Над высокими вершинами елей выл, бросал снежную взвесь верховой ветер, нагонял сизые облака-тучи, густые, клочковатые, словно ободранные злобным медведем-шатуном, не улегшимся вовремя в берлогу. В лесу же было довольно тихо, лишь медленно падал снег, покрикивали на лошадей возчики да скрипели по наезженной санной колее полозья.

– Скоро и посад, господине, – оглянувшись, весело сообщил сидевший впереди здоровенный мужик в лисьем треухе и подбитом волчьей шкурою зипуне – карел Апракса Леонтьев.

Простой, с Озеревского погоста, крестьянин Апракса немного разжился охотою. Выгодно продав куньи да лисьи меха на Тихвинских рядках, вырученные деньги в кабаках не прогулял, не пропил, а благоразумно вложил в дело – отправился с купцами в Заонежье и дальше, на соляные варницы в Поморские земли, где купил три мешка соли, которые надеялся выгодно продать, и уже на эти – довольно приличные! – капиталы купить кожи да пеньки, а уж ее… Вообще-то, кабы не война, так рванул бы Апракса в Стокгольм – Стекольны, куда местные тихвинские купцы наезжали частенько, правда, то было в ранешние, мирные времена, лет восемь тому назад закончившиеся. А так бы хорошо – купил в Стокгольме медь, привез – продал, потом бы кораблик зафрахтовал в Канцах, хороший шведский корабль с добрым шкипером, закупил бы опять пеньки, да меду, да воску, а в Швеции – опять медь, только уже изрядно… Так раз с десяток скатался – глядишь, и домик бы на посаде справил – двухэтажный, с большим стеклянными окнами и изразцовой печью! Не хуже, чем у богатеев Шпилькиных или Самсоновых, однако! Ну и что с того, что Апракса – карел? Хоть и раскольник, да, но нерадивый, и все, что царь-государь скажет – признает.

– Ух, господине Андрей Андреич – вот поглядишь, какой я себе дом выстрою! Где бы вот только меди купить? А ведь куплю… куплю…

«А медь этот парень у тех же шведов и купит, контрабандист хренов, – поплотней запахнув кошму – продрог малость, – усмехнулся про себя Громов. – Только вполне может попасться, а тогда повесят, как пить дать – повесят. Ладно, его дело…»

– Выстроишь, выстроишь, – покивал капитан-командор. – Только про налоги не забудь, про оброк монастырский, про барщину.

– Хэ! Батюшко! – подогнав лошадь, карел неожиданно расхохотался. – Эко вспомнил – оброк! Уж года три как обители – накось, выкуси! Теперь воевода Пушкин, генерал-губернатором присланный, все собирает – и оброк, и пятинный хлеб, и протчее! А допрежь-то Боголеп, архимандрит, аки зверь лютовал! Ничо…

Достав из-за пазухи плетеную баклажку, Громов хлебнул водки – согреться – и, потянувшись, зевнул, прикрыв рот ладонью. Всю эту историю о своевольстве архимандрита Большого Успенского монастыря Боголепе Саблине он уже слышал не раз, не только от Апраксы, но и от других обозных. Тихвинский посад и прилегающие земли с давних пор принадлежали монастырю, говоря учеными словами – крупнейшему местному феодалу, – дравшему с подвластного люда семь шкур и еще восьмую – сверху, в результате чего посадские с увлечением бунтовали: жгли монастырские постройки, отказывались от барщины и оброка, захватывали земли, а иногда и побивали монахов. Успенский монастырь, хранилище знаменитой Заступницы – иконы Богоматери Тихвинской, православные погромить не осилили, а вот Введенскую женскую обитель все же спалили дотла, после чего обратились к генерал-губернатору Ингерманландии Александру Даниловичу Меншикову – попросили «сберечь людишек». Меншиков подумал – и сберег, напрочь отобрав посад от монастыря и подчинив его вполне светской власти – присланному воеводе Пушкину.

– И что, легче стало? – капитан-командор снова зевнул.

– Не-а! – весело отозвался Апракса. – Так же. Да еще постой – войска на зимних квартирах. Раньше на посаде один был хозяин – архимандрит, а сейчас – не пойми кто – то ли воевода, то ли полковник.

– А кто полковник-то?

Обернувшись, возница почесал бороду:

– В том году был Микола Иваныч Яковлев, из аглицких немцев, человек хороший, но, между нами говоря, тать, каких мало! За то и убрали… А кто новый нынче – и не скажу. Может, еще и не прислан.

– Яковлев, – невольно любуясь заснеженными кружевами деревьев, задумчиво пробормотал Андрей. – Аглицкий немец… Джексон, что ли?

– Да, по-ихнему так.

– Нет… такого не знал… ладно, посмотрим. До города далеко еще?

– Да скоро, господине, будем… А ну-ка… – карел вдруг напрягся и, скинув треух, приложил руку к правому уху. – Эвон, звон! Поди, к обедне благовестят.

Отдаленный колокольный звон, вдруг поплывший над лесом, услышали все – обрадованно запереглядывались, засмеялись, а когда обоз спустился к реке, за которой маячили белые монастырские стены и луковичные купола собора, многие попадали на колени, принялись бить поклоны, креститься, благодарить Святую Заступницу Тихвинскую.

Путь с соленых варниц был долог и ох как непрост! Непроходимые лесные чащобы с буреломами, волки, не вымерзшие до конца болотины, а самое главное – разбойный люд, едва не разграбивший обозников. Слава богу, отбились, лиходеи оказались не столь уж и многочисленны. И все же семерых пришлось схоронить в пути, в том числе и нанятого начальника стражи по имени Епифан Огуреев – бывшего стрельца, человека уже немолодого и в воинском деле опытного. Невдалеке от Заонежских погостов впилась бедолаге в шею шальная разбойничья стрела.

Этого-то вот Епифана и заменил Громов, не покривив против истины, сказавшись человеком воинским, к тому же проявившим себя в первой же схватке с лихим людьми. Собственно говоря, и не было никакой такой схватки, Андрей просто грамотно расставил караулы, проинструктировал людей да и сам все время был начеку, так что сунувшиеся за поживою лиходеи, напоровшись на меткие выстрелы обозной охраны, сочли за лучшее ретироваться.

За то староста обоза Никодим Шпилькин – не из «олигархов», а из «молодших», небогатых Шпилькиных – зазвал «воинского человека Ондрея Ондреевича» в свой возок да напоил водкою, остатки которой сейчас булькали в баклаге.

Вообще, с этим обозом Громову здорово повезло. После ядерного взрыва – да, именно так! – молодой человек оказался в таких безлюдных местах, что поначалу опешил, пожалев, что не прихватил с собою тушенки. Взял бы в обе руки по паре банок… Впрочем, если так рассуждать, так и трелевочник неплохо было бы прихватить, тем более – газогенераторный. Выбрался бы на санный путь да ехал бы себе, подкидывая потихоньку дровишки… Если бы в снегу не застрял. Зато въехал бы сейчас на посад – с шиком! Все поразбежались бы… да, опамятовшись, подняли бы на вилы… или уж сразу отправили б на костер!

Громов, конечно, никакой обоз не планировал, просто собирался выйти к ближайшему жилью, попросить ночлега, а уж потом, по возможности, пробираться к Санкт-Петербургу – Санкт-Питербурху – еще никакой не столице, а одной большой стройке, на которой ухайдакалось до смерти немало мужичков. Да-а… жаль, гастарбайтеров не было, они-то и три бы Петербурга сварганили – причем очень быстро, правда, не вполне качественно.

Поначалу обозные восприняли Андрея настороженно, все приглядывали, не доверяли. Да так и должно было быть – вышел вдруг из лесу черт-те кто – «возьмите, мол, с собою»! Мол, по царевой надобности в сии места послан, да вот заплутал… Заплутал… А вдруг засланный? Или беглый? На ночь даже связывали да караулили накрепко – Громов не возражал, хорошо еще, что взяли. Под приглядом же поручили и посты ночные расставить – раз уж «воинский человек», и лишь после благополучно отбитого налета стали не то чтобы сильно доверять, но уже по ночам не связывали, да обращались уважительно, спасибо и на этом.

И вот, конец пути! Небесная просинь, выглянувшее из-за туч солнышко, сверкающий золотом снег. Монастырь, синяя обозная колея по замерзшей реке, с визгом и хохотом катающиеся на санках детишки. Монастырь – бывший угнетатель! – с «луковичным» собором и шатровой колокольней. За нешироким – подо льдом и снегом – ручьем – посад: добротные деревянные дома со слюдяными – а многие, и со стеклянными – окнами, в центре, у площади, две большие деревянные церкви – Спасо-Преображения и Святого Никиты епископа, рядом – торговые ряды, улицы…

– Почти что шесть сотен дворов! – въезжая к рядкам, с гордостью пояснил Апракса. – И народищу – аж три с половиной тыщи!

– Мегаполис! – Громов расхохотался, с любопытством осматриваясь вокруг.

Капитан-командор одновременно и узнавал, и не узнал местность – вот здесь вот, между церквями, похоже, располагался дворец пионеров, а вон там, дальше – молочный магазин. А тут вот шла Новгородская…

– Слышь, Апракса, а вот там что за улица?

– Хо! – привязав к коновязи лошадь, карел подбоченился. – То – Большая Проезжая, а там – Белозерская. Вон дома-то – хоромины! – по красному от небольшого морозца лицу обозника на миг пробежала зависть. – Ничо! И у мня будут – не хуже.

– А ты, дружище, где ночевать-то собрался? К себе, в Озерево, поедешь?

– Хэ! В Озерево! – мужик аж передернулся. – Что там и делать-то? Люди там – страх один, одно слово – беспоповцы, федосеевцы. Хоть мне и родичи, а на порог не пустят, я для них – чужой, предатель, хуже шведа…

– А, так ты изгой, видать.

– Никакой не изгой! – обиделся Леонтьев. – Оброки господину воеводе плачу исправно, на то и грамотца есть. И повинности все отрабатываю сполна – и караульную службу, и повоз, только вот на постой мне никого не селят – избенка-то маловата, бобылья. Ничо! Вот выстрою дом – обженюся.

– Так и у тебя и жилье на посаде есть? – тут же заинтересовался Андрей.

– Дак есть… Вона, на Романецкой, в кузнецкой слободке, – карел показал рукой. – Видишь, господине, две церковки? Та вон, повыше – Знаменская, другая – Фрола и Лавра. Так от них моя изба недалече.

– Холодно, поди, у тебя сейчас?

Апракса весело засмеялся:

– Не-е-е! Бабенка он-на присматривает.

– Так, может, я у тебя пока поночую, – осторожно справился Громов. – Ты не беспокойся только, я потом заплачу, сколько скажешь.

Сдвинув на затылок треух, обозник пожал плечами:

– А что ж, Андрей Андреич, – ночуй, коли хочешь. Хоть сколько живи, токмо хоромы-то у меня не очень.

– Ничего, друже Апракса! В тесноте, да не в обиде.

– Так пока пожди, посейчас на таможню зайду – да и домой поедем.

«Он-на бабенка» – та, что присматривала за бобыльей избой Апраксы Леонтьева – поначалу гостю не глянулась – какое-то непонятного пола существо, сгорбленное, забитое, в лохмотьях. Как скупо пояснил карел – вдовица, соседушка. И впрямь – покосившаяся изгородь «бабенки» вплотную примыкала к небольшому огородику Леонтьева. Изба ее – размерами малость побольше, нежели у карела – также топилась по-черному, в пристроенном рядом птичнике кудахтали куры, а в хлеву мычала коровушка. Так что, не столь уж беспросветно бедной была эта непонятная женщина… Да! У нее еще детишки имелись, двое – мальчик и девочка, погодки лет восьми-девяти, нынче возившие в дом воду в большой, на широких полозьях, кадке. Воду таскали из проруби, расположенной совсем рядом, прямо напротив убогой избенки Апраксы, а у вдовицы, в придачу ко всему, еще имелась и банька.

Интересно, сколько этой женщине лет?

Немного с непривычки закашлявшись от выходившего в волоковые оконца дыма, Громов оглядел избу и кивнул на широкую – у самого оконца – лавку:

– Ты здесь, что ли, спишь, дружище?

– Не-а, я вон, в уголке, на сундуку.

– Ну, тогда, я с твоего разрешения, займу лавку. Говоришь, банька у соседки есть?

– Да есть. Стопит счас – помоемся.

А вот это известие Андрея сильно обрадовало – банька пришлась бы нынче как нельзя более кстати: после стольких-то переходов, после мерзлых ночевок, после… после ядерного взрыва, наконец! Хоть и испытательный был взрыв, но все же…

– Исподнее на тебя, Андрей Андреич, сыщем, – усевшись на сундук, карел пригладил бороду. – Покойный вдовицы муж как раз по росту такой, как ты, был.

Громов неожиданно вздохнул:

– Вот и меня, поди, женушка моя покойником считает. А ее все – вдовицею.

– А где супружница-то твоя?

– Я же говорил уже – в Санкт-Питербурхе. Должна быть… времени-то сколько прошло!

– А сколько? – поинтересовался Леонтьев.

– Да уж… – Андрей быстро прикинул. – Никак не меньше двух месяцев.

– Два месяца?! Х-хо! – карел расхохотался, показав крепкие желтые зубы. – Разве то время? А жена-то у тебя, небось, красивая?

– Не то слово! – искренне закручинился капитан-командор. – Знал бы кто, как я по ней соскучился. Ах, Бьянка, Бьянка…

– Как-как?

– Бьянка ее зовут… Из Испании родом.

– Из Гишпании… вон как! Эх…

– А ты чего не женишься, друже? – прогоняя грусть, Громов перевел разговор на собеседника.

Тот отмахнулся, загудел басом:

– Дак я же говорил уже! Пока дом справлю, пока заработаю… может, и выкуплюсь… Не знаю, от кого, правда, – Апракса задумчиво почесал лоб. – Ране-то мы, слободские, вроде как монастырскими были. А года три уж – на государя робим…

– Значит – государственные, – заметил Андрей. – У государства и выкупаться надо. Воеводе заплатишь… или, кто там у вас – бургомистру? Только ты с этим того… не тяни! А то вообще никак на волю не выйдешь.

– На волю? – хозяин избенки расхохотался. – А я и так вольный! Оброк заплатил, что надобно – отработал, и – словно птица, свободен!

– Угу, угу, – не поверил Андрей. – А из посада с обозом ты сам по себе ушел, ни у кого не спрашивая?

– Как же – не спрашивая! – карел покрутил головой. – Нешто можно-то эдак? У воеводы-батюшки отпросился, челом бил, да теперь с каждого мешка соли – четверть – его!

– Вот волк! – не сдержавшись, восхитился воеводой капитан-командор. – Четверть! Ничего не делая-то, а?!

– Хорошо еще не треть, – Апракса хмыкнул. – Четверть – это по-божески. Был бы, как ране, заместо воеводы архимандрит – тот бы точно треть запросил, живоглот проклятый!

– Эка ты его! – снова восхитился Громов: нравились ему здешние посадские люди, конечно, искренне верующие, другого мировоззрения тогда и не было… Но вот архимандрит – высшее в округе духовное лицо – для них почему-то – «живоглот».

Впрочем, почему – догадаться нетрудно.

Карел похлопал по сундуку

– Тут скоро будет много чего! А севечер Матрена баньку спроворит, попаримся ужо!

– Матрена… вот как, значит, зовут твою вдовицу?

– Да не моя она, так… соседушка.

Пренебрежительно отмахнувшись, Апракса поднялся с сундука и подошел к двери:

– Пойду-ко, потороплю. А то чего-то копается.

– Может, воды помочь натас… – начал было Андрей, да не закончил – Леонтьев уже ушел, захрустел по снежку сапогами.

И слава богу, что не слышал. Вытянув на лавке ноги, Громов ухмыльнулся – этак теперь снова к старым временам привыкать. Как это – дворянину – воду таскать? Да и вообще – мужику… Воду – всегда бабы таскали, как и дров поколоть – тоже издревле самая женская работа.

Вообще, капитан-командор замечал, как посматривает на него Апракса, как лестно карелу, что в его курной избенке не побрезговал остановиться самый настоящий дворянин… Дворянин, дворянин – это по всем манерам видно! Пусть и обедневший… нищий даже… были бы деньги – пошел бы на постоялый двор или остановился в монастырской гостинице, а так – что ж… Избенка-то такова, что за постой и денег брать стыдно.

А вот Андрею бобыльская изба неожиданно даже понравилась: маленькая, темная, но теплая и, судя по всему, без тараканов, клопов и прочей домашней твари – вымерзли да поразбежались от дыма.

Банька вышла чудо как хороша, вдовушка постаралась, истопила на славу! Будущий богатый негоциант, как вошел, хватанул ковшик на камни – Андрей едва с полка не выскочил, согнулся – уши-то горели огнем!

– Эй, Апракса, эй! Смерти моей хочешь?

– Ничо, господине! Пар-то, чай, костей не ломит. Да и наморозились в обозе-то. Ужо теперь отогреемся.

– Ну, правильно, – засмеялся Громов. – Настоящий полярник жары не боится!

– А ну-ка, еще ковшичек…

– Эй, эй!

– Оп-па!!! Ух… Ха-ар-раш-шо!

– Да ну тебя, Апракса, к лешему!

Словно ошпаренный, капитан-командор выскочил из предбанника и бросился в сугроб… Полежал немного, остыл – и обратно…

– Я вам, господине, исподнее принесла. Должно подойти.

– Ой!

Поспешно кивнув вдовушке, Громов бросился в баню и вновь забрался на полок, к Леонтьеву

– Ужо, Андрей Андреич, ложись рядом-от, – ободряюще улыбнулся тот. – Сейчас Матрена придет, попарит нас.

– Кто-кто?!

– Она умеет, ничо! Любую хворь прогонит. Иные говорят – ведьма.

Ведьма…

– Ну что, улеглися?

Растянувшись на животе рядом с Апраксою, Андрей повернул голову. В баню вошла голая Матрена, оказавшаяся вовсе не сгорбленной некрасивой старухою, а вполне себе приятной особой лет тридцати, с – на взгляд Громова – несколько пышноватыми, хотя и не совсем кустодиевскими, формами и длинными кудрявыми волосами.

– Да-а… – покачав головой, Матрена зачерпнула корцом горячей водицы. – Эх, мужики-и! Пар-то у вас вышел уже! Сейчас…

Сия славная женщина, ничтоже сумняшеся, ухнула целый ковшик, так, что у Громова дыханье сперло – отвык по заграницам-то от русской черной баньки!

Взяв в руки два березовых веника, вдовушка разогнала пар, прошлась-прошелестела листочками над распаренными телами… да потом ка-ак принялась охаживать! Все сексуальные мысли, надо сказать, уже появившиеся было у Громова, были выбиты враз. Тело сделалось легким, а в душе настало некое просветление, еще больше усугубленное остатками водки, которую приятели употребили у Матрены в избе – уже начинало темнеть, а там имелась не какая-нибудь там лучина – настоящая восковая свечечка, яркая, словно прожектор.

Хозяйка собрала на стол квашеную капусту, пареную репу, свеколку, налимью уху и ароматный форелевый рыбник. Горница в Матрениной избе была куда просторнее, нежели у карела, кроме лавок и огромного сундука, имелся даже небольшой шкафчик – буфет, а на стене, кроме обычных – в красном углу – икон, – висела небольшая картина в деревянной позолоченной рамке, какой-то пейзаж, изображавший какую-то бухту с парусниками и пальмами.

Андрей заинтересовался:

– Откуда картинка-то?

– От батюшки покойного, – улыбнулась хозяйка. – Он ведь лоцманом хаживал, и в Канцах, и в Стокгольме не раз бывал. Там и купил где-то. А что?

– Хорошая картина, – похвалил Громов. – Но уж точно, не Рембрандт и не Дюрер. Никола Пуссен, наверное.

– Я вижу, вы разбираетесь.

Раскрасневшееся после бани лицо хозяюшки казалось таким красивым и милым, что капитан-командор невольно позавидовал Леонтьеву – тот ведь наверняка здесь ночевать и останется, вон, уже посматривает на кровать, видать, не терпится… Тем более, дети-то давно посапывали на печке.

– Ла-адно! – Громов поднялся из-за стола. – Пойду-ка я, пожалуй, и спать.

– Погодь, провожу, – тут же вскочил карел. – А то – мало ли.

– Так ведь тут рядом!

– Все равно. На посаде лиходеев немало. Погодь-ка, свечечку прихвачу…

Проскрипев по снегу, приятели подошли к избенке.

– Ну, я это… помогу Матрене-то кое в чем, – Леонтьев помялся, поскрипел подошвами по снежку.

– Помоги, помоги… А Матрена твоя – хорошая женщина, сразу видать! – от души похвалил вдовицу Андрей. – Красавица и судя по всему, неглупа.

– Уж конечно, не дура! – собеседник прикрыл ладонью горящую свечку, чтоб не задул внезапно налетевший ветерок. – Если хочешь, Андрей Андреич, знать – так она, Матрена-то, до сих пор иногда и лоцманом промышляет. Ладогу-то ведает, и реки… по отцу пошла.

– А что ты на ней не женишься? – тихо поинтересовался Андрей. – Ждешь, пока дом выстроишь? Смотри, этакую-то красавицу вмиг уведут, не посмотрят, что вдовица…

– Так я бы и женился, – Апракса вдруг резко насупился, помрачнел, и светлые глаза его зажглись какой-то непостижимой тоскою – или то просто отражался мерцающий огонек свечи?

– Женился бы, – со вздохом продолжил карел. – Токмо… наши-то, озеревские, меня совсем загрызут… да ладно меня – Онфису, сестрицу младшую, она ведь до сих пор там, с ними. Скажут – сам носа не кажет, да еще и антихристку нечистую замуж позвал!

– Так ты о сестрице заботишься?

– О ней! – истово перекрестился Апракса. – Не она б, так женился давно.

– Так ты ее с погоста-то выкради, – зевнув, посоветовал Громов. – Да замуж за хорошего человека отдай.

– Ой, Андрей Андреич! – собеседник неожиданно рассмеялся так бесшабашно и весело, словно это и не он только что изображал вселенскую грусть. – Ты колдун, верно? Мысли мои читаешь! Ладно… Поздно уже.

Пожелав гостю спокойной ночи, Леонтьев отправился обратно на двор к вдове…

– Матренин двор, – глядя в звездное небо, улыбнулся капитан-командор. – Почти что по Солженицыну.

Точную дату он узнал еще у обозников – да, тысяча семьсот седьмой год, декабрь – куда надо, туда и вернулся. Теперь осталось добраться до Санкт-Питербурха, к Бьянке… Как-то она там? Сообразила ли – куда любимый супруг делся? Сообразить-то – сообразила, не дура, да вот только ждет ли? Надеется?

Скорей бы добраться, увидеться… скорей бы! Двести с лишком верст пути, грубо говоря – неделя. С попутным обозом до Ладоги, а там… там хоть отбавляй попутчиков. Одежонку бы какую-нибудь приличную раздобыть, а то ходишь тут, как последний шпынь, в валенках и засаленном ватнике. Вот, пиджачок, конечно, неплох, но и тот по этим-то временам смотрится бедновато. Да, одежонку неплохо бы… и денег… жаль, нечего продать. Эх, был бы трелевочник – может, им и торганул бы… какому-нибудь лесопромышленнику продал…

Молодой человек не заметил, как уснул, и проснулся лишь на рассвете – от того, что кто-то весьма непочтительно тряс его за плечо.

– Эй, шильник чертов! А ну, поднимайся!

– Что такое? Какой еще шильник?!

Громов открыл глаза, с удивлением наблюдая четырех дюжих солдат в темно-зеленых, с красными отворотами, кафтанах, у того, кто тряс его за плечо, кафтан был получше… наверное, не рядовой – капрал, уж никак не меньше. Солдаты были вооружены фузеями – гладкоствольными, весом около пяти килограммов, ружьями, калибром около 18–20 миллиметров, с кремневыми замками и вставляемым в ствол штыком – багинетом. Гораздо легче мушкетов, фузеи, однако, не обладали столь суровой пробивной силой, что вполне компенсировалось большим удобством в обращении. Пять килограммов или девять – все же есть разница.

– О, гляди-ко, проснулся! Ну, пойдем.

– Хотелось бы, господа, знать – куда? – зевнув, потянулся Громов.

– Ша-гай!!! – капрал замахнулся прикладом. – А то как сейчас двину!

– И вам – доброе утречко! – Андрей улыбнулся и потянулся к висевшей на стене телогрейке. – Одеться-то можно?

– Одевайся! Да живее давай.

Солдаты вывели Громова со двора со связанными за спиной руками, где-то рядом, за оградою, лаял, гремя цепью, пес, кругом пахло первым утренним дымом – хозяева, проснувшись, первым делом топили печи.

Андрей оглянулся – из волоковых окошек Матрениной избы тоже клубился дымок. Интересно… Это его Апракса выдал? Хм… да нет – когда бы успел – все время на глазах был. Значит – кто-то из обозных, скорее всего – староста, Никодим Шпилькин. Все правильно, это же его обязанность – докладывать обо всех подозрительных по начальству.

Солнце еще не показалось, лишь подсвечивало оранжевым золотом плывущие в голубом небе облака, на улице морозило, но не сильно, так, градусов десять-двенадцать, да и вообще денек обещал быть неплохим – солнечным, тихим.

В церквях уже благовестили колокола, на пересечении двух широких, застроенных солидными, окруженными высокими заборами домами улиц, у деревянной колокольни уже толпился народ – слуги, дьячки, богомольцы. Много было и торговых – приказчиков, да приехавших на торг крестьян, тут и там сновали купчишки, деловито выкладывающие по рядкам свой товар – хомуты, подковы, седла. Чуть дальше, у коновязи, молодые приказчики в армячках развешивали на веревках образцы тканей самой разной расцветки, а где-то неподалеку, в трактире, уже пекли пироги – запах шел такой, что Громов едва слюною не подавился.

– Хороши пироги у Акулина, – шмыгнув носом, заметил капрал. – Особенно рыбники.

– Да, с налимом-то оченно вкусно! – один их солдатиков, тряхнув ружьем, жалобно посмотрел на своего командира. – Так, может, заглянем, господине? С пылу-то, с жару…

– На обратном пути! – строго заявил капрал. – Батюшка воевода, поди, уже важнее, пошлины проверяет. Скоро и в острожек заглянет – спросит, чего нового, каких татей за ночь спымали? А вот он – тать.

Андрей подобное хамство проигнорировал, чай, не дурак – против четверых молодцов с ружьями незачем хвост подымать. Разве что – на свою голову.

Можно было бы, конечно, и дернуть, сбежать – да вот куда? Зима – долго-то не набегаешь. Тем более, и солдатики не сами по себе действуют – за-ради воеводы Пушкина стараются. Так, может, и к лучшему, перед воеводою-то предстать?

Миновав площадь, солдаты перекрестились на высоченную Спасо-Преображенскую церковь и, спустившись вниз, в сторону видневшейся невдалеке обители, свернули к солидному, с распахнутыми настежь воротами, тыну, за которым виднелся обширный двор и какие-то избы. У ворот, поеживаясь, стоял часовой с фузеей – совсем еще молодой парень с детским безусым лицом.

– Олексий, воевода не появился еще? – утробно высморкавшись в снег, осведомился капрал.

– Никак нет, господине! – вытянулся солдатик. – Одначе ждем.

– Ясно, что ждете. Ладно, этого в острог пока. Воевода придет – доложим.

Многократно упоминаемый солдатами «острожек» оказался обычным овином – срубленной из бревен постройкой с печью для сушки снопов, кои нынче заменились узниками, судя по одежке – в основном крестьянами и небогатыми посадскими людьми, скорее всего, угодившими сюда за какие-нибудь недоимки.

– Тут пока посиди, – капрал кивнул на разбросанную по углам солому. – Как, гришь, тя звать-то?

– Громов, Андрей Андреевич, – с готовностью напомнил узник. – Между прочим – капитан-командор!

– Поглядим, какой командор… Лан-но! Сиди пока, Андрей Андреич!

Заскрипела тяжелая дверь, захлопнулась, снаружи задвинули тяжелый засовец.

– Эй, эй! – спохватился Андрей. – А руки-то развязать?

– Там развяжут.

Пожав плечами, молодой человек повернулся к ближайшему сотоварищу по несчастью – белобрысому крестьянину с клочковатой, с застрявшею мякиной, бородой:

– Руки помоги развязать, мил человек.

– Аповоротись!

Растерев затекшие запястья, Громов вежливо поздоровался с сидельцами, даже поклонился слегка.

– И тебе не хворать, человече, – хмыкнув, кто-то проурчал в ответ: – Вона, местечко свободное, стеночки… А ежели замер, так к печке иди, погрейся. Посейчас живо растопится.

И в самом деле, в небольшой, густо обмазанной глиной печке уже клубился дымок, тянулся по стенам к потолочным щелям – видать, уморить узников холодом в планы военной администрации отнюдь не входило. Спасибо и на том!

Печку сноровисто разжигал востроглазый, небольшого росточка мужичок в накинутом поверх порванной рясы зипунке, по виду – монах-расстрига. Разжигал весело, с шутками, с прибаутками:

– А вот раз-подраз огонек… вот и дымок… гори-гори ясно, чтобы не погасло!

Остальные сидельцы реагировали на все это мрачно, лучше сказать – вообще никак. Кто-то сидел, привалившись спиной к бревенчатой стенке, кто-то похрапывал на соломе, кто-то тихо молился. Никто не разговаривал, никто ни с кем не общался. Опасались «подсадных»? Или просто не о чем было говорить?

Грелся Громов недолго, не прошло и двадцати минут с момента его водворения в бывший овин, как массивная дверь снова распахнулась:

– Громов! – рыкнул заглянувший капрал. – Выходи давай! Воевода-батюшка беседою жалует.

Ох, как сказал! Андрей искренне восхитился: не просто, мол, давай на допрос, а – «воевода беседою жалует»! Жалует! Милость большую оказывает – понимать надо, ценить.

Пройдя по двору, узник, в сопровождении все тех же солдат с капралом, поднялся по высокому крыльцу в избу, точнее сказать, в просторный двухэтажный дом, срубленный из толстых бревен. В жарко натопленной горнице, напротив покрытой синими поливными изразцами топившейся по-белому печки, в кресле за массивным, с темнозеленым сукном, столом сидел толстощекий кругленький человечек лет пятидесяти пяти, в расстегнутом роскошном кафтане с серебряными пуговицами и съехавшем набок парике. Лучистые светло-серые глаз смотрели вполне дружелюбно, на тонких губах играла улыбка – не воевода, а чистый «дедушка Ленин», каким его любили изображать коммунисты в детских сусальных книжках, ходивших когда-то по всему Советскому Союзу вместо «жития святых».

– Капитан-командор Громов, Андрей Андреевич! – войдя, по-военному четко представился молодой человек.

Хотел было щелкнуть каблуками – да таковых на валенках не было, пришлось просто отвесить галантный поклон.

– Капитан-командор, говоришь? – воевода радостно потер руки. – Вижу-вижу – человече ты не из простых, политесу учен. А меня – Константин Иванычем звать.

– Очень приятно!

– А мне-то как приятно… гере… как вас там? – не переставая улыбаться, воевода неожиданно перешел на какой-то лающий язык, как догадался Громов – шведский.

Затем что-то отрывисто спросил по-немецки… по-английски…

– Да-да, понимаю, – на том же языке джентльменов отозвался Андрей. – Английский я хорошо знаю, да, говорю.

– А вот русский вы знаете плоховато! – Константин Иваныч неожиданно посерьезнел и перешел на «вы». – Это видно – не так строите речь. Нет-нет… не то чтобы совсем плохо и непонятно, просто… не знаю как и сказать. Нет-нет, не перебивайте, я уж как-нибудь постараюсь вам пояснить. Вы просто долго жили за границей, так?

– Так, – охотно подтвердил молодой человек. – Но вовсе не в Швеции, как вы, верно, подумали.

– Конечно, не в Швеции, – воевода с охотой покивал и поправил парик. – Вы жили в Канцах – в Ниене. Никакой не предатель, Боже упаси, просто добропорядочный подданный шведской короны! Из Канцев ведь к шведам много ушло… после того, как земли те стали нашими. Я не осуждаю, нет – у каждого ведь своя правда. Просто вы попались – имейте мужество признаться!

– Признаться?! В чем?

– В том, что вы – соглядатай шведского короля Карла! – приподнявшись, жестко произнес Пушкин. – Попросту говоря – шпек!

– Тогда уж шпик, – с досадою поправил Громов.

Воевода всплеснул в ладоши:

– Ага! Вот! Вы опять говорите неправильно, ага!

– Но, позвольте, с чего вы взяли? – возмутился капитан-командор. – Я лично знаком с генерал-губернатором Меншиковым, да с самим государем знаком!

– Все правильно, – Константин Иваныч невозмутимо тряхнул париком. – Так и должно быть.

– Как должно быть?

Андрей вдруг почувствовал себя дураком, ничего не понимающим в происходящих сейчас, сию минуту, событиях, в коих тихвинский воевода Пушкин был опытным рыбаком, а он, капитан-командор Громов – глупой подслеповатой рыбиной, которую уже давно подсекли, мало того – вот-вот бросят на сковородку.

– Небось, хотите узнать, как попались? – хмыкнув, осведомился Пушкин. – Извольте – поясню. Вот… – он взял лежащий на столе желтоватый листок. – Знает, что это? Послание от князя Хилкова, нашего… резидента в Стокгольме.

Слова «резидент в Стокгольме» воевода произнес по-английски, наверное, для пущего эффекта, после чего выдержал небольшую паузу и, не скрывая торжества, продолжил:

– Князь пишет, что по указу королевского канцлера гере Бенгта Оксеншерны, набраны некие молодые, весьма образованные люди, в большинстве своем иностранцы, не шведы, дабы засылать оных в пределы российские… для чего именно – объяснять?

– Но с чего вы взяли, что я к таковым отношусь?!

– Во-первых – приметы, – Пушкин вновь улыбнулся… улыбкой только что заглотившей поживу акулы. – Вот, слушайте…

Прищурившись, воевода поднес грамоту поближе к глазам:

– Роста высокого, волос – темно-русый, густой, глаза серо-голубые, светлые. Все сходится!

– Но…

– Сведущ во многих языцех, манерами обладает вельми, военное и корабельное дело ведает.

Громов уже собрался было сказать о том, что командовал российским фрегатом… но услыхав такие слова, счел за лучшее пока помолчать.

– К тому же и появление ваше в соляном обозе – весьма странное, – вполне резонно продолжал Константин Иваныч. – Староста Никодим Шпилькин обо всем в подробностях доложил…

Ага… значит, все-таки староста…

– Вы из Онеги пробрались, через Карелию… из Швеции – вполне безопасно, по лесам-то. А что? Неглупо придумано – наших войск там нет.

– Да поймите вы…

– Молчать!!! – неожиданно взъярился Пушкин. – Вот что, господин… пока не знаю, кто. Даю вам пару дней – подумать. Не расскажете по-хорошему – отправлю на дыбу. Тогда уж выложите все, смею заверить, палачи у нас на посаде умелые!

Пару дней… Что ж, придется во всем «сознаться», придумать что-нибудь, согласиться на роль шведского «шпека», да так все расписать, чтобы обязательно наверх доложили, и в Санкт-Питербурх, да туда же, в столицу будущую, и повезли бы. А там… А там, Бог даст, можно будет и к Меншикову, и к самому государю обратиться – на них одна и надежда.

Затопленная в узилище печка дымило нещадно, да и тепла давала не так уж и много, наверное, потому что топили всякой дрянью – обрезками коры, гнилыми чурками и прочими плотницкими отходами. Впрочем, и то – хорошо, зимой-то. А ну-ка на морозе бы держали – окочурились все бы тут давно.

До вечера еще успели вывести на допрос четверых – двое так и не вернулись, а двух оставшихся мужиков просто принесли – избили кнутом так, что бедолаги и сесть не могли, да ничего толком и не рассказывали – только стонали, видать, ничуть воевода не хвастал – палач в острожке и в самом деле был знатный.

Бросив на стонущих бедолаг жалостливый взгляд, Громов передернул плечами – с палачом что-то встречаться не хотелось.

– Ничо! – обернувшись, вдруг подмигнул расстрига. – Еще поглядим – что да как.

Странная фраза, загадочная. Что значит – поглядим?

Капитан-командор все же решил дождаться ночи – а потом поболтать со столь любопытным типом, благо тот ночевал рядом, однако беседа в тот день так и не состоялась – поздно вечером расстригу увели солдаты, потом взяли еще нескольких мужиков, все вернулись уже под утро, кто-то стонал, кто-то горестно молил Господа об избавлении от мучений.

Расстрига же, несмотря на расплывшийся под левым глазом синяк, похоже, чувствовал себя молодцом – даже посмеивался:

– Ох, хорошо хоть не стегали седни!

– Кого как…

– Зато в глаз дали, у-у-у! Летел к стенке – думал, там и кончусь.

– Палач бил?

– Не – Евсеич, капрал.

– От уж упырь!

– Да-а-а… сука та еще!

Поговорив немного, затихли, захрапели, да спать пришлось недолго – с рассветом уже начали водить на допросы, да потом привели новых узников, взятых за недоимки мужиков с Явосьмы, один был бондарь, второй – гончар.

Новенькие громко жаловались на чинимые им «неправды», однако, не чувствуя поддержки, умолкли.

Снаружи вновь скрипнул засов – опять кого-то взяли… Потом вывели по трое на двор, в нужник, потом покормили объедками да поданными сердобольными людьми сухарями, потом…

Затем как-то незаметно и день прошел, а за ним – и второй. Андрей все вздрагивал от каждого скрипа двери – не за ним ли пришли? Не к палачу ли? Нет… прошел и второй день, и третий – молодого человека не тревожил никто. Забыли?

– Плохо дело, – как-то под вечер покачал головою расстрига.

Грустно так покачал, невесело, про шутки-прибаутки свои позабыл, а ведь вчера весь день посмеивался, да и с Громовым болтал – так, обо всем понемногу, но ни о чем серьезном. Звали расстригу Егорием, но все его больше кликали – Сморчок. Егорий – и впрямь оказавшийся расстригой, беглым монахом из Николо-Беседного монастыря – на кличку не обижался, Сморчок так Сморчок – что в сем слове плохого-то? Подумаешь – гриб такой.

– Назвали бы груздем – полез бы в корзину, но и сморчки да строчки – в голодуху грибы неплохи, – шутил Егорий. – Волнуха – длинно, мухомор – невкусно, а сморчок – в самый раз…

– Вот что, паря… – бросив в печку остатки дров, Сморчок подсел к Андрею. – Вижу, долгонько за тобой не идут. Как и за мной… и во-он за тем бородатым чертом, – расстрига кивнул в дальний угол на здоровенного нелюдимого мужика в темном зипуне и поддеве, от которого вообще никто в острожке еще не слыхал ни одного слова.

– Да, не идут, – хмыкнул Громов. – Забыли, верно.

– Э, не-ет, – собеседник вздохнул и уныло шмыгнул носом. – Не забыли. Просто, видать, не нужен ты им.

– Как не нужен?

– И я не нужен. И тот бородатый черт.

Андрей тихонько рассмеялся:

– Так это и хорошо, что не нужны – выпустят, значит. Чего казенные харчи-то переводить?

– Нет, мил человек, не выпустят, – разочаровал расстрига. – Повесят! Через два дня – пятница, а в пятницу – как пить дать, болтаться нам на веревке.

– Повесят?! – капитан-командор неожиданно рассердился. – Да с чего ты это взял?

– Давно тут сижу – пожав плечами, Сморчок придвинулся ближе. – Сижу, на все гляжу, примечаю. Как кого к плачу-кату не ведут, батожьем не бьют, знать – плохо дело, знать, ничего не хотят… Плохо. Я воеводе не нужон, вон тот беспоповец бородатый… – расстрига кивнул в дальний угол на хмурого мужика в порванной сермяге, – …тоже, а ты… Ты непонятен, вот что. Не из простых – сразу видно, и говоришь чудно. Неохота воеводе-батюшке возиться – вот и повесит. Более тебе скажу, – оглянувшись, расстрига понизил голос до зловещесвистящего шепота: – Уже и списки на повешенье есть – мы трое там первые.

– Списки?!

– Тсс… земляк мой, солдатик один, предупредил – мол, буде выпадет случай, так беги, Егорий! Терять-то нечего.

– Бежать? – подумав, оживился Громов. – Так это бы и неплохо – бежать. Было бы только куда.

– Куда – найдем, лишь бы из острожка выбраться. Ты, я смотрю, парень бедовый, да и я не дурак – что-нибудь выдумаем. Токмо быстрей думать надо, до пятницы-то – два дня.

– Что ж… подумаем…

В принципе, Андрей чего-то такого и ждал – не зря в душе свербило. И воеводу Пушкина капитан-командор очень хорошо понимал. Война идет, до шведских рубежей – близко, да и в городе, верней, на посаде, наверняка архимандрит – персона вот как влиятельная! Интриги да козни строит, еще и налоги-подать собирать надо, службу государеву править, да мало ли дел? И тут – человека какой-то непонятный… именно, что непонятный – то ли шведский шпион, то ли – нет. Знакомствами своими грозится – и что с таким делать? Шпионом объявить – а вдруг заступники влиятельные сыщутся? Отпустить тоже боязно – вдруг и вправду шпион, попадется где-нибудь, потом что – скажут, мол, воевода Пушкин проглядел? А не по злому ли умыслу проглядел? Не позолотили ли ручку? Потому лучше всего от столь непонятного типа, как Громов, избавиться – нет человека, нет и проблемы, повесил – и дело с концом. Воевода неглуп – рассудил правильно, правда перестраховался малость, так что ж, кому от этого плохо-то? Разве только Андрею Андреевичу… Да уж, нехорошо. В петельке-то пеньковой болтаться – чего же хорошего?

А побег – идея хорошая, Громов и сам уже не раз о том думал, только вот не знал – куда бежать. Но раз уж появился сообщник… Хотя – его мог и воевода подставить – вполне. Ну, подстава – и что с того? Раз уж Андрей Андреич все равно надумал «признаваться» в шведском шпиенстве, так побег-то как раз на эту версию и работает – вполне! Двум смертям не бывать…

– Слышь, Егорий… А если пожар устроить?

– Окстись! – вздрогнув, со страхом перекрестился расстрига. – Сгорим все! Воеводе-то на руку – и спасать никого не будут, так, снежком забросают овин… Хэ! Пожар! Ишь, удумал. Не, эдак не выберемся.

– Тогда – дымовуху просто. Соломы в печку насуем да начнем в дверь барабанить – горим, мол.

– От соломы-то столько дыма не будет…

– Да я зипун свой пожертвую! – Громов погладил пропитанный машинным маслицем ватник. – С него-то дыму – полно.

– Да уж, пахнет он у тебя, – принюхавшись, Егорий закашлялся. – Как в аду! Черти его не носили?

– Трактористы носили… Ну, ежели их посчитать за чертей… Так что? Пробуем? Вот прямо сейчас!

– Ой, Ондрей… Боязно!

– Боязно ему… – снимая ватник, хмыкнул Громов. – А в петельке болтаться не боязно? Так… нам бы еще с тем остолопом поговорить.

– С беспоповцем-то? – Сморчок покачал головой. – Он разговаривать с нами не станет – им то не можно. Раскольники! Мы для них хуже чертей.

– И все же – попробую, – Громов решительно поднялся на ноги. – Больно уж мужичага силен – такой бы нам пригодился.

– Да не будет он с тобой говорить!

– А мне и не надо, чтоб говорил, – обернувшись, шепнул Громов. – Главное, чтобы слушал.

Пробравшись в дальний угол – раскольник спал там наособицу, подальше от всех – капитан-командор уселся на сено…

Мужик тут же проснулся – а, скорее всего, и не спал – отодвинулся, глазищами зыркнул.

– Меня Андрей Андреич зовут…

Вокруг слышался храп, кто-то из узников стонал во сне, кто-то ворочался.

Беспоповец набычился, словно лютый зверь – замычал что-то злобно, вот-вот кинется… Громов лишь улыбнулся, зашептал:

– Ты со мной не говори, раз уж нельзя вам, просто немного послушай… может, чего для себя решишь. В общих чертах так: есть сведения, что повесят нас с тобой в пятницу. Так вот, мы со Сморчком Егорием решили того не дожидаться – бежать. Ежели ты тоже сподобишься, тогда сделай так…

Оглянувшись по сторонам, молодой человек шепотом изложил план побега и, не дожидаясь ответа, убрался на свое место. Пошуршал соломой, толкнул локтем расстригу:

– Ну что – пора уже?

– Погодь, – тихо отозвался тот. – На второй страже зачнем. Первая – рановато, народу в острожке много, третья – поздно, утро скоро уже. А вот вторая – в самую пору нам.

– А ты, Егорий, как время-то знаешь?

– Дак вона, в щелях-то – луна.

Заговорщики выждали еще с полчаса, после чего расстрига, глянув сквозь щель на луну, перекрестился и махнул рукой – мол, пора…

Брошенная в печку солома взялась весело, а вот ватник поначалу горел плохо… ну да ничего, разгорелся, особенно когда Андрей осторожно вытащил телогрейку из печки да бросил к дверям.

– Эй, эй! Че тут тако-то?

Почувствовав запах горелого, часть узников проснулась, заволновалась.

– Ого! Горим! Горим же!

– Какой черт зипунишко свой у дверей бросил? А ну-тко…

Пара человек бросились было тушить… Вставший у дверей раскольник тут же хватанул их по мордам!

«Ага, – с удовлетворением отметил Громов. – Решился-таки…»

– Пожар, православные!

– Гори-и-и-им!!!

– А ну-ка, братцы, постучим! Поголосим – что ж, стража-то не видит?

Дым в овине стоял такой, что уже трудно стало дышать, тем более что Сморчок под шумок сунул в печку сырую – со снегом – солому да заорал громче всех:

– Э-эй! Э-эй! Отворяйте!

Снаружи послышалась какая-то возня и голоса стражников, заскрипел засов, дверь отворилась:

– По одному выхо…

Не говоря ни слова, оглоедина раскольник заехал незадачливому солдатику в ухо и тут же выскочил на двор. Следом с воплями бросились остальные… угодив в ощетинившееся багинетами каре!

– А ну стоять! – в свете факелов, грозно выкрикнул капрал Евсеич. – Счас стрелять прикажу… А ну, ребятушки… товсь!

Громыхнул первый – предупредительный – выстрел. Не совсем над головами – кто-то из бедолаг, завопив, повалился в снег, зажимая окровавленный живот рукою. Лаяли, бесновались, цепные псы

– Что, падлы? Ишшо хотите? – зло ухмыльнулся капрал. – Парни! Заряжай! В сарай их давай… пущай до утра там.

Приведенные в чувство опытным капралом узники поспешно собрались в кучу. Все. Кроме трех человек: Громов, беглый монах Егорий и здоровяк-беспоповец прекрасно знали куда бежать, туда и подались, сразу, едва выскочив из узилища – к главной – приказной – избе, затаились, пробрались вверх по крылечку. Оглоедина без труда своротил навесной замок – поднатужился, прямо с петлями и вытащил! Вот уже и сени, изба, горница…

– Ну, что стоишь, друже? – капитан-командор с ухмылкой обернулся к раскольнику – Давай вышибай окно.

Выбитый могучим ударом ноги, вылетел на улицу свинцовый переплет. Посыпались в снег стекла. Три фигуры, спрыгнув, бросились в темноту…

– Ну, дружище! Тебе только в футбол играть! Однако же – уда-ар!

По мысли тщательно продумавшего весь план побега Громова, никакой погони пока не должно было быть, по крайней мере до утра, когда обнаружатся и сорванный замок, и выбитые оконные переплеты. Но это пока еще…

– На Фишову Гору уйдем, – радостно приговаривал расстрига. – Отсидимся малость, а потом – ищи-и-и. Рассея большая! Где наш бирюк-то?

Андрей оглянулся – беспоповец ковылял позади, припадая на правую ногу, а потом и вовсе упал в снег.

– Эй, друже! – быстро подбежав, капитан-командор опустился рядом. – Что, ногу сломал? Ничего… мы тебя дотащим. Егорий – далеко ль до знакомцев твоих?

– До Тихвинки-речки дойдем… а там недалече.

Беглецы тащили раскольника волоком – тот едва мог идти, если и не перелом – так сильный вывих. Бедняга ничего не говорил – лишь шептал молитвы. До берега реки здоровяка едва дотащили, а там ушлый Сморчок отыскал брошенную плетенку из прутьев – детские санки, кататься с горы – туда раскольника и уложили, дело сразу пошло веселей, тем более – тащили-то по санному следу.

И все же, пока то да се, пока поднимались на Фишову Гору, к деревне, на востоке, за лесом, уже алела заря, светало. На околице деревни залаяли собаки. Где-то скрипнули ворота, захрипели лошади.

– Нам туда, – расстрига указал на заросли вербы и бредины недалеко от приземистой избенки. – Тут мой брат живет, Онфим, звонарь монастырский.

– Не выдаст? – оглядываясь, засомневался Громов.

Утерев пот – тащивши, умаялся, – Сморчок сплюнул в снег:

– Не выдаст! У него с воеводою – счеты. Да и у владыки, отца Боголепа – тож. Вона, сюда теперь… Да не шугайтесь! Он, Онфим-то, бобылем живет.

Подойдя к невысокой изгороди из серых от времени жердей, расстрига распахнул калитку и, подойдя к дверям, негромко позвал:

– Офниме! Ты нынче дома?

В ответ не отозвался никто, что расстригу, впрочем, ничуть не смутило.

– Видать, его очередь седни к заутрени колоколить, – обернувшись, Егорий махнул рукой. – Ну, зайдем. Что так смотрите? Замков у братца отродясь не водилось, да в избе и брать нечего… сами увидите, пошли.

Крытая серебристой дранкой изба со всех сторон, по завалинкам, была аккуратно обсыпана снегом – для тепла, к входной двери вела натоптанная тропинка, рядом, в сенях, стоял веник-голичок.

Беспоповец снова начал что-то бормотать – как видно, заранее замаливал грех, перед тем как войти в «нечистое» жилище. В сенях было темно, да и в горнице оказалось лишь чуть-чуть светлее – тусклый утренний свет проникал в небольшое, затянутое бычьим пузырем оконце, волоковые же окна – домишко, конечно, топился по-черному – были заткнуты сеном.

– А печку-то Онфим на ночь топил – теплая. – Дотронувшись рукой до обмазанных светлой глиной камней, Сморчок довольно прищурился и, обернувшись к беспоповцу, хмыкнул: – Ложись покуда вон на сундук, где рогожка. Там хоть и жестковато, да все же не острог.

– Ничо, – наконец подал голос раскольник. – Благодарствую вам за всё. Вы хоть и кукиш Господу кажете, а все же люди.

Андрей улыбнулся:

– Нога-то болит?

– Да побаливает. Ничо!

– А тебя как звать-то?

– Фелофей.

– Ну что, брат Фелофей? – присев на край сундука, подмигнул Громов. – Пока здесь перекантуемся, а дальше видно будет.

Брат расстриги Онфим, явившийся ближе к полудню, оказался тощим, как жердь, мужичком, сутулым и длинным, в темном засаленном подряснике с накинутым поверх полушубком – овчиною – и валенках светлой шерсти. Узкое, какое-то иконописное лицо, несомненно, могло быть достойно кисти Дионисия или Андрея Рублева, если бы не кривоватые губы, несуразный – картошкою – нос да маленькие, глубоко посаженные глазки, оглядывающие незваных гостей пусть и не с открытой враждой, но с подозрением и не особо скрываемой неприязнью.

– Есть-то у меня нечего да-ак…

– Дак мы, брате, ненадолго. Ненадолго мы, – поспешно успокоил расстрига. – Денек-другой отсидимся – и в путь.

– Ага – в путь, – Онфим язвительно ухмыльнулся, кивая на покалеченного. – С этим-то? Покуда нога заживет – намаешься да-ак! Так, грите, с острожка сбегли?

– Сбегли, брате, сбегли, – горестно разведя руками, Сморчок с мольбою воззрился на звонаря. – Поможешь? То – други мои…

– Вижу, что други, – непритворно вздохнул Онфим.

Не очень-то гостеприимное поведение его понять было можно – кому же неприятности-то нужны? Вот и звонарю не нужны были, к тому же – коли уж человек привык жить один, бобылем, так у него и гостеванье родного брата вряд ли вызывало прилив добрых эмоций, что уж говорить о чужих, один из которых вообще беспоповец, чужак!

С ним-то и нужно было бы решить в первую очередь – с чего Онфим и начал, скупо обещав помощь. Спросил, откуда Фелофей родом, да есть ли на Тихвинском посаде свои.

– Свои – в Озереве, на Чагоде-реке, – пробормотав молитву, тихо пояснил раскольник.

– А сюда часто ездят ли?

– Сюда-а?! – Фелофей покачал головой. – Грехами-то пачкаться?

Звонарь зябко потер ладони:

– Поня-атно. А здесь, значит, нету своих?

– Да коли были б…

– Постойте-ка! – вдруг перебил Андрей. – Знаю я здешнего мужика, купчишку небогатого – так он сам с погоста Озеревского. Апракса Леонтьев, карел.

– Хэк! Апракса! – раскольника перекосило так, будто при нем со всем почтением упомянули нечистую силу. – Да, Апракса с Озерева… Не наш уже давно, в миру опоганился. А родители-то его были хорошие люди… Бог взял в себе, ныне он-на сестра у Апраксы осталась. Онфиса сестру-то кличут, хорошая девушка, скромная.

– Ну, так сестру бы и навестил, – хмыкнул Онфим. – Заодно тебя бы отвез. А что – неплохое дело!

– Не пустят его наши, – Фелофей поиграл желваками. – Поганец он, предатель. И сестрице его, деве непорочной и чистой, видеться с таким братцем – аки, прости, Господи, с диаволом!

– И что – никак нельзя Апраксе на нее посмотреть? Наверное, хочется – все же сестра…

К вечеру беспоповца уговорили. И сам расстрига, и братец его, звонарь, в религии оказались подкованными, причем – не только в официальной. Знали всех столпов раскола, в большинстве своем – соловецких старцев со всеми их учениками, в том числе и Геннадием Качаловым, ведали и того, что ближе – Феодосия Васильева из Новгородской земли, озерские карелы как раз и были его последователями – федосеевцами, ничего «поганого» – даже брака! – не признающими.

Фелофей поначалу кобенился:

– Зря я с вами побег – бес попутал! Лучше бы смерть принял мученическую, святую.

– Это в петле-то болтаться – святая смерть?! – хмыкнул Сморчок. – Тем более не за веру, а за какую-то там драку. Ты почто драку-то затеял, беспоповец?

– Староста наш, святый отче, хомуты послал продавать, – старовер заметно смутился, видать, и впрямь в обидных словах расстриги имелась какая-то сермяжная правда. – А тут ведь церквы сатанинские везде!

– Но, но! Ты насчет церквей-то не очень!

– Купил хомуты – иду… Глядь – свадьба! Винищем всех зачали угощать…

– Ну, так и ты бы причастился!

– Тьфу ты, тьфу ты, тьфу! То грех большой. Винопитие… да еще и свадьбы смотреть – беса тешить. Я и отвернулся – а тут они, с вином, с плясками погаными, песнями… Приставали, один в морду полез… Ну, тут уж я и не выдержал… Опосля – повязали.

Беспоповец вздохнул и развел руками:

– От так все и было. Не знаю – с чего вешать удумали, всего-то двоих и зашиб.

– Да-а, – расхохотался Громов. – Все с вами ясно, господин Фелофей – по обычной бакланке влетели, а гонору-то, гонору! Ну-ну… Тоже еще – святое дело.

Потом еще Сморчок словцо ехидное вставил, да брат его, Онфим – так старовера и уговорили – он хоть на черте верхом готов был ехать, лишь бы подальше от «мест поганых», к своим.

Показав беглецам, где брать дрова да крупу на кашу, звонарь отправился в обитель, и вернулся лишь к вечеру со смурным лицом.

– Плохи ваши дела! – поведал Онфим с порога. – Воевода в розыскные списки вас уместил. Биричи на площади седни читали, завтра по деревням дойдут – к нам тоже заглянут. А соседушки у меня глазастые…

– Так нам что, на ночь глядя уходить, брате?

– Чего же на ночь-то глядя? – усмехнулся звонарь. – Завтра с утра. На рассвете за вами Апракса-карел на санях заедет. Нашел я его, Апраксу-то. Нашел.