В расползшейся по длинному берегу озера деревне – довольно большой, в сотню дворов – кроме молочной фермы и лесопилки имелась вся необходимая инфраструктура: располагавшийся в бывшей церкви клуб, пекарня, магазин-сельпо и школа с интернатом – приземистым бревенчатым зданием барачного типа, в котором и расположились на постой пионеры с вожатыми, точней сказать – кружководами. Девушки – особенно Маша – тотчас же привлекли к себе внимание местной молодежи, получив приглашение сходить в клуб на танцы, а потом посидеть на бережку у костра.

– Я вот вам посижу! – вспомнив о своем старшинстве, охолонул девок Громов. – За детьми кто смотреть будет?

– Ой, да куда они денутся-то? – отмахнулась Маша, но, заметив строгий взгляд, тотчас же потупила взор – Да ладно, Андрей Андреич – присмотрим.

«За вами бы кто присмотрел», – подумал про себя капитан-командор, однако ближе к вечеру засобирался в гости к трактористову братцу. Обещанная бражка и посиделки с гармонью и песнями Андрея как-то интересовали не очень, иное дело – колдунья. Чья-то там теща, которая «заговоры-наговоры» знает.

Проведав детей, Громов заглянул к девушкам, с напускной суровостью погрозил им пальцем и, протерев сапоги соломой, отправился в гости, благо идти было недалеко. Нужную избу молодой человек отыскал не сразу – вепсы издревле ставили избы не улицами, а как кому глянется – с простором, да так, чтоб окнами на юг, на солнце. По той же причине никаких деревьев и кустов перед избами не сажали – чтоб не загораживали свет. Злые языки утверждали даже, что самые упертые отрубали кошкам хвосты – чтоб зимою не выносили из дому тепло. Врали, наверное.

Немного побродив, Андрей вышел к клубу, полюбовался рукописной афишей, приглашавшей на kargaita – танцы. Раньше, в конце тридцатых, почти всех вепсов чохом записали в русские, закрыли национальные школы, и вообще – придавливали. А вот сейчас, в свете известного постановления товарища Берия «О национальных кадрах» – народная финно-угорская культура возрождалась – в классах преподавали вепсский язык, и даже вот – объявления на нем писали, зазывали молодежь в клуб. Молодежи, и вообще детей, в деревнях – не только в вепсских – в те времена было много: имелась работа, да и выстроить избу – запросто, леса-то вокруг полно!

Кроме работы в колхозе, все деревенские держали личный скот да птицу и, конечно же, огороды – огромные, чуть ли не с полгектара. Теплиц никаких не строили, выращивали, что само растет – картошки немерено, морковку, лук-чеснок с репою, редис, редко – огурцы. А уж всякие там баклажаны-помидоры-кабачки – это все уже куда позже пошло, от дачников, местным-то таким баловством заниматься было некогда – в колхозе работы хватало, да еще свой, личный, сенокос.

– Федьки-тракториста брата перть? – переспросила идущая за водой женщина с расписным коромыслом. – А вон она!

Перть, верно, по-вепсски – изба, – догадался капитан-командор и, поблагодарив незнакомку, отворил калитку, покосившись на сложенные во дворе дровяные стожки – именно так здесь дрова и складывали, не поленницами, а стогами – так дровишки меньше промокали и от сильного ветра не сыпались.

Жилище, куда по невысокому крыльцу поднялся Громов, состояло сразу из двух, выстроенных перпендикулярно друг другу изб, так, что молодой человек замялся в сенях – куда же дальше-то? Постоял, прислушался – и, услыхав донесшийся гомон, решительно повернул налево. Постучав в массивную дверь, дернул, не дожидаясь ответа – ага, услышат, как же!

За большим, выкрашенным синей масляной краской столом, слева от огромной печи, уже собрался народ – мужики в белых рубахах и пиджаках, женщины в цветных нарядных кофтах. Хлебали ложками какой-то кисель из большой – одной на всех – миски, шутили, смеялись. На столе, кроме закуски – нарезанного крупными кусками хлеба, квашеной капусточки, соленых груздей, сала – стоял еще большой глиняный жбан, как понял Андрей – с брагой, и четыре бутылки водки, три – обычные, с белым сургучом, «сучки» по двадцать один двадцать, и одна – «Столичная», высокая, с длинным коньячным горлышком, за тридцатку стоила!

– А, Ондрюша! – узрел уже находившийся изрядно под хмельком тракторист. – Заходь, заходь. Это вот – Николай, брат мой. Это его жена, Галя, это – теща, Анфиса Тимофеевна… Тимофеевна! Чего сидишь-то? Обещала олудь принесть!

– Счас принесу, чегой-ты?

Сидевшая на краю стола сухонькая, в шерстяном, наброшенном на плечи платке, старушка, подхватив опустевшую емкость, исчезла в сенях…

– Угощайся, гостюшко, бери уж что есть, – налив в граненый стакан «столичной», гостеприимно предложил Николай. – Вон рыбка, жареная, и так – ушица. А вот студень рыбий – налимов вчера наловили – страсть!

Поблагодарив, Андрей чокнулся со всеми, выпил, ткнув вилкой в сковородку с залитой ометом хариусами…

Тимофеевна принесла браги – холодненькой и, на первый взгляд, вкусной, однако какой-то приторно-сладкой, в желудке от нее сразу сделалось тяжело, и Громов стал пропускать – мало пил, меньше говорил, больше слушал.

Хозяин дома – могучий, лет пятидесяти, мужик с квадратным, словно выбитым в камне, лицом древнего германского героя – говорил о рыбалке да об охоте – по всему чувствовалось, что эта тема была близка гостям, уже вполне захмелевшим – кто-то даже затянул песню, а тракториста Федора увели под руки спать:

– Ему еще завтра ехать!

– Доедет, ничо!

Николай продолжал уже по-вепсски – все кивали головами, смеялись, один Громов, естественно, ни черта не понимал. Тимофеевна вынула из печи картофельные калитки – ими и стали закусывать, да нахваливали: ох, хороши!

– А ты, Андреич, как к охоте-то? – снова налив, добродушно поинтересовался хозяин. – По лесам-то хаживал?

– Ха! – капитан-командор засмеялся. – Хаживал, да еще как!

– И у нас тут места знатные. Зверья всякого полно, рыбы. Главное – места знать, а то можно и не вернуться.

– Так по карте-то…

– Дак и карта у меня есть, а как же! Военная, сейчас покажу. Эй, Галя, Галя, там посмотри, в залавке…

– Тут, что ль? – темненькая проворная женщина лет сорока – жена Николая – вытащила полевую сумку.

– Угу, – довольно закивал хозяин. – Тут… Вот она! А ну, Андреич – глянь. Что скажешь?

– Хорошая карта, – развернув, одобрил молодой человек. – Подробная. Это вот, я так понимаю – река?

– Верно, река. А вот наша деревня, а вон – делянка, куда вы с Федором заезжали.

– Вижу, – Андрей заинтересованно подался вперед, едва не опрокинув бутылку, вовремя подхваченную хозяйкой. – А это куда дорога?

– Зимник-то? Да тут он не один ведь. Скажу – позимникам-то аж до самого Онеги-озера добраться можно! Если бы не полигон.

– Какой полигон?

– А то не нашего ума дело, Андреич! Эй, Галя, налей – выпьем!

– Да-а… – задумчиво протянул Громов. – Хорошая у тебя карта.

– Хошь, дак себе такую же сделаю. Я кальку найду. Только ты сам перерисовывай или девок своих попроси.

– Уговорились!

Гости уже изрядно захмелели, кто-то храпел на диване, многие вышли во двор покурить, кого-то увели под руки жены.

Андрей все же улучил момент, когда хозяин выйдет, и словно бы невзначай предложил свою помощь бабке Анфисе – утащить в амбар большую корчагу с остатками браги.

– Ой, милай, сиди, – отмахнулась бабуля. – Я уж сама привыкла да-ак!

– И все же помогу. Куда, говорите, нести-то?

– А вон, пока в сени. Там залавок стоит… я покажу…

– Анфиса Тимофеевна, – поставив корчагу, обернулся молодой человек. – А вы в этих местах давно живете?

– Да почитай всю жизнь.

– А не могли бы с ребятами нашими встретиться? Они бы рассказы ваши записали.

– С ребятами? – Тихоновна посмотрела на Громова как-то странно, словно бы сквозь него и, покачав головой, чуть слышно добавила: – А ты, парень, не наш. Чужой!

– Так, городские, вестимо…

– Нет, – в светлых бабкиных глазах вдруг вспыхнул какой-то огонь, то ли недоверия, то ли чего-то совершенно иного. – Не знаю, как и сказать, да вот только не вижу я тебя, хоть и чую – парень ты неплохой, хороший.

– Что значит – не видите? – Андрей сделал вид, что удивлен, хотя прекрасно догадывался, о чем толкует бабка. – Я же – вот он!

– Тебя нет! – как-то, как показалось Громову, жалобно промолвила Анфиса Тимофеевна. – Ты – не наш, не отсюда… Уходи! Уходи! – Сухонькие руки старушки затряслись, голос сорвался на крик… и тут же – на шепот: – Уходи, милай, уходи, откуда пришел… иначе плохо будет… тебе и всем нам.

– Я бы и рад бы уйти, бабушка, – тихо признался капитан-командор. – Да только не знаю, как. А вы… не знаете? Может, помогли бы?

– А пойдем-ка к зеркалу, милок.

Ничего не ответив, бабуля взяла Андрея за руку и провела к полутемную клеть, к висевшему на стене большому, засиженному мухами зеркалу в черной деревянной раме.

– Смотри! – Анфиса Тимофеевна вытянула руку. – Думай. О том, без кого жить не можешь.

Дернув шеей, молодой человек всмотрелся в зеркало… и замер! Прямо перед ним, в черной рамке, стояла юная баронесса Бьянка в белом шелковом платье, с распушенными по голым плечам волосами. Синие глаза девушки смотрели как-то жалобно, просяще, лицо казалось бледным, с левой стороны нижней губы запеклась кровь.

– Милая! – Андрей дернулся, и образ любимой тут же исчез, растаял бесследно, как тает в лучах июльского солнышка поднимающийся от реки густой утренний туман.

– Что с ней?! – молодой человек повернулся к бабке. – Что-то случилось… Я чувствую, знаю! Как мне вернуться, как?! Помогите, прошу!

– Не могу я тебе помочь, парень, – жалостливо скривившись, бабка уселась на стоявший рядом ларь с плоской деревянной крышкой. – Рада бы, да не могу… сил не хватит.

– А кто? Кто может? – повысил голос Громов. – Может, я сам?

– Может… – поднявшись, Анфиса Тимофеевна зорко глянула в зеркало и, вдруг попятившись, торопливо прикрыла глаза ладонью. – Вижу свет, свет! И жар, жар-пожар чувствую. Мертвый, страшный, неживой… Недалеко, здесь – болотами, лесами. Там, там – жар-пожар – злой, рыжий… Он тебя возьмет, выкинет… Так, так… Ох…

Вдруг пошатнувшись, старушка схватилась за сердце, и капитан-командор поспешно усадил ее на сундук:

– Может, капли какие принести, бабушка?

– Не надо капель, – чуть помолчав, обычным своим голосом произнесла Анфиса Тимофеевна. – То я на себя видение твое взяла. Что видела, то сказала – а уж ты дальше сам разбирай. Всё! Ничего больше тебе не поведаю.

– Что ж, и на том спасибо, бабушка.

Вежливо кивнув, молодой человек вместе с бабкой вернулся в горницу и попрощался с хозяевами.

– Что, Андреич, уходишь уже? Так давай… на ход ноги…

Николай протянул стакан с водкой, отказываться было неудобно, и Громов, выдохнув, залпом выпил, чувствуя, как обожгло нёбо. Закашлялся:

– Ух-х! Хороша, чертовка.

– На вон, запей кисельком… Карту-то возьмешь?

– Угу! – вспомнив, с поспешностью закивал капитан-командор. – Обязательно!

– Только вернуть опосля не забудь, ага!

– Не забуду. Девкам отдам – перерисуют, сразу и принесу.

Забрав карту и шуршащие кальки, Громов поблагодарил хозяев за угощение и, еще раз попрощавшись, ушел.

На улице уже стояли сумерки, резко похолодало, и в темно-синем небе морозно мерцали звезды. В голове Андрея шумело, ноги заплетались и путались мысли…

– А не надо…

Где-то рядом, у клуба, вскрикнула-всплакнула гармонь, и грустная мелодия унеслась в темноту с перебором. Чистые девичьи голоса запели какую-то вепсскую песню.

– Не надо…

Пошатнувшись, Громов едва не упал и поспешно ухватился рукой за рябину:

– Не надо было… водку с брагой мешать да-ак!

Повертевшись на стуле, капитан Ситников потер подбородок и, покосившись на висевший в простенке портрет В. И. Ленина, потянулся к сейфу Приоткрыв лязгнувшую дверцу, нащупал стоявшую там бутылку «Московской особой» за двадцать пять двадцать, там же, с сейфе, налил в голубенькую граненую стопочку, прислушался… намахнул и, прикрыв дверцу, довольно развалился на стуле.

Резко зазвонил телефон, зачем-то поправив галстук, капитан потянулся к трубке:

– Да, я… что уже? Молодцы, девушки! Минуточку… – Ситников вытащил из стаканчика карандаш и придвинул к себе листок бумаги. – Диктуйте! Ага… Улица Новгородская, дом… Прописка временная? Ага… отлично! Спасибо, девоньки!

Положив трубку, капитан довольно потер ладони и вновь потянулся к сейфу.

– Ну, гражданин барыга! Никуда тебе от советской милиции не деться! За это и выпить не грех… Ну а потом – командировочку оформить… Или – завтра? Нет! Лучше сегодня, затягивать-то не надо – мало ли что?

На улице накрапывал холодный, пополам со снегом, ноябрьский дождик, прохожие подняли воротники, дамочки ходили с зонтами, зябко ежась в модных, тонкого габардина пальто. Кумыс подмигнул одной такой, расставил руки… Девушка испуганно дернулась в сторону, убежала.

– Ишь ты, фифа!

Ничуть не обидевшись, гопник запрыгнул в только что подошедший трамвай, честно купив билетик, проехал три остановки, сойдя у Московского вокзала, где, на углу, располагался киоск «Ленгорсправки».

– Девушка, милая…

– Ой, это опять вы!

– Только не говорите, что снова никаких известий! – жалобно сложил руки Кумысов.

Девушка в окне «Ленгорсправки» неожиданно улыбнулась:

– А знаете, не скажу! Есть, есть о вашем друге новости. В области он, недавно прописался, вот и не могли отыскать! Я сейчас напишу… Вот вам адрес.

– А вот вам шоколадка! И еще – коробка конфет с меня. Вы завтра вечером работаете?

– Нет… А что?

– Так, может, в кинишку сходим? В «Авроре» потрясный фильм идет – «Бен Гур» называется. Типа «Ивана Бровкина» – тоже про любовь, ага.

– Ну… – девушка замялась, – Сходим, наверное. Но – только в кино… и всё.

– Конечно, как скажете!

Кумыс улыбнулся и, помахав рукой, побежал к остановке трамвая. Пока ждал, развернул листок, еще раз вчитался:

– Громов Андрей Андреевич… город… улица Новгородская, дом… Эхма! Уж теперь-то пацаны слезут! Уж теперь-то воля. Не зря на эту страшную лярву столько шоколаду извел. Не зря!

Фаня – Фаина Раковская – незамужняя приятственная блондиночка двадцати трех лет от роду, между прочим – комсорг, проживала одна, без родителей, снимая комнату в двухэтжном бревенчатом доме на улице Красной, близ старинного Введенского монастыря, еще до войны превращенного в пожарную часть. Три года назад, после педучилища, девушку именно в этот городок и распределили, кружководом во дворец пионеров – ставок учителей начальных классов пока не имелось, да и здесь работа оказалась очень даже интересной, правда платили кошкины слезки, да в те времена девушки – особенно такие вот идейные комсомолочки – за деньгами не гнались. Как-то неприлично было жизнь деньгами измерять, чахнуть, как Кощей над златом. Никто так и не жил, окромя разного рода куркулей да барыг поганых – лиц, насквозь криминальных, погоду в обществе напрочь не делающих… чище воздух был, и времена – чище!

Родители Фани проживали в соседнем городке, по размеру еще куда меньшем: молодого же человека у девушки не было, как-то не завелся еще… То ли опасались связываться с идейной, то ли не умела Фаня себя преподнести-подать, а, скорее, просто проигрывала на фоне своей разбитной, с большой, манящей грудью подруги, Машки Стрельцовой. Ухажеры-то охотно знакомились с двумя… а потом почему-то только на Машку и смотрели, разве что не облизываясь. Кобели, одно слово. Да еще и полуграмотные – никаких газет не выписывали, жизнью комсомольской не интересовались. Нет, конечно, имелись и другие парни – приятные, в большинстве своем – в очках. Старшеклассники, приезжавшие на каникулы студенты. Все – народ серьезный, политически грамотные, а чтобы с глупостями какими – ни-ни.

А так их хотелось, этих самых «глупостей». Хотелось, хотелось… в чем Фаня не признавалась даже самой себе, и не намекнула бы никому ни под каким видом, ибо секс для советских людей считался чем-то постыдным, грязным, чем дозволено заниматься лишь с официальным супругом, под одеялом, в темноте и как можно реже – исключительно в целях рождения детей, будущих строителей светлого коммунистического будущего. А так, чтоб для удовольствия… да еще не с мужем, а… Ну, а если нету мужа? А хочется, хочется, хочется… Монахини в таких случаях истово молились и подвергали истязаниям плоть, комсомолки же – вот как Фаня – деятельно готовились к различного рода мероприятиям – заседанию комсомольского актива, бюро, празднования какого-нибудь международного дня солидарности или, на худой конец – отчетно-выборному докладу за прошедший квартал или год.

Вот чем-то подобным, по возвращении из похода, и занималась Фаня, включив настольную лампу со звонким металлическим абажуром. Надо было привести в порядок записи, подшить «боевые листки», а завтра – забрать в фотокружке снимки.

«Колхозница Скрипова Агафья, семидесяти лет, рассказывала, как еще до войны в клуб приезжали лекторы…» Ох…

Грустно вздохнув, Фаня включила радио – шел репортаж с какого-то завода, речи передовиков производства как-то совсем уж были не в тему этим поздним субботним вечером… хотелось чего-то другого, чего-то такого, романтического… быть может – музыки?

Вытащив из-под кровати переносной проигрыватель в виде меленького чемодана, девушка поставила пластинку Ива Монтана. Тихим проникновенным голосом французский певец запел о Париже, о прозрачном парижском небе над головами влюбленных, о страстных поцелуях на вечерней заре, на лестнице Монмартра у подножия храма Святого Сердца.

Фаня неплохо знала французский, понимая большую часть того, о чем пел певец. Слушая, девушка сидела, подперев рукой подбородок, большие, карие глаза ее блестели, а сердце в груди билось так, словно приходилось бежать кросс.

– Ан сьель де Пари-и-и-и…

Налетевший ветер, внезапно распахнув форточку, бросил в комнату холодную снежно-водяную взвесь.

Кутаясь в кофточку, Фаня подбросила в печку дрова, потянувшись, захлопнула форточку, задернула занавески – ситцевые, с желтыми улыбающимися подсолнухами в стиле Ван Гога.

Печка быстро разгорелась, стало жарко, и девушка вновь потянулась к форточке… но раздумала… Сняла кофточку…

Чарующий баритон Ива Монтана тихо разливался по комнате, в печке потрескивали дрова…

Жарко… жарко. Вот именно – жарко. А окно открывать незачем – сквозняк, вполне можно и простудиться.

В этот момент в дверь настойчиво постучали.

– Гражданка Раковская? Фаина Петровна? Проверка паспортного режима. Открывайте, милиция! Мы знаем, что вы дома.

Ничего еще не соображая, Фаня быстро накинула халат и бросилась к двери:

– Сейчас, товарищи милиционеры, сейчас.

Черт! Только еще не хватало знакомых… Милиционеров Фаина хорошо знала всех, не так-то много их в городке и было, да и большая часть – вся молодежь! – являлась комсомольцами, территориально входя в ту же организацию, что и Фаня. А она к тому же еще и комсорг!

– Подождите, товарищи. Сейчас, я оденусь… Вот.

Распахнув дверь, девушка обнаружила двух незнакомых парней, поглядывающих, как ей вдруг показалось, с затаенной усмешкой.

– Та-ак… – один быстро осмотрел комнату, даже не поленился заглянуть в шкаф. – А парня-то нету!

Другой – молодой, толстощекий, в серой помятой кепочке – бросил на Фаню нехороший, с ухмылкою, взгляд и плотоядно втянул ноздрями воздух:

– Мог и на вокзал рвануть – увидел, что в доме легавые.

– Тогда уж скорей – на попутку.

– Или здесь у кого-то завис… У другана, у ма-рухи. Вот у этой лярвы мы сейчас и спросим. Эй, отвечай! Громов где?!

– Громов? – Фаня несколько пришла в себя и недоуменно моргнула. – Но мне-то откуда знать?

– Думай!

Толстощекий взял девушку за подбородок, и Фаня невольно отпрянула, дернулась:

– Товарищи, что вы делаете? Вы… вы не милиционеры, нет… Я сейчас закричу!

– Молчи, дура!

Второй парень, подскочив, закатил девушке оплеуху, рванул халат, засмеялся глумливо:

– Ой, какие у нас трусики! Титек правда, нет… ну да ладно. А ну, кто комсомолочку хочет?

– Помогите! – успела закричать Фаня… и тут же обмякла от сильного удара в челюсть.

То, что в его квартире на Новгородской кто-то был, Громов заметил еще издали, когда возвращался с прогулки – ходил в газетный киоск, да потом еще заглянул за квасом – вкусный квас продавали из бочки, ядреный, вот Андрей и купил бидончик, а, подходя к дому, заметил мелькнувший в окне свет. Словно кто-то мазнул фонариком.

Капитан-командор насторожился, замедлил шаг. Вот чего-то такого молодой человек подспудно и ждал, не забывая, что его искали бандиты. Должны были искать – устраивали ведь уже засаду – и вот, похоже, нашли. Жаль – рановато. Может, милицию на них натравить? А что, сейчас – на вокзал, тут недалеко, к телефону – позвонить, мол, помогите, дорогие товарищи, непонятные сволочи квартиру обносят!

Андрей так и сделал бы, если бы не видел стоявший невдалеке от дома тентовый ГАЗ-69 А, в просторечье именуемый «козлом». В городе каждая собака знала, что в местном отделении милиции, не считая автозака, имелось три машины – два «газика» обычной – темно-синей с красными полосами – милицейской раскраски, и один – вот этот, тентовый. И чего он тут стоял, спрашивается? Ясно! Наверняка – питерские просекли «барыгу», да решили срубить жирную палку на незаконных операциях с драгметаллами, вот и… Быстро вычислили, однако! Или… «козлик» по другому делу стоит? Тогда кто в доме?

– Второй, Второй, ответь Третьему, – громко – на весь двор – в «газике» зашипела рация.

– Слушаю вас, Третий. Нет, не проходил. Все чисто.

В окне квартиры – а Громов смотрел внимательно – мелькнула чья-то тень. Кто-то захлопнул форточку – верно, бедолага, замерз.

Решив больше не выжидать, капитан-командор шмыгнул в проулок и. убыстряя шаг, направился к главной площади, там, в переделанном из старинной церкви клубе, как раз сейчас – хмурым субботним вечером – были танцы, и народу вокруг тусовалось порядочно – можно было на всякий случай замести следы, затеряться.

Ну затерялся… на время. А дальше что? Городок маленький – завтра найдут враз! Встреча с представителями власти в планы Громова не входила по вполне понятным причинам – а ну-ка, попытаются личность установить? Всё проверят… и что? А может – а скорее всего – они даже знали, что документы Андрея – липовые. Так что нужно было рвать! Только не с железнодорожного вокзала, нет – этот путь наверняка давно перекрыт. На рейсовых автобусах нельзя по той же причине, да и не ходят они уже – поздно. Так что выход один – попутка. Только вот в эти патриархальные времена, да еще в провинции, ночью… Если только на вологодской трассе. Громов неожиданно улыбнулся и махнул рукой: да ведь ему вовсе не надо ни в Вологду, ни в Череповец! Куда надо, Андрей уже точно знал, поразмыслив на досуге. Полигон! Тот, в глухой тайге у Онежского озера, где что-то испытывают, наверняка – ядерные бомбы! Они-то и нужны, на них-то вся и надежда… Тем более, и бабка Анфиса Тимофеевна то же самое говорила, да Громов и без нее знал – взрыв вытолкнет, обязательно, как и произошло тогда, в Штатах. Риск, конечно, ага… Но, с другой стороны – делать нечего! Хотелось бы, конечно, документы с собой прихватить, продукты, одеться соответствующе, что-нибудь для знакомых выдумать, чтоб не искали. Так бы, конечно, лучше… но вот пришлось рвать когти, как есть – без документов, без продуктов… Но… Расстегнув плащ, Громов сунул руку в карман пиджака, достал портмоне… Деньги были – триста пятьдесят семь рублей. Не бог весть что, но все-таки не так уж и мало. На мотороллер не хватит, а велосипед купить можно… Велосипед… А куда ехать-то? Сначала – до той делянки, а потом… Карта!!! Андрей хватанул себя по лбу: карта! Кальки-то так у Фаины и остались – забыл забрать. Значит – зайти сейчас! Поздновато? Пожалуй. Однако деваться-то все равно некуда, надобно поскорей уносить ноги. Значит – к Фане. Заодно хоть чаю попить с ситником, а то жрать уже давно хочется, а квас – не еда.

Выпив прямо из бидончика квасу, молодой человек задумчиво покусал губу: а что если и у Фани – засада? Нет, вряд ли… Но все же следовало быть осторожнее.

Двухэтажный бревенчатый дом на Красной высился темным утесом – то ли электроэнергию выбили, то ли жители привыкли рано ложиться спать. Хотя нет – одно окно все же светилось… так, чуть-чуть – ночничок или еще какой-нибудь светильник с лампочкой в сорок свечей…

Громов прищурился: а ведь это Фани окошечко. Значит – не спит комсомолочка!

– Помогите! – вырвался приглушенный двойной оконной рамою крик.

Вырвался и затих – поспешно, словно не сам собой оборвался…

Черт побери! А это что еще за новости? На милицейскую засаду как-то не похоже…

На цыпочках пробравшись по коридору, капитан-командор припал ухом к двери.

– А хороша лярва! Жаль, титек нет, а так – хоть куда… Ишь, трепыхается! Парни, надо ей рот какой-нибудь тряпкой заткнуть… Э, э! Чур, я первый!

– А че ты-то?

– А ты вообще заткнись, Кумыс! Забыл – по чьей воле жив? Ах… тепленькая…

Громов уже больше не думал – поднял воротник, натянул на глаза кепку да рванул от души дверь – так, что хиленький крючок со звоном ударился об стену.

– А ну стоять всем! Милиция!

– Лягавые!

С заполошным криком никогда не отличавшийся особой храбростью Кумысов, выбив окно ногою, выпрыгнул в темноту. Туда же, позабыв про распяленную на оттоманке девчонку, ломанулся и его напарник – личность, напрочь Громову незнакомая… в отличие от того же Кумыса.

– Вот гопота, – помогая девушке сесть, Андрей презрительно хмыкнул. – Наверное, меня и искали – ну вот, нашли… Тут же и убежали, эх! Эй! Ты что дрожишь-то?

Фаня, похоже, была сама не своя – все дрожала мелкой дрожью и на окружающее не реагировала никак – даже халатик не запахнула, так и сидела почти что голой.

Громов пощелкал пальцами перед носом Фани:

– Эй, комсомол! Очнись! К ленинскому зачету готова?

– Ой! – девушка поспешно прикрыла грудь рукою… и тут же схватилась за челюсть. – У-у-у, больно…

– Ничего, – Андрей осторожно потрогал синяк. – Говорить можешь?

– Угу

– Нет, ты не мычи. Скажи – да, могу.

– Да, – послушно повторила Фаня. – Могу.

– Значит, челюсть не сломана. До свадьбы заживет!

– До свадьбы? – нараспев произнесла девчонка. – До чьей свадьбы? Я же теперь… они же… Ой-й! Как же я теперь жить-то буду, у-у-у-у…

Выйдя из ступора, девушка тут же впала в истерику, начала плакать, стонать, и Громову пришлось приложить немало усилий, дабы привести комсо-молочку в чувство.

– Чайку вот попей. Где у тебя чайник-то?

– На плитке-е-ее…

– Ну, сейчас налью… На!

– Сп-пасибо.

– Ты зубами-то не стучи. Жива, главное! Да не реви ты уже! Во-от… Они тебя что… того…

– Не успели… Вы… Вы так вовремя… я вам так благодарна, так!

– Ну-ну, – набросив на плечи девчонки халат, Андрей присел рядом. – Вот видишь – ничего и не случилось-то!

– Но… могло…

– Не реветь!

– И знаете… так противно… Как будто в навозе вывалялась. А вы… вы не уйдете сейчас, Андрей? Останьтесь… пожалуйста, я прошу…

Фаня взглянула на молодого человек так жалобно, с такой робкой надеждой, что тот махнул рукой:

– Ладно, ненадолго останусь. Вообще-то я с утра на рыбалку собрался. На речку. Здесь, недалеко. Да, кстати – карту-то я у вас так и не забрал. Ну, ту, что вы перерисовывали, кальку.

Девушка неожиданно улыбнулась:

– А я ее еще с утра с собой на работу взяла. Хотела отдать, да забыла.

– Так что? Там и оставили?

– Нет. Обратно домой принесла. Она в сумочке.

– Ну, слава богу!

– Вы берите печенье-то. Вкусное.

Попив чайку, Фаня совсем успокоилась, даже посмеялась над парочкой рассказанных припозднившимся гостем анекдотов, а потом утомленно зевнула.

– Вы обязательно в милицию заявите, – расстилая на полу плащ, напомнил молодой человек.

– В милицию? – девушка жалобно дернулась. – Нет, что вы! Стыдно!

– Хм, – покачав головой, Громов переставил на плиту чайник. – Вы меня извините, Фаина, но взгляды у вас какие-то гнусно буржуазные, не советские, не наши.

– Почему это? – обиженно насупилась комсомолка.

– А потому что – пуританские, – капитан-командор негромко хохотнул, глядя, как вытянулось милое девчоночье личико. Хоть так отвлечь!

– Кто такие пуритане, знаете?

– Я педучилище закончила!

– Потому и интересуюсь – мало ли?

– Знаю про пуритан, – карие глаза блеснули с вызовом, грозно. – Я, между прочим, про Кромвеля реферат писала!

– Ну, тогда знаете, как пуритане относились к сексу…

Девушка чуть было не подавилась печеньем:

– К чему?!

– Да к тому, что иногда происходит между мужчиной и женщиной, – охотно пояснил молодой человек. – Что пуритане считали чем-то неприличным, грязным, развратным… Но ведь это не так! Вы сами-то как думаете?

– Не знаю даже, – Фаня опустила голову и зарделась. – А почему вы спрашиваете?

– Просто интересно, как ваше поколение все воспринимает, – пожал плечами Андрей. – хотите, расскажу, как?

– Расскажите.

– А вы не обидитесь?

– Да что я… вы меня дурой считаете?

– Ну что вы… Чайку еще плесните… Ага. Так вот, – отхлебнув чай из большой фаянсовой чашки, продолжал гость. – Мне отец еще как-то рассказывал, как у них с этим было. Пока подростки – вообще никак, ну почти никак… вы меня, думаю, понимаете…

При этих словах девчонка покраснела так густо, что Громов поспешно повернулся к чайнику, подлил в чашку кипятку:

– Да-да, как и у пуритан, секс считался грязным, гнусным делом, чуть ли не таким же, как и предательство, даже названия половых органов в те дремучие времена, кроме врачей-венерологов, никто толком не знал, говорили – как ругались, матом. Вообще, тема считалась запретной, и обществом всегда осуждалась… А среди товарищей отца ходили упорные слухи, что случайно застуканных за поцелуями старшеклассников раздели, вымазали дегтем и, обваляв в перьях, пронесли под гору на шесте! Что вы смеетесь-то? Вы такого не слышали? А о том, что от онанизма шерсть на ладонях растет – тоже не слыхали? Ай-ай-ай, вот только не врите. Нет, в раннем начале половой жизни тоже, в общем-то, хорошего мало – незапланированные беременности, ранние аборты, болезни разные… Но фригидность и все такое прочее – это уж тоже край! Ну разве нормально, когда двадцатилетние девки мало того, что целоваться толком не умеют, так еще и на полном серьезе думают, будто детей аист приносит…

Откашлявшись, Андрей допил остывший чай:

– Гляжу, заболтал я вас. Спать пора. Я вот тут, у печки на плащике, лягу… Утром часа в четыре вставать. Будильник-то есть?

– Есть, заведу… – качнув головой, Фаня как-то загадочно усмехнулась – видно, все же обиделась, достала ее громовская эмоциональная речь. – А на полу вы не ляжете – вы же гость, а я – хозяйка. Так что – давайте на оттоманку, она большая… ну в смысле – широкая.

– Но…

– И никаких «но»! Только к стенке, подальше, ложитесь… Вот вам одеяло. Отвернитесь, пожалуйста.

Погас свет. Скрипнули пружины. Под накрывшее Андрея одеяло неслышно скользнула ласковая девичья рука… Молодой человек повернулся… почувствовав жар прильнувшего к нему обнаженного тела, молодого, упругого, с шелковистою кожей, крутыми бедрами и небольшой, налившейся соком любви грудью… которую Громов тут же накрыл губами.

– Это кто тут целоваться-то не умеет? – тяжело дыша, прошептала Фаина.

Томно сверкнули глаза…

Беглецу повезло – около пяти утра попалась почтовая машина до Шугозера, старый, видавший виды ЗиС-5, в войну еще такие ходили. Повезло и с шофером – мужик оказался неразговорчивым, хоть и смолил папиросы одну за другой. В поселке Громов хотел заглянуть в местное сельпо, переодеться – купить сапоги, ватничек и что-нибудь из рыболовной снасти, да и продуктов не мешало бы прикупить – кто его знает, сколько там, в тайге, ошиваться-то? Радовало одно – судя по газетам, соседнюю область опять «закрыли», как раз тот самый район. Значит, что-то такое готовилось! «Закрыли», конечно, там, где дороги, где обжитые, цивилизованные, места – а с этой-то стороны чего закрывать-то? Тайга! Людей – как на Марсе, одна чащоба непроходимая да заброшенные деревни… в одной из подобных Андрей надеялся заночевать… да и вообще, пожить какое-то время. Еще ружьишко бы прикупить!

С ружьишком – как и вообще со всем! – увы, не срослось. По случаю воскресенья магазин сельпо оказался закрытым, а ждать до понедельника Громов благоразумно не стал, тем более что почтовка-то как раз ехала и дальше – в Пашозеро, а уж оттуда до делянки можно было спокойно добраться пешком – чего и идти-то, километров двадцать… меньше пятнадцати даже, если спрямить путь по лесным дорожкам – подробная карта у Андрея, спасибо Николаю и Фане – имелась!

Ах, Фаня, Фаня… Хорошая девчонка… правда, малость с комсомольскими прибабахами, да и вообще – не особо везучая. Еще и бандюки эти. Громов надеялся, что хоть немного девчонку утешил. Ничего оказалась девочка – страстная! И ведь понравилось ей, по глазам было видно – прощалась когда, смущалась, но ведь звала захаживать, звала. Интересно, скоро милиция до нее доберется?

Впрочем, какая разница-то?

Простившись с шофером, Громов выбрался из машины на повороте и, махнув рукой, зашагал вдоль по знакомой дорожке, уже малость подмороженной и не такой убийственно грязной, как всего неделю назад. Андрей понимал, что весь его вояж выглядел весьма подозрительно – в туфельках и городском костюме с плащиком, – а потому заранее наплел шоферу, что, мол, едет в гости к старому другу, в дальний колхоз. Навал Николая – водитель его не знал, но что-то слышал, покивал. Ну и слава богу.

Время уже было обеденное, солнце сверкало, но не жарило, так, едва-едва пригревало. До делянки нужно было добраться сегодня, обязательно сегодня – естественно, беглец вовсе не собирался провести эту ночь в лесу, а потому – определившись по карте, свернул в нужном месте в лес, зашагал по узкой тракторной дорожке, перепрыгивая через стволы упавших деревьев и дивясь окружающей дикости и запустению. Надо же – будто какая-нибудь Амазонка, джунгли! А ведь двадцатый век на дворе, и до Ленинграда – всего-то километров триста. Что поделать – необустроенная страна Советский Союз… да и современная-то Россия, мягко говоря – не особо.

На всем пути Андрей не повстречал ни единой живой души, если не считать пары бобров, тетерева да промелькнувшего где-то за кустами зайца. Карта оказалась точной, сделав всего один привал, Громов уже ближе к вечеру вышел к делянке – как раз уже начинало темнеть.

В дощатом сарае-бытовке имелась печка-буржуйка. Громов быстренько наколол дровишек нашедшимся там же топором, разжег огонек, отогрелся да навернул банку тушенки из тех ящиков, что не так давно привез тракторист Федор. Ой, как хорошо, что привез! Вот и пища, да в бытовке, окромя топора, еще нашлись две пары валенок да замызганная телогрейка, даже распечатанная пачка грузинского чая. Мысленно извинившись перед лесорубами, Андрей, не особо раздумывая, прихватил и котелок, и жестяную кружку, и чайник, не говоря уже о старом перочинном ноже, алюминиевой, с закрученной непонятно зачем ручкою, ложке и початой пачке каменной соли, слежавшейся до состояния бетона.

Спасибо и на том! А вообще – шикарно. Главное, идти больше не надо – с утра дровишек подколоть, да…

Поначалу, для продолжения пути, беглец намеревался воспользоваться трелевочным трактором ТДТ-60 – он все-таки поновее, помассивнее, помощнее. Хотел, да вот подумалось – а вдруг? Что случись – где потом соляру найдешь? В тайге бензоколонок нет. Да и чисто практически – перелить в бак горючее из большой бочки – бочку-то вдвоем еле окантовали, а уж одному…

С утра, едва забрезжил рассвет, Громов перелил шестьдесят шестой бензин в найденные в одном из трелевочников канистры, заправил пускач старого, со скошенной мордой кабины, КТ-12, бросил в газгольдерную установку наколотых еще с вечера чурок, завелся, да, перекрестившись, уселся за рычаги – с богом!

Потрескивая, горели дровишки, газогенераторный двигатель рычал довольно и сыто, трелевочник шел плавно и, к большому удивлению Андрея, довольно быстро, делая на пятой передаче километров десять в час. Довольно часто встречающиеся буреломы трактор проходил как по маслу, переваливая через толстенные стволы, даже не рыкнув. Не машина – танк! Да нет… по проходимости – куда лучше любого танка. А уж о горючем и говорить нечего! Кончились чурки – остановился, хворосту насобирал, поколол, в крайнем случае – завалил сушину…

В темноте Андрей, однако, не ехал, опасаясь потерять гусеницы, устраивал привалы – разжигал костерок, согревал чай, разогревал тушенку – ужинал. Жаль вот только хлеба не было – впопыхах собирался, даже сухарика не прихватил, ну теперь чего уж.

За световой день беглец проезжал километров с полсотни, а иногда и больше, и на шестой день пути увидел далеко впереди вышку. Что ж, судя по карте – именно здесь и находилось «что-то», теперь следовало быть крайне осторожным – рычащий бульдозер спокойно могли заметить. А вот разведенный в чаше костер – это вряд ли.

Заглушив двигатель, капитан-командор сбросил телогрейку и, поплевав на руки, полез на высокую сосну – осмотреться. Снег все еще не выпал, хотя должен бы, хотя это уж в зависимости, какая осень. Нынешняя вот затянулась.

Маячившая впереди вышка походила на обычную, противопожарную, однако, при более внимательном рассмотрении, таковой не являлась – слишком уж блестела на солнце. Явно металл!

Спустившись с сосны, Громов слегка замаскировал трелевочник лапником и отправился на разведку. Двигался осторожно, стараясь не пользоваться тропинками – пробирался борами, рощицами, пока не наткнулся на… танк! Ну да – танк, его темно-зеленая башня с пушкой виднелась метрах в тридцати, за рябиною. Т-34 – однако… А вот, рядом – Т-55… ИС-3… какой-то бронеавтомобильчик… этот-то как сюда попал – дорог-то нет?

Андрей осторожно подполз ближе и ахнул – вся обнаруженная им техника стояла на железнодорожных платформах… на узкоколейке, которая никуда не вела, заканчиваясь прямо здесь, в лесу, у рябиновой рощицы!

Вокруг не было никого, лишь перекликались по кустам синицы. Этот поезд в глухом лесу… не ведущие никуда рельсы… Локомотива, кстати, тоже не было. Ясно… Наверняка военные проводили какой-то эксперимент, может быть, танки были чем-то защищены, или – и внутри, и снаружи – имелись какие-то датчики.

Прийти сюда ночью? Или подобраться еще ближе к таинственной башне? А вдруг заметят? Или…

Вдалеке, со стороны башни, словно подслушав мысли беглеца, вдруг завыла сирена. Ветер затих, природа затаилась, предчувствуя что-то очень недоброе… Лишь гомонили синицы. Глупые.

Усевшись на рельсы, Андрей ждал… ждал чего-то такого… от чего бросало в жар! Вот сейчас… вот-вот начнется. Ревущее пламя, оглушительный взрыв, такой, что не выдержат барабанные перепонки, лопнут, истекая сукровицей…

Никакого взрыва капитан-командор не услышал. Лишь резко оборвалась снова завывшая было сирена. Наступила тишь. Лишь синицы…

И вдруг…

Вдруг – беззвучно, как на немой кинопленке – вздыбилась, качнулась земля, а над лесом, на месте той самой башни вспыхнуло второе ослепительно-рыжее солнце!

Подумать Громов ничего не успел…