Дивный город Зальцбург раскинулся на берегах извилистой реки.
Над ним, на вершине холма, возвышалась одна из самых больших крепостей Европы. Именно там располагался двор архиепископа. Но никогда прежде это чудесное место не казалось Моцарту столь гнетущим. Впрочем, как всякий хороший музыкант, он знал, что в партитуре бывают моменты, когда мелодия вдруг вспыхнет во всю мощь ослепительным фейерверком, а потом угаснет, потечёт медленно и спокойно.
Что ж, пришлось Амадею смириться. Он снова стал служить при дворе архиепископа Коллоредо, сочиняя по его заказу короткие мессы и прочую музыку. Только дома, в уединении, Амадей мог творить по велению сердца. Лишь в эти мгновения он обретал смелость и уносился на крыльях музыки к солнцу, на неведомую никому другому высоту.
Как-то раз Леопольд, перебирая бумаги Амадея, обнаружил, что сын сочинил новую симфонию.
– Хм… Концертная симфония? – озадаченно спросил отец. – Тут, верно, какая-то ошибка – написано, что это сочинение для альта и скрипки.
– Никакой ошибки нет, – пояснил Амадей. – Для альта и скрипки.
– То есть ты поставил эти инструменты вровень, и они будут играть на равных?
– Да, отец.
– И альт тоже солирует?
– Да, отец.
Недоумённо покачивая головой, Леопольд удалился. Дело в том, что альт – музыкальный инструмент, который очень похож на скрипку, только размером побольше. Играть на нём ох как нелегко! Тут нужна недюжинная сила и длинные руки. Амадей же, как известно, был худой как щепка, да и ростом невелик.
Впрочем, это не мешало ему любить альт. И хоть у него не хватало сил, чтобы сыграть на альте целый концерт, зато в коротких пьесах он мог затмить любого виртуоза. Однако прежде никому и в голову не приходило, что альт может солировать. Что за нелепая мысль! Когда Леопольд услышал симфонию сына, то просто потерял дар речи. Эта музыка была чем-то совершенно новым. Альт и скрипка не боролись за внимание публики, а, напротив, поддерживали друг друга, словно двое юношей, играющих вместе в мяч. А из этой игры рождалась дивная музыка… О, ничего подобного никто прежде не слышал!
Вскоре курфюрст Баварии попросил Моцарта написать оперу «Идоменей», посвящённую приключениям царя Крита после Троянской войны. Сочинить оперу по заказу курфюрста – дело нешуточное. Впервые за долгое время Амадею предстояло выдержать столь серьёзное испытание! Впрочем, что-что, а испытания он обожал!
Правда, тут была одна загвоздка – нужно было получить разрешение архиепископа Коллоредо.
– Позволите ли вы мне уехать, ваша милость? – спросил Амадей, явившись на аудиенцию.
– Куда на сей раз, бродяга ты этакий? – воскликнул архиепископ, сплёвывая слова, словно арбузные семечки.
– В Мюнхен, к баварскому курфюрсту, – учтиво ответил Моцарт. – Его светлости угодно, чтобы я сочинил для него оперу.
– И надолго?
– Постараюсь вернуться побыстрее, ваша милость. Смею надеяться, что моя опера пуще прежнего прославит вас и ваш двор.
Коллоредо чуть не задохнулся от злости:
– Проваливай, негодник! В Мюнхен, куда угодно… Скатертью дорожка!
Амадей откланялся и собрался в путь. Прибыв в Мюнхен, он со всех ног побежал в театр, чтобы познакомиться с музыкантами и певцами. И, право слово, был немало озадачен.
За время гастролей Амадей свёл знакомство с лучшими оперными певцами Европы. Однако голос у господина Винченцо даль Прато, исполнявшего роль Идаманта, был весьма слабым, и Амадей боялся, что певец не справится с партией.
На роль Идоменея претендовал лишь престарелый Антон Раафф, который, похоже, вовсе не был рад работать со столь юным композитором.
Именно тогда Амадей создал одно из своих чудесных творений, навсегда прославивших его имя.
Моцарт подружился с певцами и музыкантами, завоевав их доверие. И когда писал музыку, всегда учитывал их сильные и слабые стороны. Литавры[13], например, все считали второстепенным и не очень-то полезным инструментом. Подумаешь, какие-то пузатые барабаны! Но Амадей объяснил литавристам, какой ценный вклад они вносят в звучание оркестра. Впервые он заставил литавры и трубы играть вместе с сурдинами[14], наделив их весьма важной ролью.
А ещё Амадей знал, что литавристам требуется немало времени, чтобы настроить инструменты перед каждым вступлением, и предусмотрел это в своей опере. Словом, молодой композитор пустил в ход всё, что узнал к тому времени о музыкальных инструментах… Опера «Идоменей» стала настоящим триумфом, о котором ещё долго шли разговоры по всему Мюнхену.
Неудивительно, что Моцарта пригласили повторить постановку в Мангейме. Этот спектакль превзошёл успех мюнхенской премьеры.
«Отрадно слышать такие вести, сынок! – писал ему отец. – Вот только архиепископ стал выказывать недовольство твоей затянувшейся отлучкой и велит тебе сей же час воротиться в Зальцбург».
При одной мысли об этом Моцарта пробирала дрожь. Всеми способами он старался оттянуть отъезд.
«Отец – писал он. – Здесь моя музыка в большом почёте, и скоро я мог бы снискать немалую славу. Уверяю вас, если бы я оставил службу у архиепископа, то смог бы заработать здесь целое состояние».
«Не говори глупостей. Живо возвращайся домой», – ответил ему отец.
И Амадей вернулся. В последний раз.
Написав, что архиепископ был недоволен, Леопольд выразился слишком мягко. На самом деле Коллоредо был вне себя от ярости! Да этот зазнавшийся музыкант испытывает его терпение! Ему позволили ненадолго отлучиться, а он который месяц и носу не кажет. Мало того, как поговаривали советники архиепископа, сей франт осмелился искать службу при дворе более влиятельного правителя… Какая неслыханная дерзость!
Пора поставить на место этого юнца, в голове у которого лишь музыка да пустые фантазии. Не успел Амадей вернуться в Зальцбург, как Коллоредо вызвал его к себе.
– Ах ты, негодник! Хорошо провёл время, разъезжая по Европе?
– Недурно, ваша милость, – с вызовом ответил Моцарт. – Признаться, я был бы не прочь задержаться.
– Не бывать этому! Отныне из Зальцбурга ни ногой! Жить будешь здесь, при дворе, вместе с другими слугами.
Амадей промолчал.
– А обедать за столом для лакеев, – буркнул архиепископ.
Амадей снова не проронил ни слова.
– А ещё будешь следовать за мной в поездках… вместе с остальной прислугой! Бродяжье отродье!
Тут Амадей развернулся и размашистым шагом вышел вон, едва сдерживаясь, чтобы не послать его милость ко всем чертям.
Некоторое время спустя Коллоредо был приглашен в Вену по случаю кончины императрицы. При дворе шли приготовления к коронованию ее сына.
Архиепископ должен был участвовать в долгих торжествах, а посему приказал Амадею присоединиться к своей свите. Делать нечего, пришлось подчиниться.
Так случилось, что в один из вечеров Моцарта пригласили на приём в дом русского посланника, князя Голицына, его страстного поклонника и покровителя. Амадей с радостью согласился, но вскоре узнал, что архиепископ Коллоредо тоже зван на вечер.
Это значило, что Моцарту придётся появиться перед гостями в свите архиепископа среди прочих слуг. О, такого унижения он бы снести не мог!
И тогда ему в голову пришла гениальная мысль. Прибыв на приём, он первым выскочил из кареты, один вошёл в зал, уже полный гостей, стремительно подошёл к князю и отвесил низкий поклон. Князь был так счастлив его видеть, что тотчас остановился и завёл с ним разговор. Тут объявили о прибытии архиепископа. Войдя в зал, Коллоредо сразу увидел своего музыканта, который любезно беседовал с хозяином дома.
Архиепископ пришёл в бешенство. Едва приём закончился, он велел вызвать Моцарта.
– Ах ты, дерзкая каналья! – гневно вскричал Коллоредо. – Как ты посмел выставить меня на посмешище на глазах у всей Вены?
– Ничего подобного, – ответил Амадей. – Я просто приветствовал князя, ценителя моей музыки. Мы с ним старые знакомые.
– Позволь напомнить, что ты, негодник, состоишь на службе у меня!
Не желая больше терпеть подобное обращение, Амадей гордо поднял голову.
– Ваша милость, видно, недовольны моей службой? – спросил Амадей. – В таком случае, не буду вам больше мешать. Лучшего я и желать не могу.
– Экой болван! Угрожать мне вздумал? Эй, придворные, гоните в шею этого наглеца!
Тут к Амадею подскочил граф Арко и дал ему хорошего пинка. О, это уже было слишком!
– Держите при себе своих слуг, cударь, – сказал Моцарт архиепископу Коллоредо. – А я отныне считаю себя свободным человеком. Таким же свободным, как и моя музыка.