералы.

– Выходит, что ты у нас и герой и… дезертир!

– Дезертир?!

– Очами-то не сверкай, господине! Так оно и выходит, – тряхнув пышным париком, генерал-губернатор строго посмотрел на собеседника, взяв прислоненную к креслу трость, пристукнул ею об пол. – Так-так! И вот что решил я, волею пославшего меня государя нашего императора Петра Алексеича. Оставаться тебе, капитан-командор здесь, на посаде! По крайней мере – до весны, как Нева-река да море очистятся. Чего тебе сейчас, по зиме-то, на корабле делать? Пьянствовать разве что. На Украину тебя с собой взять тоже не могу – покуда туда, да обратно, – а летом ты в Питербурхе надобен… Возможно.

Меншиков самолично налил себе стопку из стоявшей на столе серебряной фляги и, не предлагая Громову, выпил. Крякнув, вытер усы, занюхал расшитым золотой нитью обшлагом, задумался.

– Что значит – возможно? – набычившись, прямо спросил Андрей.

Вельможа склонил голову набок:

– А то и значит – как себя здесь проявишь, так службишка твоя и пойдет. Константин Иваныч, воевода – он здесь бургомистра вместо, а на зимние квартиры полк пришел – свейских рубежей охранение. Небольшой полк, гарнизонный, так, между нами говоря, мелочь – всего-то с батальон или даже с роту… вот ты, Андрей Андреевич, ее под свое командование и возьмешь! В том тебе и наказание – ссылка, уж как ни говори – но с другой стороны – и награда – высокая должность! Ты ведь у нас кто был? Капитан-командор, кажись? По-сухопутному, считай – подполковник. Ну а нынче целым полковником будешь… пока считаться.

– И что я должен буду в этой должности делать? – справившись с удивленьием, уточнил капитан-командор.

– А что нужно, то и будешь! – Александр Данилович вальяжно расхохотался и, наконец, махнул рукой на стоявший невдалеке от стола стул. – Да ты садись, в ногах-то правды нету.

Поблагодарив вежливым кивком, Андрей уселся, без особых усилий изобразив на лице подобающее складывающейся ситуации усердие и даже некоторый трепет.

– Ничо, не боись! – Меншиков вновь наполнил водкой стакан, пододвинул Громову. – На-ко вот лучше, выпей.

– За здоровье его величества царя Петра Алексеевича! – патриотично вскочив на ноги, выкрикнул капитан-командор и, запрокинув голову, выпил стакан махом.

– Молодец! – одобрительно хмыкнул генерал-губернатор. – Да ты не мельтеши, сядь. Во-от. Про должность свою спрашиваешь? Так она для того, чтоб на посаде да во всей округе порядок был.

– А воевода? – Андрей снова удивился. – Онто чем занимается?

Меншиков махнул рукой:

– Да тем же самым! Только – недоимками больше. Ежели уж не справится с налогами – так ты ему в том подмогнешь. А так, у тебя больше дело воинское – смутьянов вылавливать, да и вообще всех в кулаке держать. Воров, буде появятся, к ногтю, соглядатаев свейских вылавливать и всех прочих. Дознание и сыск волею государевой производить!

– Понятно.

Как историк, Громов прекрасно понимал, зачем вводить две административные конторы, занятые примерно одним и тем же – затем, зачем их всегда и вводили! КГБ и ГРУ, РСХА и Абвер… Это неплохо, когда силовые структуры промеж собой конкурируют, да друг на друга доносят. Старо, как мир – разделяй и властвуй. Вот и тут, на посаде – нынче двоевластие: капитан-командор и воевода. Да! Еще и третья власть имеется – монастырь, архимандрит Боголеп Саблин!

– Про обитель не забывай, – точно подслушав мысли, посоветовал Меншиков. – Архимандрит местный большой вес имеет, открыто супротив него не выступай, но уж ежели совсем страх потеряет – можешь и из пушки по монастырю пальнуть… так, для острастки. И вот еще что, чуть не забыл… – снова подвинув Громову стакан, Александр Данилович понизил голос: – До государя нашего Петра Алексеевича слухи дошли, будто бы людишки торговые в Швецию тайно ездят – покупают у торговцев тамошних крицы медные, тайком везут, продают задорого. Так вот, государь в грамотах своих наказал, дабы купчишек таких предерзких выискивать да хватать, чтоб мало не показалось.

– Выищем, – пожал плечами Андрей. – Подумаешь, эко дело!

В голове после выпитой натощак водки приятно шумело, мысли становились вольными и даже немножко путались, а в душе играла радость – вроде и неплохо всё складывалось! Могло быть и куда хуже.

– Грамотцы те, насчет меди, и у воеводы, и – думаю – у архимандрита Боголепа имеются, – между тем продолжал генерал-губернатор. – Но ты особенно-то это в голову не бери, не сыщешь купчишек, так и пес с ними, немного от них вреда. Тут в другом дело – как бы кто другой – воевода или архимандрит – их скорей тебя не сыскали да к государю с докладом не сунулись. Вот то для тебе нехорошо будет, так что думай, смекай… Ну что, господин капитан-командор? – Меншиков неожиданно подмигнул собеседнику и весело расхохотался. – По третьему стакашку, а?

– По третьему, – согласно кивнул молодой человек.

Как сказали бы местные: попробуй тут не согласись да-ак!

– У меня к вам одна просьба имеется, господин генерал-губернатор. Разрешите обратиться?

– Просьба? Ну что ж.

– Хотелось бы супругу из Санкт-Питербурха выписать? Чтоб приехала.

– Приедет, – улыбнулся Меншиков. – За тем дело не станет. Лично похлопочу!

– Вот за это, Александр Данилыч, спасибо!

Из всех офицеров расквартированного на Тихвинском посаде драгунского полка (вернее, того, что от него оставалось), окромя старого своего знакомца, поручика Ивана Уварова, заместителя командира одной из рот, новоявленному господину полковнику больше всего запомнились лишь некоторые. В их числе вечный секунд-майор Виниус Варт (то ли голландец, то ли датчанин, заядлый картежник и любитель выпить), вечно угрюмый и замкнутый в себе долговязый ротный – капитан Бердяев, и розовощекий подпоручик Николай Ушников, красивый круглолицый молодец, чуть помоложе Андрея, этакий ура-патриот, по всем замашкам – слуга царю – отец солдатам или что-то вроде, обожавший кричать здравицы «За государя и Отечество» по поводу и без. Громову такие люди не нравились, в тех, кто настырно вопит: «Россия, вперед!» умудренный жизненным опытом капитан-командор давно видел либо дураков, либо ханжей и сволочей, каких мало.

Кстати, именно Ушников предложил собраться как-нибудь вечером – «в честь нового господина командира». Дождавшись, когда уехал высокий гость – Меншиков, – собрались и пили почти всю ночь, так уж было положено. На сей «ассамблеи» присутствовал и воевода Пушкин – ну как же было не пригласить? Константин Иваныч вновь изображал из себя доброго «дедушку Ленина», щурился, пил, закусывал и с новым начальником гарнизона общался по-свойски, недавнее прошлое не памятуя и не вороша – мало ли что там было?

Архимандрит Боголеп Саблин на подобное сборище, конечно же, не пришел бы – не позволял сан, вот и не звали, сам Громов, в сопровождении господ офицеров, нанес визит в обитель буквально на третий день после попойки. Честно отстоял службу, помолился, приложился к Богоматери Тихвинской, после чего вкусил постную трапезу совместно с архимандритом и старцами.

Таким образом, с официальной частью представления нового «господина полковника», как все, на сухопутный манер, кликали теперь капитан-командора, было покончено быстро. Столь же быстро пронеслась и неофициальная часть, включавшая в себя визиты представителей двух богатейших тихвинских семейств – Шпилькиных и Самсоновых, – сделавших себе состояние на скупке выморочных земель, торговле лесом с пенькой, а также – как сильно подозревал Громов – и на контрабандном ввозе меди.

Онисим Шпилькин – тощий и долговязый, этакая жердина, вроде капитана Бердяева, с бритым до синевы лицом, в богатом европейском кафтане и парике, – стараясь произвести впечатление, обильно вставлял в речь иностранные слова, смысл которых понимал явно с трудом, а то и вообще произносил безо всякого смысла, типа «в данной предистинации я бы счел за лучшую куртуазность прелюбезно презентовать вам, господин полковник, небольшой скромный дар».

Упомянутый местным олигархом «небольшой скромный дар» оказался банальнейшей взяткой в виде дюжин золотых червонцев, под которые новоявленный командир бравых драгунов с готовностью подставил карман, однако тут же велел принести чернила с перьями и самолично составил подробную опись «добровольного внесения на нужды государства Российского».

Составил, присыпал аккуратно песочком да протянул грамоту гостю:

– Тут вот я расписался. А тут – вы приложитесь, уважаемый господин Шпилькин… Ага!

Второй посадский толстосум, Алферий Самсонов, оказался полной противоположностью своему конкуренту – коренастый, невысокого роста, но с огромным животом, настоящим «боярским» пузом! Плюс – окладистая рыжеватая борода, да бобровая шапка, закрывавшая покатый низенький лоб. Казалось бы – вылитый неандерталец, однако же маленькие темные, под кустистыми бровями, глазки светились умом и некой житейской хитростью, столь свойственной небогатым купцам и крестьянам. Собственно, из крестьян-то Алферий и вышел, а вот Шпилькин – из лоцманов.

Говорил Самсонов плохо – как-то коряво, медленно, да все время приговаривал протяжное – во-о-от! Вернее – «о-от» – глотал «в», вот так и выходило.

– Мы ить, батюшка, тут одначе, что и хотели бы, да архимандрит грит – неможно, о-о-т.

Взятку, однако, сунул проворно, умело – правда, не золотом, а собольими шкурками – «рухлядью мягкой».

Хитрый Громов опять всю «рухлядь» переписал, принял, а сославшемуся на неграмотность олигарху велел приложить палец.

Все правильно. А зачем от кого-то зависеть? На государевы нужды – и точка.

Громов писал сам не от хорошей жизни – как выяснилось почти сразу же после вступления в должность, с хорошими писарями на посаде была напряженка. Нет, грамотные-то люди, конечно, имелись в куда большем количестве, нежели, скажем, в среднем по России, все же Тихвинский посад – один из старинных центров иностранной торговли, а в таком деле неграмотным туговато. Но вместе с тем все хорошие писаря уже были разобраны – кто в монахи, кто в солдаты, так что в драгуны никого не оставалось!

Андрей по этому поводу возмущался:

– А что же? При прежнем-то полковнике, Джексоне, никакого писаря не имелось?

Бывший крепостной Гаврила Изметьев, молодой, лет тридцати пяти, мужик, ныне приставленный к «полковнику» в качестве слуги-ординарца и – как сильно подозревал Андрей – тайного соглядатая, – всплеснул руками:

– Дак, как же не имелось-то, батюшка? Был писарь, был. Хороший такой паренек, Корнеем звали. Тихий такой, стало быть, из посадских.

– И куда же он делся? От государевой службы сбежал?!

– Да кабы так, батюшко! Не, не сбежал.

– Так… умер, что ли?

– Да, тьфу-тьфу – стало быть, жив. Правда, в железьях ныне.

– В каких еще железьях? – Громов грозно вкинул брови. – Кто посмел без моего приказу?

– Так до вас еще, господине… – ординарец смущенно потеребил реденькую бородку. – Когда старый-то полковник, Микола Иваныч, в отставку по старости, стало быть, вышел да съехал, сей же час воеводы-батюшки людишки за Корнейкой метнулись, знали, что добрый писарь.

– Ага! – хлопнул в ладоши капитан-командор. – Значит, это воеводы проделки? Ну Константин Иваныч!

– Не, господине полковник, не воеводы, – Гаврила отрицательно покачал головой. – Воеводские-то не успели. Монаси Корнейку допрежь их в обитель свели. Там он теперь и сидит, писарь-то, в послушниках… али покуда – в яме.

Выслушав слугу, Андрей призадумался – выходило, что беспредел творил сам архимандрит Боголеп Саблин. Крутость свою показывал! Ну-ну… Терпеть этого было никак нельзя – сегодня писарь, завтра – еще кто-то, по посаду быстро слухи пойдут, глядь – и никто уже «господина полковника» в грош ставить не будет! Такие дела надобно пресекать на корню – и быстро.

– Эй, Гаврила! А что – точно монастырские писаря увели?

– Люди монасей видели. Прямо вот сюда, в присутствие, и зашли, да взяли Корнейку под Руки.

– Угу, угу, – Громов задумчиво покивал, прикидывая, как половчее исполнить столь важное дело, чтоб и своего добиться, и архимандриту Саблину показать – одначе без лишнего унижения? – кто на посаде хозяин.

– Ты вот что, Гаврила… Онфима, звонаря монастырского, знаешь?

– Длинный такой, сутулый? – задумался слуга.

– Он и есть.

– Не, господине. Близко-то не знаком.

– Это плохо, плохо… – теперь пришла очередь капитан-командора задумчиво покусать губу. – А позови-ка ко мне, Гаврила… ммм… О! Поручика Уварова ко мне позови, Ивана.

Келарь Ипатий, мосластый, звероватого вида монах в длинной, истрепавшейся местами рясе, размашисто перекрестившись, вошел в подвал, поднимая повыше свечку. Услужливый юркий послушник, забежав вперед, отворил лязгнувшие двери. Пахнуло сыростью и застоявшимся дымом – сложенную в подвале печку все же приходилось топить, дабы не дать вымерзнуть томящимся в монастырской темнице узникам, в большинстве своем раскольникам либо схваченным за недоимки крестьянам.

– Корнейко-отрок где? – покашляв от дыма, Ипатий подозвал служку.

– А вона, отче! – угодливо изогнулся тот. – В уголку дальнем.

Монах ухмыльнулся, пригладил бороду:

– Чую, чую – мочой да калом разит!

– Так ить там и до отрока сиживали…

– Свечечку подержи, человеце… Инда, и скамеечку принеси.

Чуть обождав, Ипатий уселся, глядя в темноту за частой железной решеткою, которую вовсе не спешил открывать. Посидел, хмыкнул и тихонько позвал:

– Корнейко-писарь тут ли?

– Тут, отче, – запоздало отозвались из-за решетки жалобным, едва слышным голоском. – Я – Корнейко.

– Сидишь? – ухмыльнулся келарь.

– Сижу, отче, – усевшись на сырой, пропахшей мочою соломе, писарь угрюмо кивнул.

Обернувшись, Ипатий повелительным жестом подозвал служку:

– А ну, свечечку-то повыше подыми. Так.

Поглаживая бороду, монах с минуту сидел молча, внимательно разглядывая узника, насколько здесь, в полутьме, вообще можно было хоть что-нибудь разглядеть. Писарь Корнейко – худой, безусый, с длинными, перевязанными тоненьким кожаным ремешком волосами – сверкнул глазищами и вдруг неожиданно зло буркнул:

– В монаси не пойду!

Келарь чуть со скамейки не упал от столь богомерзкого заявления! Крякнул, покачал головой да, сжав кулаки, сплюнул, осклабился:

– Ишь ты… не пойдет он. Да кто тя спрашивает-то?

– Все равно не пойду… – набычился юноша. – Не по-божески это, чтоб силком…

– А то не тебе решать, червь!!! – привстав, Ипатий хватанул кулаком об скамейку – та жалобно скрипнула, силища-то в руках монаха была!

– Сгнить тут хочешь? – неожиданно расхохотавшись, промолвил келарь. – Так и подыхай. А в послушниках-то не худо. Каша, почитай, каждый день, яйца, а в скоромные дни – и мяско, и дичина. Об пище думать не надобно, токмо дело свое делай да почаще молись. А?

Отрок не отозвался, упрямо уставился очами в пол.

– Ты гордыню-то свою усмири, – зловещим шепотом посоветовал Ипатий. – Не то мы сами усмирим, и быстро. Что в монаси не хочешь – понятно, знать, зазноба какая есть… Так мы ее сыщем, не сумлевайся… мы быстро…

Писарь дернулся было, вскинул глаза… и тут же уселся обратно.

Монах хохотнул, поднимаясь:

– Угадал я, смотрю. Ну посиди пока, чадо.

– Господи, Господи, – после ухода келаря молился Корнейко. – Не погуби Катерину, она-то ни в чем… Господи… А если и в правду найдут? Так что сделают? Неужто и впрямь, силком – в постриг. Да разве можно такое?

Спросив сам себя, отрок сам себе и ответил: можно! Цариц да боярынь силком постригали, Анну Колтовскую хотя бы вспомнить, что уж о простой посадской девушке говорить? Катя, ах… Хорошая девушка, красивая, как весеннее солнышко – светлоокая, с косою соломенной, и нраву веселого, смешливого даже. Да и родители у Катерины – хорошие люди, отец, Серафим Григорьевич, из коры березовой туеса да всякую прочую мелочь делает, на торгу продает, матушка… Не богатая семья, но и не бедная, его – сироту Корнейку – как своего приняли, дочки не пожалели. Так ведь Корней-то, хоть и сирота, а все же не гол-сокол, человек при должности – писарь! И жалованье – пусть и от случая к случаю, но все ж… и подарки. Да и подработать всегда можно – письмишко кому написать, бумагу какую составить. С голоду-то помереть не можно! Так что не нужно никакое монашество, постриг – коли с Катериной сговорились уже, осталось родителей уважить да засылать сватов.

Боже, как складывалось-то все хорошо! А тут – постриг… Налетели третьего дня монастырские служки, похитили, увели силком, в подвал бросили. Не по-божески то и не по-человечески тоже – одначе как супротив силы попрешь? Раньше-то можно было господину полковнику пожалиться, а теперь кому? Разве что воеводе – так то раньше нужно было, а сейчас-то уж…

Скрипнула дверь, впустив узкий луч дневного, призрачно-серого света – видать денек-то нынче выдался пасмурный, промозглый. Вошел служка и с ним еще кто-то… щепок принесли, стали кидать в печку, закашлялись.

– Оконце-то бы пробить поболе, – пожаловался один. – Надо бы отцу келарю сказать.

Другой засмеялся:

– Э-э, брат Онфиме! Коли оконце-то поболе – так, глядь, и вылезет кто! Лови потом.

– Да-а, одначе, прав ты, брате.

– Конечно, прав! Эт те не на колокольне.

– Там другое нужно… Писарь-то сидит ли еще?

– Сидит. Куды ему деваться?

Внимательно выслушав вернувшегося с докладом поручика Уварова, бывший капитан-командор, а ныне – полковник – Громов в задумчивости заходил по горнице, запинаясь о многочисленные сундуки и конторки – обставить присутствие новой, уже заказанной, мебелью, еще не успели, но должны были вот-вот. Деньги – подарки от местных богатеев, слава богу, имелись, теперь их нужно было потратить с умом, так, что любой человек, входя в государственное учреждение – и не в какое-нибудь там, а в воинское, в личную, господина полковника, командира третьего драгунского полка, канцелярию! – испытывал почтение и, может быть, даже трепет. Огромные, под темно-зеленым сукном столы, массивные подсвечники, портреты…

– Так, говоришь, где писаря держат? – отвлекаясь от «мебельных» мыслей, переспросил Андрей.

– В подвале, господин полковник! Под трапезной, где продукты, – поручик молодцевато вытянулся. – Невдалеке от надвратной церкви.

– У ворот, что ли?

– У них. Только на ночь ворота те запирают, – подкрутив усы, продолжил доклад офицер. – Доски там крепкие, новые…

– Плевать на ворота, – резко перебил Громов. – Хорошее двенадцатифунтовое ядро… Пушку на санях подвезем… Да! И барабанщики – как дам знак, чтоб от всей души лупили.

– Ой, господин полковник… – поручик с сомнением покачал головой. – А не круто ли берем?

– Ничего, – скривив губы, успокоил Андрей. – Не круто. Ведь свое забираем, чай, не чужое! А то ведь совсем архимандрит страх потерял – сегодня писаря увел, завтра – мебель вывезет, а послезавтра – что? Канцелярию по бревнышку разберет?

– Так, – согласно кивнув, Уваров снова вытянулся, спросив уже по-деловому – сколько именно брать с собой людей – хватит ли роты?

Громов озадаченно поскреб пальцами подбородок:

– Роты, думаю, многовато. Орудия, плюс к нему – обслуга… Хватит и плутонга под командованием какого-нибудь ухватистого капрала. Сыщется таковой?

– Да, господин полковник. Сыщется! – радостно уверил поручик. – Некий Платон Евсеев, из местных. Раньше у воеводы Пушкина служил, да тот его выгнал – за узниками не уследил.

– А, Евсеев! – вспомнил Андрей. – Как же, как же, знаю. Добрый капрал, знающий! Так он у нас теперь?

– Третьего дня подал прошение.

– Вот в этом-то деле капрала сего и проверим.

Капрал Евсеев лицом в грязь не ударил, писаря освобождали со всем старанием – с пушечной пальбой, с барабанным боем! Подъехав в сумерках к воротам, резко развернули сани, бабахнули так, что тяжелые створки враз слетели с петель, только щепки кругом полетели, а правивший караульную службу монах от неожиданности покатился кубарем с лестницы вниз, в сугроб!

Тут же запела труба, забили барабаны, и солдатушки с факелами, с фузеями наперевес браво двинулись к трапезной – трясущийся от страха послушник не успел убежать, гремя ключами, отворил двери.

Из узилища освободили лишь одного человека – Корнейку-писаря, – после чего организованно ретировались, опять же – с барабанным боем. Благодаря заранее произведенной разведке (где искать похищенного писаря – узнали точно), вся операция заняла минуты три-четыре, так, что пробудившиеся ото сна архимандрит с келарем, прибежав к трапезной, обнаружили лишь разбитые в щепки ворота да ошарашенно хлопавших глазами монахов.

– Да я вас ужо! – потрясая посохом, ярился отец-настоятель. – Что тут было-то? Свей?

– Не, святый отче! Не свей. Кажись, свои.

– Свои?! Да как они посмели? А вы хороши! Что стояли-то? Что в колокол не грянули?

– Так звонаря не нашли…

– Не нашли… Ухх!!! – архимандрит снова замахнулся посохом, да, с остервенением плюнув, зашагал обратно в келью, велев монахам завтра с утра заняться ремонтом.

Боголеп Саблин вовсе не был напыщенным глупцом, каким казался с первого взгляда, и кто совершил налет, догадался сразу, как только узнал, кого именно солдаты вытащили из узилища. Обиду затаил, да, однако доносы, понимая свою неправоту, пока не писал – будет, представится еще случай. Поплевался, поругался, перекрестился да махнул рукой – ладно, на этот раз господин полковник победителем вышел… поглядим, как оно в другой раз будет.

Громов поселился здесь же, в присутствии – высоких добротных хоромах с обширным двором, выстроенных лет двадцать назад и в начале века конфискованных для государевых нужд у какого-то неистового местного раскольника, ближайшего соратника и последователя самого Геннадия Качалова, бывшего у староверов в огромном авторитете. Хоромы располагались в центре посада, наискосок от пятиглавой деревянной церкви Святого Никиты-епископа, тут же, в просторной избе, размещалась караульная, где жили служащие при канцелярии бобыли, солдатушки же по цареву указу стояли постоем в домах посадских.

Слуга новоявленного полковника Гаврила, по наказу хозяина прикупил на рынке сукна на кафтаны, да вот беда, сукно-то оказалось гнилое – расползалось, хоть и поставлено было с мануфактур самого генерал-губернатора… как прекрасно знал Андрей – неистового и беззастенчивого ворюги.

– Что же ты меншиковское-то взял, – примерив ту же разошедшийся по всем швам кафтан, корил слугу Громов. – Надо было немецкое.

Немецкое тут же и купили, хорошее, темно-голубое; местный знаменитый портной, живший неподалеку, на Большой Проезжей, живенько пошил и кафтан с камзолом, и епанчу-плащ, и короткие штаны – кюлоты. Золотые пуговицы, шелк на рубахи, чулки, банты да туфли с ботфортами продавались у купцов в лавках задорого – ну да господину полковнику цену скостили – за-ради дружбы с новой воинской властью.

Новый командир гарнизона, естественно, был зван во все приличные дома, особенно к Шпилькиным, славившимся своими европейскими нравами. Что, впрочем, в отличие от многих других российских городков, на Тихвинском посаде за диковинку никогда и не почиталось – многие исстари торговали со Швецией, частенько бывали в Стокгольме, заводили изящную европейскую мебель, стеклянные переплеты, книги… даже устраивали во дворах фонари.

Вот и Шпилькины были из таких, и многие из простого посадского народу – тоже. В том числе и вдовица Матрена, гражданская супруга нерадивого раскольника Апраксы Леонтьева, коего Громов навестил, как только уладил все свои первоначальные дела. Навестил не то чтобы тайно, но и особо не афишируя – он-то нынче полковник, а Апракса кто?

Тем не менее встреча вышла теплой. Карел поначалу скромничал, краснел даже – не думал, не гадал, что его случайный знакомец вдруг окажется столь важным господином. Громов взял с собой водки – выпили по одной, по второй, по третьей – тут-то беседа и пошла, покатила со всей необходимой живостью, словно карета с хорошо смазанными осями.

Сидели в Матрениной избе, хорошо сидели – сопровождавший хозяина ординарец Гаврила метнулся за добавкой, впрочем, больше полштофа потом не осилили – просто говорили, болтали за жизнь.

– А Вейно с Онфиской твоей как? – живо интересовался гость. – Не забижают их в деревне?

– Не-е, – смеялся карел, – Не забижают. Боятся! Да хочешь, Андрей Андреич, так сам у них спроси – у меня они посейчас, гостюют – на торг приехали.

– Что, хомуты привезли? – вспомнив мастерскую, полковник не сдержал улыбки.

Апракса засмеялся, показав крепкие желтые зубы:

– И хомуты, и ягоды, и дичину Да много всего! Вейно, вишь ты, охотник добрый да рыбак, а Онфиска торговать горазда – полушка мимо не пролетит.

– Ишь ты! – уважительно хмыкнул Громов. – Кто бы подумать мог? Частная, блин, предприни-мателыпа… А у меня так никогда к торговому делу душа не лежала. Так, говоришь, гостюют они нынче у тебя?

– Гостюют, господине. На моей избе сейчас, а я вот тут, у Матрены. Там и дети Матренины – у меня.

– Так что же гости-то твои не зайдут, не заглянут? – полковник непритворно возмутился, даже взмахнул рукою, едва не задев штоф. – Или видеть меня не желают?

– Да желают, Андрей Андреич! – переставив штоф, громко возопил карел. – Как не желать? Токмо стесняются очень.

Громов тут же расхохотался, запрокинув голову и искоса поглядывая на висевшую на стене картину с парусником:

– Ха! Стесняются они! В мирскую-то избу ко мне бегали – не стеснялись! И на пилевню.

– То другое…

– Да понимаю, что другое, – отмахнулся Андрей. – Не ведали тогда, кто я, в каком звании. А нынче вот… Понятно все. Ну, не сиди же! Зови!

– Ах, Матрена-то в амбар ушла, – обернувшись, Апракса выскочил из-за стола и схватил шапку. – Ничего! Сам сбегаю… Я живо!

– Давай, давай, – снова рассмеялся гость.

Он, конечно, знал обо всем, что делалось на Озеревском погосте, хоть дознание по тому делу проводил воевода Пушкин, да тем не менее – Андрей многим интересовался (чай, озеревцы не чужие), к воеводе захаживал, вопросы задавал – и получал ответы, никакой тайны Константин Иваныч из следствия своего не делал. Да и не сделать – всех-то в узилище не посадишь, даже главного зачинщика «гари» – Зосиму Гуреева – и то упустили, сбег чертов старец в леса, где-то там и укрылся в самом глухом скиту… А, скорее всего, как предполагал умудренный жизненным опытом воевода, обратно в олонецкие земли подался.

Зато святого отче Амвросия взяли в оборот, и взяли крепко! Пытать, правда, не пытали – у Пушкина вполне хватало ума не плодить новых мучеников – однако суд провели быстро, признали старца соучастником, да сослали в Нижний Новгород, под надзор, чтоб здешний народец лишний раз не подзуживал. В Озереве, кроме нескольких замшелых стариков, никто об Амвросии особенно не сожалел, даже книжница Василина, сумевшая хитрым образом выйти сухой из воды, отделавшись, так сказать, легким испугом. Однако и Василина покуда притихла, девчонок больше не забижала, к власти не лезла, добросовестно изображая смирение. Догадывалась – ежели что, – донесут запросто, хоть народ все кругом веры правильной, старинной, да на шею больше сесть не позволит, тем более – торговые да ремесленные дела у озеревских раскольников шли хорошо, с большой прибылью. На общем собрании пока раскольники здраво решили обходиться совсем без «старца», старостами же избрали Фелофея и Федора. Последнего – заочно, Федор еще не вернулся из Олонца, хотя вот-вот и должен был.

Веры своей озеревцы держались накрепко, но без фанатизма, который нынче, в виду отсутствия старцев и наличия неплохой коммерческой перспективы, разжигать было некому… не считая книжницы Василины, на время, впрочем, притихшей. Власти мирские – в первую очередь воевода – относились к раскольникам как к неизбежному злу, но вполне терпимо. В торговлишке их не прижимали, а тягло беспоповцы всегда платили исправно. Конечно, архимандрит Саблин имел на то совсем другое мнение… которого покуда никто не спрашивал и спрашивать не собирался.

– Здрав будь, господине Андрей Андреевич! – войдя в избу, Вейно с Онфиской поклонились с порога.

Кланялись бы еще, да Громов, подбежав, усадил их за стол практически силой, послал было Гаврилу за водкой… да вовремя одумался – сильно хмельного местные староверы не пили, разве что квасу да иногда – бражицы.

От натопленной печки несло жаром, молодые раскраснелись еще и от этого, не только от того, что сильно стеснялись, скромничали.

– Ну, ну, ребята! – подмигнув, подбодрил Андрей. – Что такие пунцовые-то? Прямо как раки.

Вейно расстегнул ворот рубахи и тут же потупился:

– Так, господине, жарко!

– Ага, – рассмеялся полковник. – Жарко ему! А ты, Онфиса, – чего в платке паришься? Или меня боишься?

Девушка повела плечом:

– Да нет, господине. Вы человек добрый.

Глянув на суженого, Онфиса сняла платок. Пригладила руками светлые, как лен, волосы, забранные синей атласной лентою, сверкнула голубыми очами – ну до чего же хороша!

– Ты, Онфиса, по-прежнему у Василины живешь?

– Нет, – зарделась девчонка. – У Вейно. В их доме пока.

– К осени наши нам отдельную избу поставят! – не удержавшись, похвастался юноша.

Громов всплеснул руками:

– О! Тогда и свадьба!

– Нет, – Онфиса дернулась. – Мы ведь ваших обрядов не признаем. Но и не живем свальным грехом, как про нас рассказывают. Жены-мужья – все, как у людей. Только лучше.

– Это почему же лучше? – Андрей искренне изумился. – А старцы ваши? А «гари»?

– «Гари» – да… бывают, – посмурнела лицом девчонка. – Одначе в вере нашей да в жизни – никто не указ! Как это – попа нам присылать будут? А мы же на что? Сами старца выберем.

– Выбирали уже, – подначил Андрей. – На свою голову.

– Ну… не всегда же все гладко бывает.

Юная раскольница на своем стояла крепко, обычаи да веру дедовскую в обиду не давала даже полковнику, однако при этом, ничтоже сумняшеся, нарушала все мыслимые запреты, за что, по всем староверческим законам, должна была воспоследовать самая строгая епитимья. Однако Онфиса, казалось, ничуть того не боялась – сидела с мирским, беседовала предерзко, да с простоволосой-то головой – вот уж бесстыдница!

А когда Громов чуть подколол, пояснила:

– Это все для дела нужно торгового. Мы же тут не просто так приехваши.

– А чего это именно тебя решили послать? Девку-то?

Онфиса опустила глаза:

– А потому, господине, что я денежный счет знаю, и все монеты одну в другую могу перевести – сколько чего в серебряных талерах, в рублях, в золотых червонцах.

– Иди ты! – не поверил Андрей Андреевич. – А ну-ка, медяхи мне все назови.

– Полкопейки – деньга, полушка, полполушки… – деловито перечислила девушка. – Серебряные – копейка, пятикопеечник, гривенник, полуполтина, полтина…

– А рубль-то позабыла, дщерь!

– Вовсе и не позабыла, – Онфиса обиженно поджала губы. – Будто, господине полковник, сами не знаете – в рублях-то считают только.

– Ай, молодец, девочка! – не выдержав, похвалил Громов. – Ай, молодец… А вот… дукат! Это что такое?

– Монета такая, золотая, фрязинская… но ее и во многих других землях чеканят. У нас червонцем прозывается.

– Молод-е-ец! – Андрей посмеялся, а затем спросил:

– И кто же тебя всему этому учил?

Онфиса отозвалась уклончиво:

– К нам на погост разные люди захаживали. Рассказывали много чего – а я слушала, запоминала.

– И по-русски ты, я смотрю – шпаришь получше своего жениха! Ладно… Давайте-ка кваску!

Для Громова уже не составляло никакого секрета, кто в новой семье – Вейно или Онфиска – будет за главного, это уже сейчас было хорошо видно. Вейно – молчун, хоть и себе на уме, а вот Онфиска – прирожденный лидер, умная, такую бы к хорошему делу приспособить, к нужному…

Слова за слово, полковник снова вызвал девчонку на разговор, вытащил, словно бы между прочим, из общей беседы, расспросами – что, мол, на погосте делается, да кто как себя ведет, нет ли каких людей новых… Да и хорошо бы ему, бывшему капитан-командору, а ныне полковнику Громову накрепко и достоверно знать, что в Озереве и округе делается? Даже самая мелочь важна – та, что из общей канвы выбивается.

– Понимаешь, Онфиса, в местах ваших лазутчики свейские запросто объявиться могут.

– Хо! Лазутчики! – неожиданно засмеялся Апракса. – Что им там делать-то?

– Да-да, – Онфиса тоже улыбнулась. – Места у нас глухие. Скорей, не свей – разбойники, тати.

– Ну, разбойники – это к воеводе, – Громов почесал подбородок. – Хотя… и про них мне нехудо бы знать. Ты, Онфиса, часто ли на посаде бываешь?

– Да бываю, – девчонка понятливо покивала. – Но, ежели важное что, так и Вейно на лыжах придет.

Зайдя в кружало – кабак, – озеревский артельный староста Федор поправил едва не упавшую на голову еловую ветку, прибитую в качестве вывески прямо над входом, и, мысленно прочитав молитву, уселся за крайний столик, заказав подбежавшему служке сбитень и полуштоф водки. Закуска – квашеная капуста – прилагалась к выпивке даром, горкой наложенная на каждом столе в глиняной миске – черная, кислая, подмороженная.

Грешил, ой грешил Федор, да что поделать – здесь, в Олонце, иначе было нельзя. Как дела-то сладить, где сидеть, расспрашивать нужных людей – приказчиков, мастеров с верфей? Все здесь – в кружалах, в царевых кабаках, где – чуть за собою не доглядел – живо разденут, потом выбросят на улицу голого – иди, куда хошь, ежели не замерзнешь! Ах, кружал, кружал, ах, «питухи-пианицы», грешники вы… ох какие грешники-то… Истинного Господа не знающие бедолаги!

Вон, сидят за соседними столами, орут песни, кто-то спит, подложив под упавшую буйную голову руки, а кто-то уже упал и под лавку – храпит, ворочается… А разбитные девицы – диавола хотеньем! – так и шныряют: туда-сюда, туда-сюда, стреляют глазищами, одна другой омерзительнее. Страшный городок Олонец, греховный, пришлого, чужого народа много, одно слово – верфи. Днем работают, вечером водку пьянствуют, по ночам шалят с ножичками. Поговаривали, будто третьего дня еще какие-то лиходеи-злыдни отрезали припозднившемуся прохожему голову, да ей, головой этой, бросались – играли. Вот нехристи-то, свят, свят, свят!

– Ой, сладкий, ой, угости! – одна из гулящих девиц подсела на лавку к Федору, обдала перегаром, обняла, скривилась в беззубой улыбке. – Вижу, молодец ты ничего, справный.

В другое время – попервости – Федор бы так прямо и сказал – пошла, мол, вон, корвища, да и не заглянул бы никогда в место столь мерзопакостное, одначе ныне… ныне – дела. А в делах – хоть с чертом водись, грехи потом уж как-нибудь да отмолятся. Сейчас вот в роли такого черта был некий господин Ганс Остензее, мекленбуржский немец, коего артельщик, явившись в кабак пораньше, терпеливо ждал, из среды других «питухов» ничем особенно не выделяясь – даже вот корвищу не прогнал силою, не заехал в нос провалившийся, лишь шепнул ласково:

– Позже приди – ныне дела у меня.

– Ну, дела так дела, – покорно согласилась гулящая. – Так угости, а?

И столько было безысходности в ее, казавшемся таким тупым, без единого проблеска мысли, взгляде, столько тоски и невыразимой глубоко затаенной боли, что раскольник махнул рукой, плеснул в чарку:

– Пей!

– Ну, за твое здоровьице!

Опрокинув чарку без всякой закуски, гулящая соскочила с лавки и вразвалочку направилась к дальнему столу, где в табачном дыму орали скабрезные песни гуляки. Ох уж этот дым, зелье диавольское! Усладу сию занесли в Олонец корабельные мастера-голландцы, скоро и местные пристрастились, тратя на табак последние, оставшиеся от водки, деньги.

Вот и служка, снова подскочив к Федору, предложил:

– Не хочешь ли табачку, господине? Хороший табачок, ядреный, с Каролины, землицы заокеанской, с плантации тамошнего полковника Роджерса. Не первый корабль его в Архангельский порт заходит. Добрый табак, да! Попробуешь, господине?

– Тьфу ты, тьфу ты! – не выдержал Федор.

Вот только табачища – дыма сатанинского – ему и не хватало! Разозлился артельщик – все же терпение-то не железное – едва ль не хватил кулаком теребень кабацкую, да Господь миловал – к столу как раз подошел немецкий мастер Ганс Остензее.

Шляпу сняв, на гвоздочек, в стену вбитый, повесил, туда же – и плащ, да, поклонясь, извинился:

– Запоздал, герр Федор, бывает.

Старовер улыбнулся:

– Ничо! Водочки, господин уважаемый Ганс? Сбитню?

– Пива бы хорошо. Тут у них, говорят, варят пиво. Не такое, конечно, как у нас, в Мекленбурге, но… эй, кабатчик, а ну-ка!

Мастер Остензее – добродушный, кругленький, с большим животом и живым взглядом – проживал тут же, неподалеку, снимая комнаты в недавно выстроенном на голландский манер доходном доме, там же и столовался. Однако все кружала в округе знал накрепко – и в кружалах его тоже хорошо знали.

Поймав служку за локоть, немец качнул париком:

– Э, любезнейший… пива пару кружечек принеси.

Служка замялся:

– Так это… не сварено еще пиво-то. Токмо водка!

– Э-э! – мастер Ганс шутливо погрозил пальцем и, заговорщически подмигнув, понизил голос: – Это тебе целовальник наказал сперва предлагать водку? Ну-ну… В таком разе мы с приятелем сейчас же в другое заведение отправимся! Сей момент!

Герр Остензее по-русски говорил хорошо, бойко, разве что слишком твердо выговаривал слова и очень правильно произносил звуки – «сейчас» так «сейчас», а не «счас» или там «сичас». Чувствовалось, что немец.

– Так передай целовальнику мой нижайший поклон. Больше к вам заходить не буду, и другим отсоветую.

– Ой, ой, постойте-ка, господине, – заволновался слуга. – Кажись, припоминаю – есть у нас пиво-то. Я погляжу… принесу сейчас, живенько.

Немец ухмыльнулся, передразнил, смешно кривя губы:

– Вот-вот, давай – живенько. Не то и впрямь уйдем.

Сказал и тут же пожаловался:

– Ах, герр Федор, вот же люди! Я же к ним постоянно хожу, а они мне пиво не хотят наливать! Ну разве так может быть, а? Однако что говорить – Россия.

– Пожалте, господа, ваше пиво! – служка подбежал и в самом деле живенько – поставил на стол кружки и, дождавшись благосклонно брошенной немцем медяхи, поклонился с улыбкою, убежал.

– А пиво-то дрянное, – сделав длинный глоток, меланхолично заметил мастер. – Впрочем, не о нем нынче речь.

Сунув руку в большой, с расшитым узорами клапаном, карман кафтана, Остензее выложил на стол небольшой сверток:

– Вот, мой друг, возьмите. Здесь все, что вы просили – какого размера стеньги, выбленки, как сделать штурвал… ну и все такое прочее. Если хотите, можете развернуть, взглянуть.

– А и посмотрю! – артельщик азартно развернул чертежи, и несколько осунувшееся в последнее время лицо его тут же озарилось самой радостной улыбкой. – Ах, герр Ганс! Не знаю, как вас и благодарить. Вот, возьмите, как обещал…

– Тихо, тихо, друг мой! – стрельнув глазами по зале, быстро предупредил немец. – Вот только не надо здесь показывать деньги. Все расчеты – на улице, местечки есть. Идемте, пока не стемнело. Да… вот еще… чуть не забыл. Меня просили передать. Вы Озеревский погост близ Тихвинского посада знаете?

Федор едва не поперхнулся сбитнем – он никому здесь не говорил, откуда явился. Разве что только своим, у которых остановился… в лесу. Тогда откуда этот ушлый немец узнал?

– Вас как-то узнал на улице один мой знакомый, сказал, что как-то видел вас в Тихвине, на торгу.

– Ага… – неприятно осклабился раскольник. – Узнали, значит. Глазастые…

– Ну, мой друг, узнали и узнали! – Остензее успокаивающе похлопал собеседника по плечу. – Не вижу в том никакой беды. Так вот, в чем моя просьба. У них там, в Озереве – это рядом с Тихвином, вы можете спросить, есть один уважаемый старец, Зосима Гуреев, он, кстати, отсюда, из олонецких лесов. Так вот, мои старые знакомые из карельских земель попросили передать ему с оказией четки. В знак уважения, так сказать. Уж не откажите, а?

– Передам, – справившись с волнением, кивнул Федор. – А что за знакомцы у вас?

– Да так… – немец хитровато прищурился. – Вы сами понимаете, мой друг, о некоторых знакомых лучше много не говорить.

– Ладно, – раскольник понял все, как никто другой. Еще бы! – Давайте свои четки.

– Пожалуйста. Извольте.

Четки оказались обычные, словно бы ступеньками – так называемые «лестовки», ну разве что слишком какие-то крупноватые, большие. Впрочем, кто к каким привык.

– Добро, – глянув на украшенные узорочьем кожаные «лествицы», Федор быстро убрал четки и чертежи в дорожную суму и улыбнулся. – Ну что, пошли рассчитываться?

– Пошли, дорогой друг! Приятно было иметь с вами дело.

– Мне тоже, уважаемый господин Ганс!

Юная баронесса Бьянка, по мужу – дель Громахо, сидя перед зеркалом, в задумчивости накручивала на палец золотисто-каштановый локон. Красивое, с тонким изящным носиком лицо ее казалось грустным – впрочем, в том не было ничего удивительного: поиски пропавшего мужа еще тогда, осенью, не дали никаких результатов, все так и решили – утонул. Однако сама Бьянка придерживалось мнения совершенно иного, ибо предполагала, что с любимым супругом тем осенним днем произошло то же самое, что когда-то – с ними двоими сразу – только нынче вот один Андреас попал в иной мир, провалился, исчез. Но должен – должен!!! – был объявиться. Сердце чуяло – вот-вот… Но… увы, время шло, а о безвременно сгинувшем капитан-командоре не было пока никаких вестей. Хорошо хоть еще оставались найденные в остатках Ниенской крепости деньги, сокровища капитана Эвери – сей клад баронесса и Камилла со своим немцем-лекарем поделили по-честному, поровну, и даже по этому поводу не передрались. Правда, жить в холодной и дождливой России Камилла и ее друг вовсе не собирались – уехали с оказией в Лифляндию, а оттуда – бог весть куда. Собирались вообще-то вернуться в колонии, в Каролину или даже обратно на Нью-Провиденс, звали собой и Бьянку, да та отказалась наотрез, думая все же дождаться мужа. Вот и ждала… ни жена, ни вдова… ну да на жизнь денег хватало – баронесса снимала апартаменты в недавно выстроенном доходном доме с видом на Неву, кругом было сыро, промозгло и грязно, а с приходом зимы стало и откровенно холодно, не помогали ни камины, ни печи – налетавший с залива ветер выдувал все тепло подчистую. Правда, вот уже дни три стояла тишь, и в доме было даже жарко.

Ах, если бы еще и муж нашелся…

Еще в ноябре месяце Бьянка дала себе слово – ждать супруга до лета, а потом… потом, быть может, вернуться в родную Барселону, если к тому сложатся обстоятельства, или выбрать какую-нибудь другую страну потеплее, купить небольшой дом и бумажную либо сукновальную мельницу – что бы было с чего жить да грустить о пропавшем муже.

Сквозь оконные стекла вдруг проник вынырнувший из-за облаков солнечный лучик – яркий, стремительный, радостный. Баронесса прищурилась и невольно улыбнулась, поправив висевшую на тонкой серебряной цепочке иконку с изображением Божьей Матери Тихвинской – давний подарок Андрея. Шелковое, синее, в цвет глазам, платье вспыхнуло на солнце васильками, или колокольчиками, или какими-то другими цветами, фиалками, что ли…

Где-то внизу раздались грубые голоса, за тяжелой портьерой, прикрывающей вход в будуар, послышались чьи-то шаги.

– Можно к вам, госпожа? – заглянув, вежливо поклонился чернокожий слуга Том, с тех еще, давних, американских времен… больше друг, чем слуга, и поверенный во все делах баронессы.

Бьянка вскинула голову:

– Что случилось?

– К вам важный посетитель, моя госпожа. Боюсь даже – очень важный. Одет богато, при шпаге, в парике. Да! В карете приехал.

– В карете? Что же ты его держишь-то?

– Да я не держу. Вон он и сам уж идет, кажется…

По лестнице торопливо застучали шаги, тяжелые, уверенные шаги человека, привыкшего повелевать. Казалось, идет сам государь – он и навещал как-то «безутешную вдовушку», правда, не один, со свитою… но государя нынче в городе не было, Бьянка это знала. Тогда кто же? Шереметев? Голицын?

– А-а-а! Вот и наша баронушка!

– Ой! Александр Даньилыч… сейчас я слуге прикажу…

– Не надо ничего приказывать, – осадил князь. – Я ненадолго. Пусть слуга идет по вашим делам. А я… мне давно уже кое-что хотелось сделать.

Бьянка обернулась:

– Иди, Том.

– У меня очень мало времени, душенька… нет-нет… не вставай, – подойдя сзади, генерал-губернатор склонился над сидевшей в кресле юной обворожительной женщиной, урожденной каталонской дворянкой с нежно-золотистою, пахнущей южным солнцем кожей. Склонился, с шумом втянул носом воздух и вдруг, положив руки на голые плечи баронессы, с силой рванул платье, обнажив грудь…

Бьянка лишь вскрикнула:

– Ах!

Меншиков схватил ее за руку, вытащив из кресла, швырнул на кровать:

– Ах, милая, поверь – совсем времени нету!

Нет, конечно, Бьянка вовсе не была недотрогою… особенно раньше, еще до встречи с Громовым, изменяя своему старому мужу, барону Кадафалк-и-Пуччидо. Да и с другой стороны посмотреть – красивая молодая женщина, давно без мужчины… Как не впасть в грех? Стоило бы Светлейшему проявить хоть капельку уважения и такта… а не так вот, как простую дворовую девку – швырнуть на кровать, и… не снимая сапог…

– Ах, князь… извините… но я не готова.

С силой оттолкнув Меншикова ногами, Бьянка выхватила из-под кровати пистолет, взвела курок:

– Не сомневайтесь, Александр Данилович, – он заряжен. Опасаюсь воров.

– Ах ты ж, щучья дочь! – почесывая ушибленный при палении бок, осерчал генерал-губернатор. – Еще мне угрожать будешь?

– Зачем угрожать, – поправив платье, баронесса флегматично пожала плечами. – Просто пристрелю, да и все дела. Уж не обижайтесь.

Спокойный и даже в чем-то безразличный тон, которым была произнесена эта фраза, а в особенности – взгляд – тяжелый, вовсе не женский, – резко охолонули князя, все же он умел справляться со своими чувствами. Тем более Бьянка эта считалась в обществе особой с придурью – такая вполне могла и пальнуть, запросто.

– Л-ладно… – незадачливый визитер подтянул штаны и, криво ухмыльнувшись, нахлобучил на голову треуголку. – Желаю, так сказать, здравствовать… до лучших времен.

– И вам всего хорошего, Александр Даньилыч.

– «Даньилыч»! – презрительно передразнил князь. – Сначала по-русски говорить научись, а потом уже и выпендривайся. Кстати, я чего приходил – то… Мужик твой нашелся.

– Андреас?!!!

– Андреас, Андреас… Андрей Андреевич. Полковником мною назначен в посад Тихвинский. Ты к нему, ежели хочешь, приехать можешь. Добраться – узнаешь сама, как.

Сказав, обиженный генерал-губернатор Ингерманландии, не прощаясь, загремел сапогами по лестнице. Во дворе послышалось ржание коней. Загремела, зачавкала колесами по раскисшему снегу карета.

Не сдерживая слез, баронесса повалилась на колени:

– О, Святая Дева с горы Монтсеррат! Я знала… знала… О, супруг мой… нашелся… зовет. Том! Эй, Том!

– Да, госпожа моя?

– Беги… даже не знаю, куда, беги. Хоть на рынок, на пристань – узнай, как добраться на посад… Тих-вин-ский.

Том убежал, и солнечный игривый лучик осторожно дотронулся до висевшей на груди Бьянки иконки. Юная женщина улыбнулась – а хороший сегодня денек начинался! И этот визит… Ах, князь, будь ты со всем политесом… да с такой-то вестью… Обидела человека… так он сам виноват. Впрочем, и черт с ним – главное-то теперь совсем другое! Вернее, другой!