Что бы ни происходило вокруг, а будничная жизнь Ленинградского зоосада продолжала идти своим чередом. Жизнь эта была совсем не простая, но за ворохом забот люди порой могли ненадолго забыть об усталости, опасности, тревоге. Ничто так не отвлекает от дурных мыслей, как тяжёлая работа.

Дашина занималась бегемотихой. Главной её заботой была вода. А потому очередным морозным вечером, вдыхая колючий зимний воздух, она опять и опять тащила коромысло с вёдрами по крутому, обледенелому склону Невы. Первые пару походов за водой, как всегда, давались нетрудно, зато к вечеру уже каждый шаг превращался в испытание. Дашиной начинало казаться, что она сама стала по весу как бегемот, а то и вовсе как слон. Впрочем, будь у неё такие большие ноги и широкие ступни, как у слона, быть может, было бы и проще…

Она уже давно высчитала, сколько шагов в среднем занимает путь от зоопарка до проруби и обратно. Правда, через несколько недель считать их каждый раз стало уже невыносимо: осознавать, как много осталось пройти, утомляло само по себе, ещё до начала пути. Поэтому теперь она перестала считать и старалась думать о чём-нибудь другом: напевать про себя песенки из детства в ритм шагам; или вспоминать, как раньше, в молодости, работала с такими удивительными животными… и голову в пасть льву клала, и с медведем на велосипеде ездила – в её цирке было возможно всё. «В молодости?» – усмехнулась Дашина собственным мыслями. Она и сейчас была молода, да только после начала войны жизнь как будто поделилась на «до» и «после», и всё, что было «до», стало казаться безоблачной порой юности, а всё, что «после» – закатом старости. Столько пришлось ей пережить, перечувствовать, столько тревог пережевать в голове за последние полгода, что сама себе она стала казаться теперь почти старухой. И была ли на самом деле та девушка, которая выступала в цирке, которая возвращалась домой, где её ждали мать, и отец, и дедушки с бабушками?..

На очередном скользком выступе нога вдруг ушла в сторону. Дашина попыталась удержаться, цепляясь за воздух, но равновесие было потеряно. Она рухнула набок. Железные вёдра с грохотом покатились по склону, драгоценная вода разлилась, тут же превращаясь в лед. Дашина лежала ничком, чувствуя, как холод проникает сквозь одежду, и не могла пошевелиться – от бессилия. Даже плакать уже сил не было. Она просто лежала и смотрела, как последние струйки воды замирают на земле. Вся её работа, весь её тяжкий труд, всё было напрасно. И где же взять силы, чтобы спуститься и начать всё сначала? А впрочем, сколько раз она уже задавала себе это вопрос – не счесть. И как обычно вместо ответа, Дашина просто взяла и встала, и пошла поднимать вёдра и вновь наполнять их водой.

* * *

На кухне тоже не утихала работа. Бутылкина сегодня была вне себя от радости: дети наконец смогут поесть нормальный суп.

– Хороший он всё-таки человек, хоть и взбалмошный, – приговаривала она, помешивая бульон ложкой.

– Конечно, у меня хороший дядя, – подтвердила Зоя. Они с Вадимом сидели в ожидании ужина. Светлову, как солдату в тылу, полагался уменьшенный паёк по сравнению с теми, кто служит на передовой. И всё жё в нём были драгоценнейшие семьдесят пять граммов мяса, о котором обычные жители Ленинграда могли только мечтать. Светлов же поделился ими с Бутылкиной, чтобы она на этом мясе варила детям суп.

– Я себе уже придумала, чего хочу после всего, – сказала Зоя.

– После всего?

– Да, когда всё кончится. Я целое меню составила. Хочу есть каждую неделю разные супы: с картошкой и грибами, щи, перловый. И чтобы на мясном бульоне. А на второе чтобы каждый день разное: котлеты с пюре, котлеты с гречей, или сосиски с пюре. Или манку, и чтобы с маслом и ягодками. С малиной, например. А потом – с вишней. Вот это будет здорово!

– Перестань! – прервал её Вадим. – Я и так еле терплю, а ты тут аппетит набиваешь! Да и глупости всё это.

– Почему глупости?

– Потому что не дожить нам до котлет с кашей и маслом. Даже и не мечтай, – тихо проворчал он.

– Вадим! – окрикнула его Бутылкина.

Она и сама могла понять его настрой. Из-за отсутствия продуктов почти все бытовые разговоры в городе были о еде: где достать, как приготовить, чем детей кормить… Бутылкина ткнула ложкой мелко нарубленную капустную кочерыжку – жёсткая. Впрочем, сварить «хряпу» – как прозвали ленинградцы это блюдо – так, чтобы не пришлось громко хрустеть, пока пережёвываешь, было невозможно. Бутылкина сняла кастрюлю и разлила по тарелкам нехитрый ужин. Как бы то ни было, а сегодня им удастся поесть хотя бы мясо.

– Кушайте, детки, пока горяченький, – сказала она устало.

Вадим схватил тарелку обеими руками, поднёс ко рту и начал жадно пить. Он зажмурился от удовольствия. Тепло наполнило желудок, принося ложное ощущение сытости. Бутылкина только вздохнула, глядя на него с бесконечной жалостью, и погладила по голове.

* * *

На складе царил густой, терпкий запах рыбьего жира. Мартын Иванович, сидя на ящике, с предельной аккуратностью переливал маслянистую жидкость из большой стеклянной колбы в бутылки поменьше. Ему помогал Витька Калюжный. Вдруг, не отрываясь от работы, он спросил:

– Мартын Иванович, а они… животные… они боль чувствуют так же, как мы?

Ветеринар, также не отвлекаясь от дела, ответил:

– Тут как посмотреть, Витька. Физиология, она у всех одинаковая, конечно… Да только я так думаю, что им больнее. Потому что они не могут сказать, где и что у них болит. Пожаловаться не могут. Поэтому моя работа – угадать. Угадать и помочь.

* * *

Колька Светлов натянул шапку на лоб и вышел на вечерний обход территории. Он приглядывался к каждой тени, к каждому движению за решёткой забора – ещё одной клеткой, в которой его удерживали от фронта. Впрочем, как бы ему ни хотелось покинуть тыл, он понимал свой долг: если уж назначали охранять, так охраняй ответственно.

Уже возвращаясь с обхода, он услышал голос.

– Ты умрёшь! Как ты не можешь понять!

Светлов замер, прислушиваясь.

– Вы все умрёте!

Слёзы и ярость звучали в голосе. Светлов на цыпочках обошёл кирпичную перегородку соседнего пустого вольера и заглянул за угол.

Анна стояла на коленях у толстых прутьев тигриной клетки. Она уперлась руками в решётку перед кормушкой, мимо которой ходил туда-сюда тигр.

– Война кончится, я принесу тебе мяса, – кричала Анна, и голос её дрожал. – Обещаю! Клянусь! А сейчас ешь! Ну попробуй же, гад, попробуй хотя бы!

Тигр, некогда могучий, а ныне исхудавший, но всё ещё прекрасный в своей дикой грации зверь, смотрел на Анну горящими в темноте глазами. Недовольно прорычав, он развернулся и ушёл в темный угол вольера, оставив Анну наедине с кормушкой, полной опилок и рыбьего жира.

– Я никуда не уйду! – крикнула она ему вслед, и её крик сорвался в истерику. – Ты у меня будешь есть как миленький! И остальным передай!

Снег под ногой Светлова скрипнул, и Анна обернулась. Она быстро вытерла слёзы рукавом.

– Чего стоишь, матрос?

– Ничего… – пробормотал Светлов, чувствуя, что увидел то, чего не должен был.

– Вот и иди куда шёл. Ничем ты здесь помочь не можешь.

Светлов молча отошёл. Обернувшись через несколько шагов, он увидел, как Анна плакала, стоя у вольера, опёршись спиной на его холодные прутья. Матрос, решив, что и так уж слишком сильно смутил своим присутствием девушку, спешно покинул вольер тигров.

Но он не направился обратно в свою маленькую комнатку спать. Набравшись смелости, Светлов вошёл в бегемотник. В свете одинокой лампочки на большом старом одеяле лежала Красавица. Светлов подошёл ближе к прочной деревянной ограде, отделявшей его от животного – он уже успел отремонтировать её после того, как сам же и сломал, напуганный голосом Красавицы. Теперь же он, чувствуя себя так, будто делает что-то и глупое, и стыдное, обратился к бегемотихе первым.

– Эй!.. Красавица!.. Бегемотиха!.. – позвал он шёпотом.

В ответ раздался только мощный, размеренный храп, похожий на заводящийся мотор трактора. Светлов, чтобы привлечь внимание, слегка толкнул ногой пустое алюминиевое ведро, стоявшее у его ног. Оно звякнуло и покатилось по полу, ткнув в нос дремлющего зверя.

Красавица вздрогнула всем своим телом, подняла тяжёлую голову и уставилась на матроса сонным, но уже немало раздражённым взглядом.

– Шальной, что ли? – раздался низкий, сонный голос. – Никакой в тебе деликатности, матрос.

– Извиняюсь, я нечаянно… – заторопился Светлов. – Я это… спросить хотел.

– В контузию поверил? – в её тоне слышалась откровенная насмешка.

– Ну… временно! – сдался он. – Просто дело срочное… Тут хищник один в зоосаде рычит от голода, сволочь, а есть не хочет, ну ни в какую! Как накормить? Вы ж, небось, друг друга лучше понимаете. Всё-таки одного, э-э-э… царства? Семейства? Ну ты поняла, ближе вы друг к другу, чем мы к вам!

Красавица фыркнула.

– Ну и к тому же баба ты вроде не глупая…

– Какой же ты галантный, Светлов. У тебя, наверное, от самок отбоя нет?

– Ну, так… – Светлов смутился от вопроса. Прямо скажем: он не привык обсуждать дела своего личного фронта с бегемотами.

– Ну так и подумай… – продолжила она с прежней неторопливостью. – Какая самка ценнее: та, что сама после танцев дожидается, да в окно стучится, или та, за которой… поохотиться надо?

Светлов задумался.

– Ну, та, что сама, с ней, конечно, проще… – начал было он.

– Не охотник ты, а лентяй. Думай, Светлов! – рявкнула Красавица, и от её голоса, казалось, задрожали стены. – Не проще, а ценнее! Они ж хищники!

В его голове, наконец, что-то щёлкнуло: «Охота! Инстинкты!»

– Спасибо! – выпалил он и, не теряя ни секунды, развернулся и буквально вылетел из бегемотника.

– Пожалуйста… самец! – донеслась до него брошенная вслед насмешка Красавицы.

Пробегая мимо вольера тигра, Светлов, не раздумывая, вытащил оттуда корыто с не тронутым кормом.

– Прости, полосатый! – крикнул он и побежал дальше. – Зато будет вкуснее.

На складе Калюжный спал крепким сном. Впрочем, Светлова это нисколько не смущало: бросив корыто на пол, он разбудил товарища тычком в бок.

– Витя, ты шить умеешь?

Калюжный открыл заспанные глаза и несколько секунд глупо глядел на Светлова, явно не понимая, что происходит.

– Давай потом… – прохрипел он и попытался перевернуться.

– Потом поздно будет! – Светлов одним решительным движением сдёрнул с него одеяло, а сам направился к стеллажу, где лежали аккуратно сложенные шкурки кроликов. Он сгрёб несколько штук в охапку. – Вставай, нужна твоя помощь. Иголка, нитки, вот это всё. Мы будем инстинкты будить!

Последнюю фразу он произнёс, высоко подняв над головой шкурки зайцев, словно великий трофей или кубок победителя.

Утро следующего дня застало у вольера тигра необычную картину. Светлов держал в руках готовую приманку: шкурку кролика, аккуратно набитую тем самым кормом из корыта, и зашитую грубыми, но крепкими стежками. Изделие напоминало то ли настоящего кролика, то ли мягкую детскую игрушку.

Калюжный сосредоточенно заканчивал работу над вторым экземпляром, затягивая швы.

– А ты, я смотрю, втянулся, – заметил он, искоса поглядывая на сияющее лицо Светлова.

Тот пожал плечами.

– Живые всё-таки твари… – тихо сказал он. – Жалко их.

Светлов привязал готовую приманку к длинной прочной ветке и, переглянувшись с Калюжным, осторожно закинул её через решётку внутрь вольера. Она упала на снег в нескольких метрах от тигра.

Тигр, дремавший в дальнем углу, мгновенно насторожился. Он поднял голову, принюхался. Медленно и осторожно приблизился к кролику, но дальше обнюхиваний дело не зашло. Тигр не решался хватать добычу.

– А если вот так? – прошептал Светлов и, взявшись за другой конец ветки, дёрнул её на себя.

«Кролик» подпрыгнул, словно убегая от тигра. Этого было достаточно: тигр, словно вспомнив свою охотничью природу и давно забытый азарт погони, бросился на приманку. Светлов дёрнул ещё раз, заставляя приманку «убегать». И тогда тигр по-настоящему «проснулся». Один прыжок – и мощные лапы прижали добычу к земле. Потом зубы вонзились в шкуру, разорвали грубые швы. С грозным рычанием тигр начал есть свою добычу.

– Ест, родной, уплетает за обе щеки! – не сдержал восторга Светлов, уже закидывая вторую тушку. – А ты говорил: ничего не получи…

Из-за угла здания, с вёдрами в руках, вышли Анна и Мартын Иванович. Они застыли на месте, наблюдая за происходящим. Их взгляд перебегал с жующего тигра на самодельные приманки, с сияющего Светлова на сонного Калюжного.

– Ест! – прошептала Анна с невероятным облегчением. – Мартын Иванович, и вправду ест!

Ветеринар, подвинув очки с кончика носа ближе к глазам, внимательно наблюдал за тигром. Наконец, лицо его расплылось в счастливой улыбке.

– Получается, обманули? – сказал он. – Ура! Вот же смекалка солдатская!

Анна стояла, не зная, что сказать. А потом вдруг набросилась на Светлова с объятиями.

– Товарищ командир, – выпустив Светлова, Анна протянула ему руку, словно опомнившись. – Ленинградский зоологический сад выражает вам огромную благодарность. Я лично… мы вам выражаем… Я вам очень признательна, Николай. Спасибо.

Светлов, растерянный и покрасневший, вытер ладонь о ватник и аккуратно пожал руку Анны.

– Я зашивал… – мрачно напомнил Калюжный.

– Как же вам такое в голову пришло? – спросил Мартын, всё ещё не веря своим глазам.

Светлов снова пожал плечами.

– Контузия… – сказал он с наигранной беззаботностью и постучал себя кулаком по голове. – Чего теперь туда только не лезет.

Анна рассмеялась, ей вторил и Мартын, и сам Светлов. Только усталый Калюжный мрачно поглядел на счастливую компанию, а затем, ещё более мрачно, на самого тигра.

* * *

Продолжился обычный день зоосада, но его сотрудники теперь были наполнены нежданной надеждой и энергией.

На кухне Анна, сидя между Зойкой и Вадимом, показывала им, как правильно набивать и зашивать шкурки кроликов. Вадим наполнял их кашей из опилок, а Зойка, высунув язык от сосредоточения, пыталась повторить аккуратные стежки Анны.

В бегемотнике Дашина, сидя на полу, с тихой, победоносной улыбкой тащила на себя верёвку, к другому концу которой было привязано корыто с едой. Красавица, пусть и пыхтела, но все же медленно шла за уползающей миской, выполняя свою норму по движению на день. Её инстинкты тоже требовали броситься в погоню за уползающей добычей.

Днем работники позволили себе немного отдыха. Анна и Мартын вывели на прогулку маленького и страшно милого пони по кличке Цезарь. На спину посадили Вадима и Зойку и повели кататься по зоосаду.

Позже, в тот же день Светлов вызвался помочь Анне с водой. Они вместе шли к реке, каждый тащил за собой санки с пустыми вёдрами. Санки очень быстро стали главным атрибутом Ленинградской улицы в годы блокады. За водой ведь ходили не только сотрудники зоосада, вода нужна была всем, а канализация не работала. Уставшие люди тащили к каналам Невы сани, чтобы хоть как-то облегчить свой нелёгкий быт и не нести ведра на собственных плечах.

– Родился и вырос в деревне Пулково, здесь недалеко, – рассказывал о себе Светлов. – Моих в живых уже нет… а в деревне сейчас немцы.

– А мой дом через две улицы отсюда, – ответила Анна. – Тоже пока пустует. Все уехали к тётке в Башкирию ещё в самом начале… Успели.

– А вы что же?.. – начал Светлов и тут же спохватился. – Ну, в принципе, я догадываюсь…

Они переглянулись и улыбнулись друг другу.

– Расскажите о себе побольше! Я же должен знать, кого охраняю! – весело поинтересовался Светлов.

– Вообще я из цирковой семьи, – со смущением начала Анна. – Долгое время дрессировала животных. При зоосаде до войны был театр зверей, и я перевелась сюда работать. У нас были очень весёлые и сложные представления. А вы были когда-нибудь в цирке?

– Не помню, если честно.

У берега их уже ждал знакомый зенитный расчёт. Из-за мешков выглянул зенитчик Мишка.

– Здравия желаем труженикам зоосада! – крикнул он, стараясь звучать бодро и безмятежно. – Как там лампочка? Фурычит? Или ещё подкинуть?

– Фурычит! – крикнула в ответ Анна. – Спасибо Рыкову передай, хоть что-то полезное сделал.

Она слегка усмехнулась. А вот Мишка от её слов погрустнел. Вся его напускная весёлость улетучилась.

– А он сам всё видит, – тихо сказал он и поднял глаза наверх.

Анна последовала за его взглядом и замерла. На дуле зенитного орудия висели те самые большие, красные с зелёными ромбиками рукавицы Петьки Рыкова.

У Анны подкосились ноги. Светлов подхватил ее и усадил на санки.

– За соседними партами сидели. На архитектора учился… – прошептала она сама себе, снимая платок и расстёгивая ворот телогрейки, будто ей не хватало воздуха.

– Хороший парень был, – тихо сказал Светлов, глядя на алеющие на сером металле рукавицы. – Он погиб за родину. За Ленинград.

– Кто-то за всё это должен ответить… Если не перед людьми, то уж перед Богом…

– У них другой Бог, – мрачно ответил Светлов. – Он им не запрещает.

– Значит, нам и его придётся одолеть, – решительно сказала Анна.

Она вдруг быстро встала: усталость словно рукой сняло. Она подхватила вёдра и твёрдым шагом направилась к проруби, где уже толпились другие ленинградцы.

– Люди добрые. Мне для животных! – сказала она громко.