Выехав со двора, сани спустились с кручи, заскрипели по заснеженной речке. Леонтьев, хлестнув лошадь, не выдержал, оглянулся:

– Ну. Филофей… не чаял я тебя встретить. Разговоры можешь со мной не разговаривать, коли поганцем считаешь, одно спрошу – сестрица, Онфиска, как?

– Ничо, – приподнявшись в санях, односложно отозвался беспоповец. – Жива себе, не хворает.

– Года три уж не видел, – горестно покачав головой, Апракса снова подогнал лошадь. – Н-но, милая, давай.

Добрые сани у Леонтьева, не какие-нибудь там убогие волокуши-смычки, настоящие, на широких полозьях, ехать в таких – одно удовольствие: улегся себя на сено под теплой овчиною да знай спи!

Правда, беглецам сейчас не спалось – не тот случай, Сморчок с опаскою посматривал назад, тревога его передалась и Андрею, и не зря – позади, с кручи, горохом посыпались всадники.

– Погоня! – громко охнул расстрига. – Ох ты же ититна мать!

Фелофей поспешно закрыл руками уши – не хотел слушать ругань, поганиться.

– Ничо! Ежели до излучины не догонят – уйдем, – вновь обернувшись, Апракса обнадеживающе подмигнул и дернул вожжи. – В лес повернем, там дорог много, да и народу сейчас на посад много едет. Поди, сыщи. Нам бы токмо до излучины бы… Эх! Но-о, милая! Н-но!

– Успеем, – глядя на всадников, успокоил сам себя расстрига. – Должны успеть. Как бы они палить не начали!

Услыхав такое, Громов расхохотался:

– А и начнут, так что? Куда со скачущей лошади попадешь-то? В белый свет. Да и не сподручно – с фузеи-то, а пистолет – штука недешевая, не думаю, чтоб у них пистолеты были. Да и насчет меткости…

Что-то, просвистев в воздухе, впилось в сани…

Стрела!

Черт побери! Вот этого капитан-командор, честно сказать, не ожидал. Стрелой-то могли достать запросто – ежели умелый лучник… Вот снова свист…

– Пригни-и-ись! Откуда у них лучники-то?

– Дак татары служилые… Ой!

Сморчок вдруг схватился за шею, как-то очень нескладно и некрасиво дернулся… и на повороте, как раз на излучине, слетел с саней в снег.

– Эй, эй! – не зная, что предпринять, забеспокоился Громов.

– Сиди! – неожиданно выкрикнул Фелофей. – Ничем уж ему топерь не поможешь. Со стрелой-то в шее – никак.

Андрей и сам понимал, что никак. Что не жилец расстрига, что, наверное, даже и к лучшему, что убитый – или смертельно раненный – так вот кстати свалился с саней. И все же на душе стало вдруг как-то пакостно, противно, как будто какое-нибудь алчное ток-шоу случайно по телевизору посмотрел.

Снова засвистели стрелы, в большинстве своем – мимо, но одна все же впилась рядом с Громовым, задрожав в бессильной ярости опереньем.

– Н-но, милая! Н-но!

Едва миновали излучину, Апракса резко повернул сани к берегу, к лесу:

– Ничо! Я тут все дорожки знаю. Ничо.

Дорожка оказалась наезженной, сани шли ходко, а где-то впереди вдруг послышался крик:

– Хоп! Хоп!

– Встречные, – пояснил Леонтьев. – Дорожку требуют. Что ж, уступим…

Свернули в сторону, встали, пропустив небольшой обоз в дюжину саней… точно такой же обозец внезапно вынырнул слева…

– Ай, хорошо! – радовался карел, натягивая вожжи. – Ай, славно. Теперь они нас по следам не найдут. А дорог тут много – к Ярославскому тракту, к Белозерскому и далее – на Вологду, а еще – на Пашозерье, да на Оять.

– А нам-то куда? – поинтересовался Громов.

– Нам по Вологодскому. Ой, там ездят много.

Попутных возов за спиной не просматривалось, а вот встречных попадалось много – и одиночные сани, и целые обозы – все на посад, за торговлишкой. Соль мешками везли, да из Заонежских погостов кожи, а из Ярославля юфть, из Москы – сукно, холстину да полотно из Ростова, из Устюжны – ножи, из Олонца – насошники, серебришко новгородское, псковское… Из свейских земель (несмотря на войну, контрабандой) – медь. Еще железные крицы, да выкованный из них «уклад», да местный крестьянский товарец – те же хомуты, упряжь, горшки да дичину с сеном – кто на что горазд. Славен Тихвинский посад торговлишкою, вот и поспешал уже с раннего утра народец, погонял лошадей.

На минуту остановив лошадь, Апракса подошел к елке, рассупонил штаны, обернулся:

– Кажись, оторвались, парни!

Громов прислушался и, махнув рукой, с грустью покачал головой:

– Эх, Егорий, Егорий… несчастливая тебе выпала судьба… Ну, да будет земля пухом.

– Поехали, – справив свои дела, карел торопливо забрался в сани. – Никакая погоня в эти леса не сунется – оно им надо? Даже если и ведают, где искать, так до Озерева-то неблизкий край – четыре дня добираться, а то и все пять – как дорога. Так, для виду поскакали, постреляли малость… А приятеля вашего жаль. Стрела-то шальная.

– Без него бы не ушли, – усаживаясь поудобней, негромко промолвил Андрей. – Не сбежали бы. Егорий весь острожек как свои пять пальцев знал. Ладно, что уж теперь говорить – судьбина. Поехали, друже Апракса, поехали…

Леонтьев стегнул лошадь, под полозьями саней вновь заскрипел снег. Вокруг стояли леса – почти непролазные, кондовые, с высокими соснами, буреломами и заснеженными хмурыми елями. Дорога шла по узкой реке, изгибалась хитрыми петлями, кое-где, спрямляя путь, переваливала через невысокие холмы, густо поросшие вербою и ольхою.

Ночевали по деревням – в гостевых домах, в харчевнях, у Апраксы деньжата имелись, тратил он их на беглецов не то чтобы с удовольствием, а просто… Просто, видать, хотел все же встретиться с сестрицей.

На третий день узенькая речка закончилась – резко свернув к югу, дорога пошла лесами, болотами, пока не выбралась вновь на реку – поначалу узенькую, но постепенно расширившуюся так, что санный путь жался к крутому бережку – чтоб снегом не задувало.

– Вот Чагода-речка, – дернув вожжи, сверкнул глазами карел. – Родные места пошли… Скоро деревни наши покажутся, рощи-жальники…

Громов повернулся к своему сотоварищу:

– Ну что, Фелофей? Как нога?

– Ноет, – старовер тряхнул покрывшейся морозным инеем бородою и, усмехнувшись, неожиданно предложил: – Ты вот что, Ондрей. Можешь у нас пока пожить, на погосте, в мирской избе. А потом, как уляжется всё, и проберешься в свой Питер-бурх… Прости, Господи, язык словесами немчинными опоганил!

– Спасибо, – от души поблагодарил капитан-командор.

Конечно, отсидеться надо было, хотя бы пару недель, а то и месяц. Тем более что на посаде-то это вызвало бы проблемы – к Апраксе первому бы и пришли, обозный староста Шпилькин – мужик неглупый, быстро догадался бы, к кому направить солдат.

Так что Озерево – не самый плохой вариант.

– Со святым отче поговорю, – посматривая на клубившееся облаками небо, тихо продолжил раскольник. – Думаю, разрешит тебе на месяцок остаться. Заодно и веру нашу, истинную, узнаешь, может – и чего для себя решишь.

– Поживу, что ж, – Громов пожал плечами. – Только вот денег у меня нет.

– О том не беспокойся, – пренебрежительно отмахнулся Фелофей, – Ты меня от беды спас… и спасаешь – потом моя очередь. Нешто я тебе не помогу? Так не по-людски как-то.

– А вдруг не разрешит этот ваш отче?

– С чего бы ему не разрешить? – старовер хмыкнул в бороду и хитро прищурился. – Коли ты ему скажешь: мол, хочу веру древнюю да истинную изведать. Как родного примет!

– Ага, – догадался молодой человек. – Значит, именно так и надо сказать. Хорошо, ладно.

– Еще скажи и другое… – Фелофей почмокал губами. – То есть не скажи. Про него не скажи, – он кивнул на возчика, – Про Апраксу. Мол, мужик нас просто подвез какой-то… обозник. А что за мужик – один Господь ведает. Эй, Апракса – в жальнике нас выпустишь, и езжай себе обратно…

– А сестрица?!

– Там же, в жальнике, ее и пождешь – я скажу, чтоб пришла в тайности.

– Не боишься, что увезу? – хмуро бросил Леонтьев.

– Она сама с тобой не пойдет, – уверенно кивнув, старовер пригладил бороду – В греховный-то мир. Забыл, как у нас девок воспитывают?

– Да-а, – согласно протянул Апракса. – В этом ты прав, не пойдет. Дак, хоть одним глазком поглядеть да словцом перемолвиться. Поехали к жальнику!

Жальник – или священная роща – располагался на крутояре, с которого хорошо просматривалась лежащая верстах в трех, у реки, деревня – добротные бревенчатые дома, крытые дранкою, изгороди, амбары. Селение казалось большим – Андрей навскидку насчитал больше десятка дворов, вот только церкви не имелось – оно и понятно, староверы – какая церковь? Разве что часовенка, а лучше – молельный дом. По реке, к деревне, ехал на волокушах-смычках какой-то мужик.

– Ну, прощевай, Апракса, – тяжело поднявшись с саней, Фелофей с помощью Громова выбрался на кручу, закричал, замахал рукою.

Мужичок, услыхав, придержал лошаденку, повернул…

– Ну, мы пошли, – раскольник оперся о плечо Андрея. – А ты тут будь. Жди.

– Пожду, – сплюнув, кивнул карел. – Удачи вам.

– И тебе не хворать. Прощевай.

– Прощайте. С тобой-то. Андрей Андреич, может, еще и свидимся.

– Свидимся, – обняв обозника, улыбнулся капитан-командор. – Жизнь-то длинная – почему бы и нет?

Распрощавшись, Громов и Фелофей зашагали к реке. То есть заковыляли, на правую ногу старовер по-прежнему едва мог ступить, хорошо, мужичок быстро подъехал, да к тому же оказался знакомым, из соседней – русской – деревни.

– Оп-па! Никак Фелофей?!

– Здоров, Степан! – улыбнулся раскольник. – Как раз к вам еду – за новым хомутом. Добрые у вас хомуты делают и деньгу не ломят. Господи! Что у тя с ногой-то?

– Да подвернул.

– На охоте, небось?

– Не, на посад Тихвинский ездил. А вот дружок мой – Ондрей.

– А я – Степан Макаров, – сняв шапку, крестьянин дружелюбно улыбнулся Громову.

– Ну, будем знакомы, – протянул руку капитан-командор.

И вновь заскрипел под полозьями снег, только уже, кажется, как-то радостнее, веселее – наверное, потому, что уже близко был дом… Дом… для Фелофея – конечно, а вот для Громова?

Старец Амвросий – святый отче, как его почтительно именовали все – оказался кряжистым жилистым стариком, широким в плечах и в молодости, верно, необыкновенно сильным, впрочем, силу свою он сохранил и сейчас, посматривая на гостя бесцветными, глубоко посаженными глазами из-под седых кустистых бровей. Белая борода старца была такой длинной, что казалась приклеенной, ненастоящей, словно у Деда Мороза с детского утренника, однако смотрел старик весьма подозрительно, жестко, хотя слова говорил ласковые, добрые:

– Ах, вон оно что, мил человеце! Значит – веру нашу надумал принять?

– Посмотреть сперва, понять, – твердо отозвался Громов. – Без понятия-то – какая же вера?

– То верно, – Амвросий улыбнулся в бороду. – Так. Так откель ты? Из Тихвина?

– Нет, святый отче – из дальних земель. В войске царевом служил, потому ранен был, сейчас вот – в отставке. Ни кола, ни двора, ни жалованья.

Старец неожиданно подхватил стоявший у стола посох и с силою пристукнул им об пол:

– О то так! Кто диаволу служит, тому Господь ничего и не даст! Токмо истинная вера, благочестие древнее, Господу Богу люба. На посаде знаешь кого?

– Нет. А вот в Петербурге – многих. Там и служил.

– А почто сюды подался?

– За благочестием, – привстав, поклонился Андрей. – Хотел сперва в Олонец или Мясный Бор, да вот пристатилось в Озерево – вот и подумалось, тут благочестья не меньше.

– Не меньше, не меньше, – Амвросий прислонил посох к стене и, чуть подумав, молвил: – Инда тако тому и быти – не гнать же тебя? Поживешь пока тут, в мирской, работать с нашими будешь, где укажу… Тут же покуда и обедать будешь – ин да с нашими те пока невмочь. Василина, книжница, тебе обычаи наши расскажет, чтоб ненароком не опоганил чего.

– Благодарствую, – встав, Громов отвесил низкий поклон и приложил руки к сердцу. – От всей души.

– О душе-то после говорить будем, когда крещение примешь, – старец поднялся на ноги и, подойдя к порогу, оглянулся. – Инда живи. Но ведай – проверять тебя еще будем!

– Оно понятно.

– А посейчас самое главное – обычаи наши не нарушь. Велю еду принесть – поснидаешь, а потом придет Василина. Просветит.

Накинув на плечи волчий тулуп, Амвросий ушел, не прощаясь, тяжело прошагал по крыльцу.

Гость, наконец, осмотрелся, чего никак не мог сделать под пристальным взглядом старца. Довольно просторная горница, чисто выскобленный пол, сажа на стропилах и в углах – печь, естественно, топилась по-черному. Окно довольно большое – со слюдой! – так что сейчас света в избе вполне хватало, вечерами же жгли в большом поставце лучины. Мебель скудноватая – узкие лавки вдоль стен, длинный покатый сундук – на таком не поспишь да толком и не присядешь, основательно сколоченный из толстенных досок стол, полки с немудреной посудой, в углу – простенькая иконка Божьей Матери – список с Одигитрии Тихвинской, весьма почитаемой и староверами. В углу, за печкой – набитые соломой матрасы, на них, верно, и спали, разложив на полу – никаких полатей не было.

Осмотрев горницу, молодой человек подошел к окну. Деревня казалась застроенной весьма беспорядочно, без всяких прямых улиц и тщательно спланированных площадей – избы ставили, где хотели. Дома все были большими – несколько строений под одной общей крышею, амбары и риги с гумном маячили у околицы, на берегу реки – что тоже было хорошо видно – притулились рядком бани.

Зевнув, Громов подошел к сундуку, заглянул… Как раз в этом момент в дверь осторожно постучали и, не дожидаясь ответа, вошли. То есть вошел: ребенок, белоголовый мальчик лет десяти, с крынкой молока и краюхой хлеба. Одет был просто – заправленные в онучи с постолами порты, подпоясанная узеньким кушаком рубаха, поверх – зипунок, волосы аккуратненько – под горшок – стрижены.

Поклонясь, парнишка поставил всё на стол и, ни слова не говоря, вышел. Даже глаза не поднял, на гостя с любопытством не посмотрел. Неужто не хотелось? Да хотелось, наверное, просто нельзя было – такие уж у них, у староверов, обычаи… Ага! Вот снова вошел, поклонился, тупо глядя под ноги. Поставил на стол глиняную миску с пшенной кашей, рядом положил деревянную ложку.

– Спасибо, – поблагодарил Андрей. – Тебя как звать-то?

Вместо ответа отрок опять поклонился и – все так же, молчком – вышел.

– Ну… не хочешь – не говори, – пожав плечами, капитан-командор отломал краюшку ржаного хлеба – пахучего, мягкого, с хрустящею золотистой корочкой. Видать, только что с утра испекли. Ну и хлеб! Не хлеб – загляденье, не то что сейчас в России пекут – одним куском наешься, да и съешь с удовольствием, не торопясь, да еще – запивая холодненьким молочком, да с кашею… Такой хлеб можно и без мяса есть – не похудеешь!

– Спаси Господь тя, человече!

Громов вздрогнул, оторвался от крынки, кивнув вошедшей в избу средних лет женщине – высокой, тощей, с вытянутым постным лицом преподавательницы с кафедры научного коммунизма, по каким-то непонятным причинам вдруг обрядившейся в посконную рубаху и глухой домотканый сарафан – «китайку», шитую из сукна той самой неброской расцветки, что носили советские школьницы – такая… черновато-коричневая… ужас! Поверх сарафана с оловянными пуговицами была надета черная шерстяная кофта, голову покрывал черный платок.

– Э-э… здравствуйте… – приподнялся Громов.

– Там, на лавке, и сиди, – усевшись к окну, тихо попросила вошедшая. – Я – Василина, книжница.

– А я – Андрей Андреич…

– Знаю, – книжница сухо поджала губы. – Святый отче про тебя все сказал. А сам ты нынче ничего не говори – слушай. Я расскажу, а что непонятно, ты потом спросишь.

– Ага!

Василина поморщилась:

– Я же наказывала – не говорить… Ладно. Слушай про наши обычаи – ты, хоть пока и мирской, одначе должен их блюсть. Буде кто в гости тебя позовет, в свою избу – хоть и не должны бы, а все же – не вздумай креститься в той избе, то для хозяев – грех. Еще грехи – коли нарушишь заповеди Божьи, коли будешь богохульничать, браниться, святого отче не слушать – за то накажем, сперва епитимью – поклоны, молитвы, потом… Еще грех – посты не соблюдать – а постимся мы, окромя главных постов, еще и по средам, пятницам, понедельникам, вот и ныне у тебя на столе – пища постная, одначе – есть и молоко, ты все же мирской пока. Миска и ложка эти – твои, никому их не давай, сам мой, отдельно храни. В избах на посиделки собираться – грех, громко хохотать – диавола тешить, тако же и песни мирские петь, гулять дозволено токмо в ряд – парни в ряд, потом девы – в ряд тако же, гадания, игрища, качели – греховны, одежды чужеземные носить – страшный грех… – Книжница строго посмотрела на костюм Громова. – Тебе принесут одежку, а эту, диавольскую – сожгем…

– Ничего себе – сожгем! Четыреста рублей, между прочим.

– Громко кричать, разговаривать – грех, – немедленно отреагировала Василина. – За то тебе – епитимья – сто поклонов на ночь, с молитвою, седни же и сотворишь. Что умолк? Спросить чего хочешь? Спрашивай, пока разрешено.

Василина очень хорошо говорила по-русски, но все же, все же чувствовался какой-то акцент – шипящие растягивала, двоила согласные – «каш-ша», «епитьтимья» – звук «р» выговаривала как-то уж слишком твердо, как финны, по всему чувствовалось – русский для нее – не родной, что и понятно – карелы.

Как историк, Андрей смутно припоминал, что карельские земли после Столбовского мира в 1618 году отошли к Швеции, шведы там стали вводить лютеранство, усилили подати – вот и побежали карелы в Россию. Не все, но многие. Язык сохранили свой, но вот даже здесь, на отшибе, русский многие знали – от своих сотоварищей, кроме карельских и вепсских, вокруг и русских староверческих деревень имелось с избытком. А братья по вере – друзья, с ним даже и породниться не грех, можно.

– Одежку тебе принесут, – книжница оглянулась в дверях. – Вечером я зайду – книги богоспасаемые почитаю, а на той неделе, Бог даст, работать со всеми пойдешь – валенки валять, лапти плести, хомуты править. Работа – она Господу угодна, крещение примешь – так и будешь жить в благости – молитва да работа, вот она и есть – благодать!

Работать Громов отправился уже через пару дней – в длинную избу, где с полтора десятка молодых людей под руководством артельного старосты Федора делали хомуты и прочую сбрую, как самую простую, так и щедро украшенную медными и серебряными подвесками узорочьем. Делали отнюдь не на коленках – имелись и тиски, и столярный станок даже, каждую операцию делали двое-трое – сначала одни, потом – другие – разделение труда, первый признак капиталистического предприятия – мануфактуры! Вот вам и дикие раскольники-староверы!

Старосту все здесь кликали на русский манер – «артельщик». Худощавый, среднего роста, мужик лет тридцати пяти, стриженный в кружок шатен, как все здесь – бородатый, с умными лицом и занудным взглядом явно перекормленного постными проповедями человека, он произвел на Громова самое благоприятное впечатление: неглуп – это сразу видно – дело свое знает, распоряжается спокойно, без крика. Как заметил Андрей, местные раскольники-карелы были народом добродушным, спокойным, хотя и не без некоторой затаенной и свойственной всем крестьянам хитринки, друг с другом не то что не ругались – голос в разговоре не повышали… да и не разговаривали, все больше молчали, лишь иногда бросая какие-то реплики – по-карельски… русский здесь, похоже, знал один Федор – тот очень хорошо говорил, вообще без акцента.

Поставленный на самую простую, но требующую физической силы, начальную операцию – распаривать да гнуть дерево – капитан-командор быстро приноровился, вызвав скупую похвалу артельного, который, кстати, жил совсем рядом с мирской избой – вместе с молодой супругой и выводком детишек. С супругой… Нет, лучше сказать – просто жили, как большинство здесь, парой, православная церковь и государство их союз браком не считало – не венчаны! Венчание, как и все прочие «никонианские» таинства старообрядцы не признавали напрочь.

Кроме трех дюжих парней лет двадцати пяти – напарников Громова по «гнутию», остальные работники мастерской выглядели куда как худосочнее и моложе – одно слово – подростки. Русского они, похоже, не знали вообще, да и промеж собой говорили мало, производя впечатление бирюков, этаких ничему не радующихся молчунов, что в общем-то, молодежи вовсе не свойственно… Как и подозревал Громов, впечатление это оказалось обманчивым – парни просто стеснялись чужого, однако же понемногу привыкли, разговорились, правда – больше по-карельски, но и русский, как выяснилось, кое-кто знал, пускай и не очень хорошо – но говорили, понять было можно.

– Тебе, Андрей Андреич, наша девица Онфиса поклон передает, – как-то, присев рядом чуток отдохнуть, промолвил один из подростков – Вейно – высокий и тонкий, как тростина, парень лет пятнадцати, светленький, но кареглазый, с приятным узким лицом.

– Онфиса? – не понял сразу Громов. – Ах, Анфиса… Ну, как она?

– Подобру, – покивал подросток. – Хочет с тобой поговорить о брате… да боится.

– Чего же боится-то? – Андрей хохотнул, деловито подкинул на руке заготовку – деревянный полукруг. – Пусть как-нибудь заглянет – не съем.

– Не можно нам в мирскую избу, – посмурнел лицом отрок. – Нешто не знаешь? В другом бы месте встретиться… Старую пилевню сразу за банями знаешь?

– Пилевня… – капитан-командор ненадолго задумался. – А, сарай такой… знаю, видал.

– Завтрева в баню тебя позову, в нашу… Так мы после баньки-то в пилевню и заглянем, как раз и темновато уже будет. Как?

– Как скажешь, – улыбнулся Громов. – Пилевня так пилевня – сходим, поговорим.

Вейно быстро оглянулся вокруг – не подслушал ли кто беседу? Нет, не подслушали – все были заняты своими делами, а староста Федор как раз куда-то ушел, говорили, что навестить Фелофея – поговорить о торговых делах.

Банька выдалась доброй – плохо только, что компании не было, Андрей до принятия крещения считался мирским, мыться с ним – грех. Всласть попарившись, капитан-командор окатился водой, вымылся и уже принялся одеваться, когда в баньку заглянул Вейно. Уселся в предбаннике, улыбнулся:

– Сейчас, немножко посидим и пойдем.

«Немножко» – это следовало ждать сумерек, как догадался Андрей. А до них уж было недалеко, так что с полчасика посидели, поболтали о том о сем – в одиночку-то отрок благочестием своим не чинился, на вопросы отвечал толково, даже больше, чем нужно болтал.

– Василина? Книжница? Да, она тут за главную – строга, мать. Ее многие не любят – и не за строгость вовсе, а так…

– Как – так?

– Да поживешь, Андрей Андреич, увидишь.

– Ты говоришь, Василина за главную – а сбитый отче как же?

– И он тоже, – отрок неожиданно взгрустнул. – Мы все ему подчиняться должны – что скажет, то и делать. Во всем должны слушаться.

– Вот-вот, – не сдержал насмешки Андрей. – Совсем как дети малые, неразумные.

– Ой! – Вейно тряхнул головою и хлопнул себя по коленкам. – Наш староста, Федор – так же в точности говорит.

– А что Федор, Фелофей? – продолжал допытываться Громов. – Они тут в авторитете?

– В… чем? Прости, Андрей Андреич, что переспрашиваю – я по-вашему не особенно хорошо знаю.

– Федор да Фелофей – они тоже старца Амвросия во всем слушают?

– Слушают… куда им деться? Только…

Парень вдруг замолк, спохватился – ни к чему делиться с мирским внутренней жизнью общины.

– А Василина, книжница? – перевел стрелки Андрей. – Она как? Вот хомуты вы делаете – не грех это?

– Работа – не грех!

– Так вы ведь не для себя – на продажу? За монету звонкую. Кстати, а кто монету получает? Федор? Фелофей?

– Да не знаю, – Вейно озадаченно почесал затылок. – Я как-то над всем этим не думал – грех это.

– Ну-у… у вас всё – грех.

– Сам же к нам и пришел.

– Это верно…

– Пойдем уже, – отрок глянул в наполовину распахнутую дверь. – Пора – темнеет.

– Пора так пора. – Громов поднялся с лавки и, накинув на плечи выданный по велению старца армяк, следом за своим юным провожатым зашагал по берегу реки к пилевне.

Клубилось плотными клочковатыми облаками синее вечернее небо, никого не было видно около бань, и сумрачные избы деревни почему-то казались Андрею языческими рамами, высеченными из черного базальта.

Вспыхивали в окнах домов загорающиеся лучины, селение лежало в тиши – ни тебе песен, ни плясок. Не перекликалась весело молодежь, собираясь на гуляние – грех! – не кричали, играя, дети, одни только собаки лаяли лениво и злобно, им-то, верно, можно было грешить.

– Вон тут пасись – прорубь. Ручей течет, омуток – ледок тонкий. В прошлом годе девушка одна тоже вот так с бани шла да поскользнулась, и в проруби сгинула. Оленой звали, деву-то, подружка Онфискина, у святого отче в прислугах жила.

– В прислужницах, говоришь? Интере-есно. Так-таки и сгинула?

– Сгинула… О! Вон и пилевня, одначе.

– Ой, пришли! – едва заглянув в сарай, Громов услыхал радостный девичий голос. – А я вас уже давненько жду.

Онфиса – в посконном сарафане с передником и полушубке – повернулась к Вейно, что-то сказала по-карельски, погладила его по щеке… Отрок засмеялся, ласково взял девчонку за руку. Невооруженным взглядом видно – тут уже зарождалась любовь.

– Ты, Андрей Андреич, сделай милость, о брате мне расскажи, об Апраксе, – ничуть не смущаясь, попросила девушка.

Да и чего ей смущаться-то? За тем ведь и пришла. Даже под полушубком видать – тоненькая, стройная, на голове платок глухой, глазки блестят – одно это и видно, темновато кругом – вечер.

Громов повел плечом:

– Ну, расскажу, что ж. А что ты хочешь услышать-то?

– Всё! – выдохнула в ответ Онфиса. – Мы же с ним и не поговорили почти… Охали-ахали, вспоминали. Да и мало у меня времени было, чтоб обо всем расспросить. Ой, как он рад был увидеться… И я рада. Хоть это и грех.

– Какой же грех родного человека увидеть? – усмехнулся Андрей. – У нас, кстати, и сейчас времени не так уж и много, так что спрашивай, слушай…

Капитан-командор рассказал об Апраксе Леонтьеве все, что знал, а знал он не так уж и много, впрочем, вполне достаточно, чтобы удовлетворить любопытство этой деревенской девчонки. Та только ахала:

– Изба у него на посаде Тихвинском? За солью ездил? Торговыми делами занялся? А жена, детишки – он ведь мне так про них и не рассказал, хоть я и спрашивала. Неужто так бобылем и живет?

– Ну, не совсем так, – Громов на секунду замялся. – Женщина есть у него, хорошая женщина, красивая и умная, правда – вдовица…

– Это ничего, что вдовица – лишь бы хорошая… Ах, Вейно… – дальше девушка вновь перешла на свой язык, что-то сказала… Вейно ответил, взял Онфису за руку…

– Я вижу, вы друг с дружкой дружитесь! – весело рассмеялся Андрей. – Ну-ну, не смущайтесь – дело молодое, хорошее. Никакой не грех!

– Ага… старица Василина так не думает.

– А при чем тут Василина, Анфиса? Это же ваши дела.

– Я в доме ее живу… – девушка тяжко вздохнула, и Вейно нежно погладил ее по руке.

– Ах, в доме… Поня-атно. – Громов пригладил мокрые после бани волосы – никогда не любил шапки носить, всякие там дурацкие бейсболочки, кепочки – вот и сейчас держал треух в руке. – Сочувствую. Василина – женщина суровая, не забалуешь. Она, кстати, одна, без семьи живет?

– Одна… Бобылкою. А мы все – девы – у нее в прислужницах, – шепотом призналась Онфиса. – Не разгибая спины: летом – огород, сенокосы, страда, зимой половики ткем, дрова заготовляем, таскаем воду. Кажный вечер молимся, иногда и до полночи, а бывает – и до утра.

– Да уж, – капитан-командор покачал головою. – Веселуха! А хотите, про наш побег расскажу, а то ведь слухи-то, верно, по деревне ходят, а вы, молодежь, ничего не знаете.

– Про побег?! – девчушка сверкнула глазами. – Ой, хотим, конечно!

Вот тут Андрей рассказал – о грустном и страшном! – красиво, с прибаутками – потом как-то незаметно на пиратов перескочил, на корабли, на дальние страны…

Подростки стояли раскрыв рты – никогда раньше ничего подобного не слыхали!

– Ой! Ха-ха! – не стесняясь, смеялась Онфиса. – Неужто бывает тако?

– Да уж бывает.

Подростки снова заговорили по-карельски. Потом Онфиса так же быстро перешла на русский:

– Да, думаю, можно позвать, да. Андрей Андреич! Знаю, что грех, да… мы тут с девами да парнями собираемся иногда посидеть – летом за жальником, зимой – здесь, в пилевне. Просто болтаем, смеемся… Потом, конечно, поклоны кладем, молимся… Так ты бы не заглянул к нам – рассказал бы про страны дальние?

– А чего бы и не заглянуть? – хохотнул Громов. – У вас тут молодежный клуб, я так понимаю? Все правильно – подальше от взрослых завистливых глаз. Чай, святый отче или книжница Василина прознают – не поздоровится никому.

– Так, Андрей Андреич – придешь? Хоть и грех то великий…

Молодой человек едва не рассмеялся в голос:

– Ну, так и быть, что с вами делать? Зовите – приду.

«Молодежный клуб» в старой пилевне работал не часто, обычно – по заветным или, как их еще называли – обетным – праздникам в честь возведения какого-нибудь обетного – оберегающего – креста. Целых четыре таких креста имелось вблизи деревни, их воздвиженье и праздновали. Взрослые степенные мужики молились, ходили в баню, женщинам же даже дозволялось улыбаться, а вот насчет спиртного никому – ни-ни. Хотя бражку, конечно, ставили – втайне от старца Амвросия и Василины, так же, тайно, и потребляли – и в такое-то время совсем не до молодежи было.

Заветы заветами, вера верой – а жизнь есть жизнь. А без веселья, без радости, да пусть и без браги – это не жизнь, а сплошные затянувшиеся похороны, поминки по веселым песням.

Так оно везде – и у раскольников-староверов – тоже. Жизнь есть жизнь, и чтоб молодежь стаями не собиралась да не веселилась – такого просто не может быть!

А веке в девятнадцатом, в двадцатом, поехали по староверческим деревням ученые люди – профессора со студентами. Обычаями интересовались, записывали – всякие там песни, сказки… а вот как дело доходило до тостов…

– Да что вы, господа хорошие – мы же не пьем! – дыша в сторону трехнедельным перегаром, вешали лапшу на уши местные мужики.

– Совсем-совсем?

– Совсем. Вера у нас такая, обычаи.

– Ай, какой хороший обычай. Против пьянства!

– И молодежь у нас хорошая – не шалит.

– Ай-ай-ай, как славно-то! Чистая, неиспорченная городскими соблазнами молодежь, добродетельное население…

Записывали господа профессора и студенты всё в свои блокнотики, от усердия перья-ручки ломали, а мужикам что же – мели, Емеля, твоя неделя! Что хочешь, можно наговорить – все прокапает за правду. А после глядишь – и диссертация готова. Лапша дальше, по другим ушам, гулеванить пошла.

Вот и в Озереве случился обетный праздник в честь чудотворного – у Лошадиного урочища – креста. Все мужики туда, в урочище, с утра и двинулись – прибраться, вычистить снежок, благо денек выдался пасмурный, теплый.

А молодежь, улучив момент – на пилевню. И Громов с ними – рассказывал байки во всех красках, парни с девками от хохота валялись да икали. Про такое дело кое-кто тоже узнал – сосед Андрея, артельщик Федор, как-то ближе к вечеру заявился. Не так просто пришел, а якобы по работе, с хомутом под мышкою.

Капитан-командор встретил гостя приветливо, наплевав на запреты, пригласил за стол.

– Да, посижу, – с неожиданной охотою согласился гость. – Грешным делом, люблю поговорить с человеком новым. Слыхал, ты, Андрей Андреич, с торговыми делами знаком?

– Немного, – молодой человек скромно потупился. – Вообще-то, я по военному делу больше, по морскому даже.

– Вот-вот, ты же моряк, я от ребят слышал! – вскочив на ноги, Федор возбужденно заходил по избе. – Вот в том-то и дело, что моряк… в том-то и дело… И нет в том никакого греза, чтоб знающего человека о нужном спросить.

– Да ты не мельтеши, Федор, – прищурился Громов. – Ты спрашивай. И не сомневайся – чем смогу – помогу.

– Что ж, спрошу, – артельщик шлепнулся на лавку. – Вот, к примеру, корабль… огромный морской корабль – к нему, окромя мачт да веревок, может, еще какие причиндалы нужны? Ну, то, что и мы смогли бы тут, у себя, делать.

– У себя, говоришь? – капитан-командор задумчиво забарабанил пальцами по столу. – Ну, много чего большому кораблю нужно. И навигационные приборы – их вы вряд ли потянете – и штурвал, и выбленки, стеньги. Да – и весла тоже!

– Неужто весла? – неподдельно удивился Федор. – К чему же огромному кораблю весла-то?

– А при каждом корабле еще и шлюпки – маленькие такие лодки – имеются.

– Вот так… вот, значит… – артельщик азартно потер руки. – А выбленки – что такое? Стеньги?

– Эх, да обо всем расскажу, Федя! Кстати, ближайшая к вам верфь – Лодейное Поле?

– Нам бы удобнее Олонец. Пусть дальше – зато там наших много. Понимаешь, Андрей, только своим доверяю – лишнего не спросят, не обманут, не продадут. Опять же – на той неделе я как раз туда собираюсь – кое-кого навестить да «благочестья» набраться. Сам святый отче благословил. Заодно бы и предложил на верфях что-нибудь… знать бы токмо – что. С Олонца-то к нам на днях старца привезут, Зосиму Гуреева, благостный старец, уважаемый. A-то с олонецкими и поеду – вместе-то веселее и безопаснее.

Громов покачал головой: все-таки какие разные он были, эти староверы-раскольники. Одни – чистые фанатики, как старец или Василина-книжница, другие вот, как Федор или Апракса – любознательны, предприимчивы, находчивы, на любое дело – подъемны. Мануфактура у них, ишь ты! Развиваются, новые рынки сбыта ищут, у моря погоды не ждут и на Господа Бога не уповают, сами шевелятся – недаром «менеджер» Федор на олонецкие верфи собрался.

Особо почитаемый старец Зосима выглядел нескладным, сильно припадающим на левую ногу, дедом с огромной седой бородищею и впечатляющей плешью. Темное, изборожденное морщинами лицо его, с птичьим крючковатым носом, напоминало сморщенное печеное яблоко, маленькие и желтоватые, слегка навыкате, глазки поглядывали на белый свет с нескрываемой злобою и фанатизмом, можно даже сказать – пылали, особенно когда старец начинал что-то вещать. Образ дополняли сучковатый посох и соответствующая одежка – наброшенный поверх сермяжного зипуна темный засаленный армячок с длинными полами, подпоясанный, однако же, не простой веревкою, а кожаным, с железьями, поясом – татауром.

Приехавшего в большом, запряженном двумя парами лошадок возке Зосиму встречали с почетом, Амвросий с гостем крепко-накрепко обнялись, облобызались, старица Василина – глубоко поклонилась, собственно, кроме нее, женщин среди встречающих не было – только мужи. Как еще вчера поведал хлебнувший бражки Федор, почтеннейший олонецкий старче слабый пол не очень-то жаловал, считая всех «жонок и дев» бесовским отродьем, сотворенным исключительно на погибель.

Озеревский святый отче сразу же увел высокого гостюшку в свою избу – потчевал да беседовал, предоставив старцу для жительства отдельные хоромы. Зосима, впрочем, сиднем не сидел – проповедовал в молельной избе несколько дней кряду, стращал наступлением антихриста да звал к огненному крещению, призывая устроить гарь да вознестись на небо.

Громов, конечно же, в молельню зван не был – не по Сеньке шапка! – однако все, что там происходило, знан со слово Вейно, коему приехавший проповедник явно не понравился:

– Блажит, как умалишенный, посохом стучит, катается по полу, с губищ пена идет, будто у пса бешеного! – в красках расписывал юноша. – Мирским и самому царю проклятия шлет, а нас всех пожечься зовет, вознестися!

– Ага, пожжетесь, – усмехнулся Андрей. – На что тогда старец ваш с книжницами и всеми прочими жить будет? Сам-то Амвросий что-нибудь по этому поводу говорит?

– Говорит, – Вейно кивнул и прищурился, вполне похоже передразнив «святого отче». – Вознеситися великая честь, не всем, одначе, доступна-а-а! Токмо избранным… на кого Бог укажет!

– Ага… то есть не все вознесутся, – хмыкнув, покивал Громов. – А Бог, как видно, указывать будет через старца Амвросия. Нехудо придумано – всех сомневающихся да неугодных враз извести…

– Что-что? – не понял Вейно.

– Гари у вас раньше были?

– Да были, – подросток повел плечом. – Последняя – год назад, тоже вот зимою. Дюжина человек тогда вознеслася, не токмо наши – и с других деревень тоже.

– А их вашей – кто?

– Николай Ракса, охотник, мужик хоробрый, злой, и две девы – книжницы Василины прислужницы. Она-то за них и хлопотала.

– Понятно, – пробормотал капитан-командор себе под нос. – Значит, эта старая сука тоже при делах.

– Что? – снова не расслышал Вейно.

Громов потянулся:

– Да так! Старец-то этот надолго сюда?

– Да нет, – дернул шеей отрок. – Ненадолго.

– Что, скоро уедет?

– Не уедет. Вознесется вместе с избранными – так он сказал. То для всех честь великая.

– Хм… – Андрей задумался, поскреб пальцами бородку. – Значит, и сам сжечься решил… ну-ну… А где обычно гари устраивают?

– В небесной ладье… в бане или избе, на которую святый отче укажет. Ныне покуда не указал еще.

В пилевне больше не собирались, опасно стало, так, болтали в мастерской, заведовать которой вместо уехавшего в Олонец Федора стал сильно хромавший Фелофей, особо в производственный процесс не вникавший, однако качество произведенной продукции проверявший строго и с полным знанием дела. Двое пареньков уже отведали его тяжелой ручищи, и гнать халтуру никому больше не хотелось.

Высокий гость мастерскую не посещал – кривился, плевался слюной, мол, бесовское дело!

Все работники даже выглянули на крыльцо, прислушались, как, потрясая посохом, блажил Зосима:

– Антихрист, антихрист! Горе вам, горе! Пожечь, пожечь все!

Святый отче Амвросий – конечно, сволочь, но совсем не дурак – вовсе не собиравшийся отказываться от столь прибыльного дела, насилу гостюшку успокоил:

– Сожжем, сожжем…Как ты, почтеннейший Зосима, велишь, так и будет. А покуда, не желаешь в баньку? Косточки с устатку попарить, сбитню попить…

– Грех, грех эта ваша банька! – снова заблажил старец. – Грех!

– Девы у нас молодые есть… тако люто вениками машут – заново родился будто!

– Корвы, корвы греховодные! – проповедник погрозил посохом неизвестно кому. – Не надобно мне корв, не надобно!

Вскрикнул и вдруг, махнув рукой, неожиданно сменил гнев на милость:

– Ладно – пущай, вели баню топить. И это… не корвищ мне греховодных пришли, а отроков, светлоглазых, чистых – пущай благостию напитаются.

– Пришлю, – довольно закивал Амвросий. – Посейчас же пришлю отроков, отче Зосима. А баньку я уж давно велел протопить.

– Ишь ты, баньку удумали, – проводив взглядом старцев, книжница Василина затворила калитку и, поднявшись по высокому крыльцу, вошла в дом. Уселась в жарко натопленной горнице у «белой» с изразцами печки, выгнала прядущих кудель девок на двор – «покидайте снежок, после дрова поколете», – да задумалась, кусая тонкие губы. Посидела, посмотрела в забранное тонким стекольем окно, потом, хлопнув в ладоши, громко позвала:

– Гарпя!

Тут распахнулась дверь и в горницу как-то бочком, словно бы стараясь казаться незаметной, вошла-проковыляла сгорбленная, однако вполне еще верткая старица, в черной, до пят, китайке и валенках.

– Звала, матушка? – повернув желтое лицо, сверкнула темными глазками Гарпя.

– Ну? – Василина грозно нахмурила брови. – Сходила?

– Сходила, матушка, – низко поклонилась старица. – И в Толсти, и в Якореве, и в Бирючеве была. Токмо посейчас и явилася.

– Так что молчишь? – книжница нетерпеливо стукнула ладонью по лавке. – Рассказывай! Чего узнала?

– Старец этот, Зосима, человече известный, почитаемый, – зачастила Гарпя. – Гарей много устроил, и в Олонецких лесах, и в Красном Бору, сам трижды возносился, да Господь его обратно прислал.

– Ага… – задумчиво покивала Василина. – Обратно. Ладно! Что еще вызнала? Что он, старец этот, любит, кого жалует?

– Дев да баб – не жалует, ненавидит, – старица снова поклонилась. – Благочестие свое блюдет крепко.

– Это я уж сегодня видела… – книжница покусала губу и, чуть помолчав, понизила голос: – Вот что, Гарпя. Пробегись по деревне, узнай про пилевню – кто там собирался-то? Кто мирского слушал?

– Малый Вейно с мастерской, да с ним Китко, да Офонька – оттуда же…

– Из моих дев – кто?

– Так Онфиска. Они с Вейно давно милуются… Я, матушка, сколько раз уже докладала.

– Докладала она… Пшла! Да! По пути кликни Онфиску…

Неслышно шмыгнула через сени Гарпя, заскрипел снежок во дворе, крик раздался… потом – по крыльцу – шаги…

– Я, матушка, на твой зов явилась, – войдя, поклонилась девушка.

Василина прищурилась, пряча в уголках губ злую усмешку:

– К святому отче пойдешь, половики отнесешь ему в горницу, я обещалась.

– Отнесу, матушка.

– Потом попросишь за тебя помолить, скажешь – я прислала, – ухмыльнулась книжница. – Может, к святому отче в избу перейдешь жить… подумаю.

– Ой, матушка! – В ярко-голубых, словно васильки, глазах девушки вспыхнул вдруг самый настоящий ужас. – Не надо к святому отче, не надо!

– Не надо так не надо, – покладисто согласилась Василина. – А поглядим… Вернешься – зайдешь. Побеседуем.

Онфиса, глубоко поклонившись, вышла, а старица, подойдя к окну, посмотрела ей вслед, подумала… И кликнула служанку:

– К Фелофею зайди, пусть пришлет мне парня – дверь подправить. Он обещал… И… не кого попало пущай пришлет… пущай малой Вейно заглянет. Смотри, не попутай!

– Не попутаю, исполню все в точности, матушка.

Вызванный Вейно, явившись к Василине в избу, поклонился, поздоровался вежливо, скинув шапку.

– А, Вейно! – обрадованно закивала книжница. – Заходи, заходи, отроче – давно тебя жду. Топор-то не забыл прихватить?

– Не забыл, матушка. Вон он, топор-то, за поясом.

– Ну так проходи, проходи, не стой… Армячок-то сними, жарко. И зипун…

Отрок послушно бросил армяк на лавку, скинул и зипун, оставшись в одной рубахе, закатал рукава:

– Этадверь-то?

– Эта… Делай… да не торопись, отроче.

– Не сомневайся, матушка, все, как надо, сполню.

– Как надо, – одними губами повторила Василина, посмотрела на работающего парня с такой жадностью, с какой смотрит на сметану кошка.

Ах, если бы и вправду, как надо… Ничего – так и будет… И быстро надо все спроворить, быстро – поиграть, наиграться и – в гарь! Пущай вознесется… и никто ничего, никаких пересудов.

– Готово, матушка! Я порог подровнял – не скрипит больше дверь-то.

– Вот и благодарствую… Подставляй лоб – поцелую тебе по-матерински. Уважил!

Опустившись на колени, отрок зарделся, наклонил голову, почувствовав лбом горячие губы книжницы… Поднял глаза и вдруг столкнулся с ней взглядом – с взглядом жарким, вовсе не благостным, а, наоборот – бесовским, зовущим, бесстыжим!

Вейно отпрянул, а книжница, улыбнувшись, погладила его рукой по щеке, по шее, залезла и под ворот рубахи:

– Ах, плечики у тебя какие… Глазищи карие, блестящие… Что боишься-то, дурачок? Завтра баня у нас… приди к вечеру – полок подправить. Я у Фелофея отпрошу…

Отрок вышел от старицы шатаясь. Хотя вроде – что такого и произошло-то? Ну поцеловала, ну по щеке погладила. И все же – как-то не так все, не по-доброму… А глаза-то как сверкали, глаза! Вот так старица! В баньку, говорит, приди… Господи, Господи, грех ведь будет, грех! Что делать-то, святый Боже, что? Главное – и посоветоваться-то не с кем… Разве что с мирским, Андреем Андреевичем, он мужик с головой, да и добрый.

Святый отче Амвросий, испив из большого кувшинца кваску, глянул на кувшинец малый – с вином мальвазеею… сглотнул слюну, осклабился – не время сейчас, не время. Гарь надо готовить, а под это дело – всех неугодных на тот свет! Немногие, но найдутся – заслужили честь, товарищи. Василина-книжница про старую пилевню говорила – мол, собираются там на посиделки, у нее уж и примечено – кто. Вот их и спалить, чтоб не грешили! Сегодня они разговоры мирские разговаривают, а завтра что удумают? В мир бесовской уйти? Или тут установить свои порядки? А вот – кукиш вам! Не выйдет. В гарь всех, в гарь. Пусть вознесутся, покуда не нагрешили, мучениками да праведниками в рай войдут, в компании самого Зосимы-старца! Тоже благое дело – а как же? А кто его устроит – да он же, святый отче Амвросий, кто же еще-то?!

В дверь устроенной в дальнем углу избы кельи осторожно постучали.

– Батюшка, девка от Василины пришла, с половиками, – послышался скрипучий голос приживала – Акима-бобыля, исполнявшего при старце роль секретаря, сторожа и слуги. – Куда девать-то?

Амвросий думал недолго:

– Половики – в людскую, девку сюда. Глянем, что там у Василины за девка. Небось, опять дурнушку какую прислала… Погляди-им!

Зайдя в келью, девушка поклонилась в пояс, благоговейно глядя на старца – заместителя самого Господа на сей грешной земле, строгого, справедливого, властного и вместе с тем – доброго… именно так хотелось верить.

Амвросий встретил юную гостью ласково, взял за рукав, вывел на середину кельи, под мягкий, льющийся из небольшого, забранного слюдою, оконца свет.

– Как твое имя, девица?

– Онфиса, отче.

– Доброе имя… и сама ты… А ну плат-то сыми! Сыми, сыми – передо мной-то – не грех!

Онфиса послушно сняла платок, застыдилась, опустив очи долу. Светлые волосы ее, забранные на лбу тоненьким ремешком, мягко струились по плечам.

– Хороша ты, дева… хороша… – заглянув девчонке в глаза, одобрительно покивал старец. – И работаешь добре, Василина-книжница на тебя не жалуется. За то хочу тебе счастие дать! Посейчас погляжу – достойна ли? Нет ли на теле твоем какого бесовского знака? Скидавай с себя всё – предо мной в том греха нету!

Вздрогнув, Онфиса нерешительно расстегнула пуговицы на кофте, сняла… дотронулась до лямки сарафана…

– Скорей, скорей, дева! – осклабясь, поторопил Амвросий. – Не одной тебе счастье обещано. Всё сымай, всё!

Покраснев, девушка скинула сарафан… а вслед за ним, закрыв глаза – и рубаху, оставшись в одних теплых шерстяных штанах, что даже девы носили под юбками морозной зимою.

– Ай, помогу давай…

Пав на колени, святый отче стянул с девчонки штаны и, облизнувшись, провел ладонью по гладкому телу… закорузлыми пальцами потрогал белую грудь…

– Красива ты, дева… достойна счастия… А ну-ка, на лавку вон, ложись!

Офиса вспыхнула, прикрываясь руками:

– Я… я не хочу, отче!

– Надо, дщерь! – старец же рассупонил штаны, маленькие, плотоядно распахнутые глазки его светились похотью. – Ложись, ну!

– Н-нет… – дрожа всем телом, с неожиданной твердостью заявила девчонка. – Нет! Не можно.

– Ах, не можно?! Ты чего такое несешь, щучья дочь?! Ах ты ж… – разъярившийся старец ударил Онфису по щеке тяжелой своей ладонью, повалил, навалился, лапая юное гибкое тело… Девушка вскрикнула и вдруг хватила Авмросия по ушам, да так, что старец, заверещав от боли, отпрянул…

В этот момент в дверь кельи заколотили, так, что едва не выбили.

– Какой черт там ломится?!

– Беда, отче! Солдаты!

– Солдаты?

Вскочив на ноги, похотливый старец поспешно натянул штаны, прошипел, обернувшись:

– Одевайся, щучина! Опосля с тобою договорим… никуды ты не денешься! Никуды.

Они прибежали в мирскую вдвоем – Вейно и Онфиска – дрожали, взявшись за руки.

– Ох, Андрей Андреич! – поклонился отрок. – Не к кому нам теперь обратиться – токмо к тебе. Святый отче и Василина-книжница, они… ой… дальше не знаю, как и сказать.

Вейно потупился, закусил губы…

– Я скажу! – выйдя вперед, решительно заявила Онфиса.

Голубоглазая, с непокрытой головой, с золотистыми, растрепанными волосами, она была чудо как хороша.

– Святый отче восхотел меня жены вместо. Как Олена, подруженька… а Олену потом – в прорубь. Я не хочу! Я… у меня вот… Вейно… А его Василина-книжница… – Онфиса вздохнула. – Теперь совсем со свету сживет. Бежать нам надо, Андрей Андреич! Поможи!

– Что ж, ребята, вы обратились по адресу! – глянув в окно, усмехнулся капитан-комнадор. – Главное – вовремя. Я и сам собрался уйти – что-то мне в гарь-то не хочется. Да и вам, думаю, еще не пора.

– Нам – в гарь? – Вейно хлопнул глазами. – Но… мы ведь вроде бы не достойны…

– Достойны, не достойны, это все слова, – цинично прищурился Громов. – Сами подумайте – куда же вас потом, после… гм… использования девать-то? Чтоб не болтали, чтоб слухи не шли. Нет человека – нет проблемы. Удобно! И часто у вас гари устраивают?

– Почитай кажный год. Как и сейчас – в обетованного креста праздник, а он через неделю уже – тогда и гарь.

– Ну, за неделю успеем… Знаю, они и меня хотят – в гарь… Чего там, на улице-то забегали? Случилось что?

Онфиса всплеснула руками:

– Ой, Андрей Андреич, – случилось. Солдат в лесу видели! Кейко-охотник говорит – они в Кумове уже.

– И далеко ль это Кумово от вас?

– Да недалече…

– Ну так тем лучше! – Громов потер ладони. – Сейчас в сутолоке-то и уйдем.

Подростки переглянулись в неподдельном ужасе:

– К солдатам?!

– Да, к солдатам, – Громов поспешно накинул армяк.

– Но… они же – антихристы! Они же нас…

Андрей недобро прищурился, не ждал, что этих юных дурачков еще придется уговаривать. Ишь ты – «антихристы»!

– Нет, конечно, вы можете остаться здесь. Ты, Вейно, – при Василине, Онфиса – со старцем… Как?

– Нет! – сверкнув глазами, Онфиса решительно взяла парня за руку. – Мы уходим.

– Тогда что время терять? Вперед!

Пользуясь поднявшейся суматохой, беглецы выскользнули из деревни незамеченными… Почти незамеченными. Просто, когда пробирались к реке между баньками, не обратили внимания на согбенную фигуру Гарии, вдруг выглянувшей из-за угла и проводившей всю троицу долгим заинтересованным взглядом. А потом Гарпя побегла к Василине-книжнице…

Первой погоню заметила Онфиса: оглянулась, всмотрелась, вскрикнула:

– Вон там, сзади, в ельнике… За нами идут!

– Может, просто охотники? – вглядываясь в стоящий темной заснеженной стеною лес, шепотом возразил Андрей.

Вейно тоже всмотрелся:

– Не-ет! Слишком уж быстро идут, не хоронятся. Вон, глухарь вспорхнул… а вон – синицы…

Громов осмотрелся вокруг и резко свернул на большую поляну.

– Куда мы? – догнав, вскрикнула девушка. – Они же нас там увидят!

Капитан-командор отмахнулся:

– От охотников и в лесу не спрячемся. По следам найдут… Или нет?

– Найдут, – со вздохом признался Вейно. – Окружат.

– Тогда хоть увидим, сколько их. До Кумова далеко?

– Версты две… Но мы не уйдем – догонят, – Вейно покусал губу. – Вона, близко уже. А часть наверняка в обход пошла – по тракту.

– А другие тропинки в Кумово есть?

– Дак как не быть.

Громов посмотрел на Онфису:

– Что же – беги, девочка! А мы уж тут отвлечем, задержим.

– Но…

– Беги! Иначе не спасемся!

Кивнув, девушка бросилась в кусты… потом вдруг резко вернулась, обняла, поцеловала Вейно в губы… И только потом убежала, скрылась за старыми вербами.

Юноша посмотрел вслед любимой, вздохнул и, решительно сверкнув глазами, вытащил из-за сапога длинный и острый нож, так и называвшийся «засапожный» – оружие более чем серьезное. Прищурился зло, облизал губы:

– Поглядим еще… поглядим…

И еще что-то добавил по-карельски. Наверное, матерное.

А вот у Громова оружия не имелось никакого, окромя прихваченного по пути обломка… коим он и хватанул по хребту заглянувшего в кусты здоровущего парня, конечно, знакомого, но не особо.

Парняга упал лицом в снег, остальные его сотоварищи спрятались за деревьями, затаились. Святый отче отправил за беглецам шестерых, наверное, самых ловких или, скорее, тех, кому доверял, если таковые вообще имелись.

Интересно, что им наказано? Брать «отщепенцев» живыми или…

Зловеще просвистела стрела, впилась в толстый ствол старой осины.

Андрей покусал губу – значит, «или». Приказано не брать живыми.

– Сдавайтеся! – опрокричали из-за деревьев. – Ничо вам не будет – вернитесь токмо.

Отрок вскинул голову:

– Почто же стреляли тогда?

– Так, для острастки.

– Устрашили, ага…

Громов не успел больше ничего такого выкрикнуть – на него кто-то внезапно накинулся сзади, крепкий, злобный, словно объевшийся мухоморами медведь… впрочем – едят ли медведи мухоморы? Наверное, все-таки не… Ах, ты так?! А ну-ка…

Изловчившись, капитан-командор хрястнул захребетника об осину, хорошо так приложил, от всей души – так, что бедолага с криком отвалился, словно насосавшийся крови клоп, упал с сугроб… Где, зажимая живот, уже валялся в розовой крови здоровущий парень, да выпучив глаза, орал:

– Нож у змееныша, нож! Ох, братие…

– Вейно – пасись!

Предупреждая, закричал Громов – да не успел, кто-то уже огрел парня оглоблей или слегою… Впрочем, нет – рогатиной… Значит, все же был приказ взять беглецов живыми.

Отрок полетел в снег, и его тут же принялись пинать ногами, да и на Андрея навалились трое – здоровущие, сильные… Молодой человек изловчился, ударил, вырубил одного… другой сдавил шею, да так, что в глазах всё подернулось плотной зеленовато-серой дымкой, словно болотным туманом – похожим на тягучую патоку, липким, густым… И выглянувшее было из-за облачка зимнее холодное солнце вдруг начало гаснуть, гаснуть, гаснуть…

И тут вдруг прозвучал выстрел! А следом еще один.

– Стоять! Именем его царского величества Петра Алексеевича!

Хватка ослабла… Парни врассыпную бросились в лес.

На поляну выбежали солдаты в темно-голубых кафтанах, со шпагами, пистолетами, фузеями… Позади, за солдатами, Андрей увидел Онфису… повернув голову, глянул на копошащегося в снегу Вейно, улыбнулся – слава богу, жив!

– Поручик третьего драгунского полка Уваров, Иван, – подойдя, представился молодой, при щегольских усиках, офицер с серебристой шильдой на шее.

– Я – капитан-командор Громов.

– Слыхал. Неужто тот самый, с кораблей…

– Вот что, поручик, срочно отправляйте людей в Озерево – там вот-вот зачнут гарь!

– Отправил уже… Для того мы и тут нынче! Сам генерал-губернатор на посаде Тихвинском!

– Меншиков? Александр Данилович здесь? – Андрей неожиданно для себя расхохотался… ну вот, кажется, и всё.

– Вы что смеетесь-то? – недоуменно взглянул поручик.

Громов отряхнул снег и, искоса глянув на влюбленных, спросил:

– Вы случайно не знаете, медведи мухоморы едят?

– Медведи? Мухоморы? Вряд ли. Что же они – совсем дураки.

– Вот и я так же подумал, поручик. Мне бы на посад поскорей – господину генерал-губернатору доложиться.

– Доложитесь. С нами вернетесь. Вот только… – поручик смешно наморщил нос. – Про медведей с мухоморами больше не вспоминайте, ладно?